Первый период: обыграй меня

Двадцать девятое апреля «...Но хочешь ли ты этого, Планета? Потому что я знаю — да. Знаю, что ты не виновата в том, что соврала. И ты должна знать это, как знаю это я. Прости, если я говорю слишком прямо: «Ты нужна мне». Но мне плевать. Я не боюсь любви. Только не к тебе. Потому что когда тебя рядом нет, я становлюсь слабым. Уродливым внутри. Я перестаю жить и просто существую. Но разве это так плохо — что ты делаешь меня сильным? Настоящим? Живым? Я знаю, я не мужчина твоей мечты. Но я хочу им быть. Хочу стать лучше для тебя. Потому что ты достойна всего. Ты всегда будешь моим первым выбором. Моим приоритетом. Моей первой и последней любовью. Потому что никто и никогда не займет твое место. Я прожил бы тысячи жизней во всех возможных вселенных. Но только рядом с тобой. Потому что Ночь без Планеты — всего лишь тьма. С Планетой она становится бесконечной. Но даже этой бесконечности мне будет мало. И если однажды ты все же оглянешься назад — я буду там. Всегда.

Прощай.

Я тебя прощаю.

— Д.»

Я перечитываю небольшую стопку листов бумаги уже в двадцать первый раз за последний час. Ее края мятые, как и все мое сердце. Кое-где неровные, словно кто-то провел ногтями по мягкой поверхности. И я не могу вспомнить — это мои слезы или его сделали бумагу такой хрупкой. И все же сейчас его слова кажутся другими. Живыми. Осязаемыми. Может, потому что они больше не витают в воздухе — они застыли чернилами на бумаге. Может, потому что теперь у них есть форма, вес, дыхание. Он поделился со мной не просто мыслями, а тем, что хранил глубже всего — чувствами. Той правдой, которой я боялась даже коснуться. То, как он видел нас двоих с самого первого дня. Я читаю и будто чувствую, как что-то ломается внутри. Боль не только на сердце, но и во всем теле — словно каждое его слово оставляет синяк на коже. Сердце сжимается так сильно, что я не могу сделать вдох, а в груди будто что-то рвется, чтобы сдержать этот поток. Весенний ливень за окном Бостона бьет по стеклам, громко, яростно, и я думаю, что он плачет вместе со мной. С каждым ударом капель о стекло мне все труднее сдерживать собственный крик. Но я сказала, что мы были фальшивыми. Что все между нами — игра, сделка ради наших карьер. Я назвала ложью то, что всегда было самым настоящим. Когда он просил меня быть честной, я обманула его. Я испугалась. Спряталась за чужими словами, вместо того чтобы сказать: да, я люблю тебя, и это пугает меня до чертиков. Просто... как я могла поверить в то, что я могу быть для кого-то первым выбором? Как, если мой отец бросил нас, когда мне было одиннадцать? Он завел новую семью, новых детей, а меня возвращал в свою жизнь только для того, чтобы повторять, что со мной что-то не так. Что я должна исправиться. Если даже моя мама сбежала в другую страну строить личное счастье и оставила меня в тишине, где мне пришлось учиться быть сильной самой? Если мои младшие брат и сестра до сих пор ненавидят меня, и все мои попытки наладить с ними общение разбивались о стену равнодушия? Если мой бывший, с которым я провела семь лет, просил меня измениться. Стать тише. Стать другой. И в конце концов он ушел. Просто ушел, чтобы обручиться с девушкой, которую знал три месяца. Разве это не доказательство того, что я не могу быть ничьим первым выбором? Эти мысли вгрызаются в меня, как ржавые зубья. Психологическая арифметика: если все уходят, значит, я — причина. Если никто не выбирает, значит, я не достойна. Логика железная, только сердце рвется в клочья от ее холодной правды. И все же я хочу быть чьим-то первым выбором. Это все, о чем я мечтала всю свою жизнь. И сейчас я сама отказываюсь от того, о чем всегда молила. Потому что думаю, что недостойна. Но Джордан тоже так думает о себе. Он считает, что он слишком или недостаточен. Но... это все ложь. Такая же, как и моя. И я должна сказать ему это. Прямо сейчас. Я подрываюсь с пола у входной двери, куда час назад упал конверт с его признанием. Я еще в пижаме — чертовых рождественских штанах в красную клетку и растянутом теплом свитере. Накидываю черное пальто, ноги в кроссовки, ключи от машины хватаю в последний момент. Сердце бьется так, будто оно готово пробить мне грудную клетку, но впервые за долгое время я не пытаюсь его сдерживать. Холодные капли дождя успевают намочить волосы, несколько прядей липнут к лицу, пока я добираюсь до машины на углу дома. Кожа щиплет от сырости, но мне все равно. Адреналин пульсирует в венах, когда я вставляю ключ в замок зажигания. Двигатель вздрагивает и оживает, и в этот момент мне кажется, что он дышит вместе со мной. Машина в порядке после аварии, я уже водила ее по городу, но страх скользкой дороги и дождя ничто по сравнению с хаосом в моей голове. Я выезжаю из квартала, и дорога уводит меня в сторону пригорода, где среди старых дубов и идеально подстриженных газонов живет Джордан. Мысли о том, что скажу ему, накатывают волной. Слов будет мало. Какими бы красивыми они ни были, их никогда не хватит, чтобы вместить то, что я чувствую. Даже если он простил меня и ту ложь, за которую я до сих пор жгу себя изнутри — я сама этого не сделала. Но впервые в жизни мне будто не страшно быть отвергнутой. Пусть он посмотрит на меня, как на сумасшедшую. Пусть рассмеется мне в лицо. Я приму это. Мне просто нужно, чтобы он знал правду. Ту самую, которую я слишком долго держала взаперти. Ливень усиливается, когда я сворачиваю на трассу через лес. Бостон позади, а впереди зеленые кроны, которые в конце апреля еще хрупкие, светлые, но дождь делает их тяжелыми и набухшими от влаги. Часы показывают семь утра, но серое небо превращает этот час в вечный сумрак. Дорога узкая, и лес подступает к обочине так близко, будто я лечу по туннелю из мокрых ветвей. Я тянусь к телефону — пальцы скользят по экрану — и снова набираю его номер. Гудок. Второй, третий... и равнодушный голос женщины сообщает, что телефон Джордана выключен. Дома сменяются один за другим — дорогие, ухоженные, с одинаковыми каменными дорожками и идеально ровными кустами. Чем ближе я к его дому, тем сильнее сжимается сердце. Но за три дома до поворота моя машина взвывает — на панели загорается уведомление о пробитом колесе. Звук такой резкий, что я на секунду подскакиваю на сиденье. Будто весь мир сговорился против меня: утроенные пробки, бесконечный дождь, теперь еще и эта чертова машина. Раньше я бы восприняла это как знак. Повернула бы назад. Дала мозгу составить список причин, почему мне лучше не ехать к нему. Но не сегодня. Сегодня впервые я чувствую — я на своем пути. И ничто — даже сдутое колесо — не остановит меня. Я выкатываюсь на подъездную дорожку, не заглушая двигатель. Все тело напряжено, мышцы ноют, сердце колотится так, что вибрация отдается в руках на руле. Но я все равно открываю дверь. Ноги скользят по мокрым камням, пальто липнет к спине, но я иду вперед. К его дому. К двери, которая сейчас кажется чужой, будто я никогда здесь не была. Я тянусь к звонку, но рука дрожит. Вместо этого кулак стучит по дереву. Громко. Отчаянно. И... ничего. Ни шагов. Ни лая Далласа. Только ливень, обрушившийся за моей спиной, и рваный ритм моего дыхания. — Черт, — выдыхаю я и тянусь за телефоном в кармане пальто. — Я... я должна все исправить. Набираю снова. Несколько гудков — и тот же чертов голос: «Абонент недоступен». Мое волнение только усиливается, но даже этого недостаточно, чтобы заставить меня отступить. Я слишком далеко зашла. Шум мотора сбоку заставляет меня обернуться. С соседней подъездной дорожки выезжает спортивная машина. Я узнаю ее даже сквозь дождь. Винс. — Нова? — он хмурится, собираясь выйти из машины. — Ты знаешь, где Джордан?! — кричу я, перекрикивая ливень, с другой стороны его машины. — У нас самолет через два часа, — Винс проверяет телефон, его волосы уже мокрые, лоб в каплях, — наверное, повез Далласа к родителям и... — Спасибо, — обрываю я его, делая шаг назад, давая проехать. — Что случилось, Нова? Ты в порядке? — голос серьезный, настороженный. — Да, — машинально киваю я, лихорадочно прикидывая, успею ли сделать что-нибудь глупое и импульсивное. — И... извини, что была плохим другом. Винс выходит из машины, но держится на расстоянии, слишком хорошо зная меня, чтобы подойти ближе. Его плечи напряжены, в глазах забота. Но он ждет, дает мне пространство. — Я всегда вас отталкивала, потому что боялась, что вы первые сделаете это, когда узнаете меня слишком хорошо, — слова вырываются из меня быстрее, чем я успеваю подумать. Я вижу, как его плечи немного опускаются от облегчения. — Только вот вы всегда знали меня. И все равно не сделали этого. В отличие от меня. И мне жаль. Он открывает рот, но я перебиваю. — Нет, Винс, — хмыкаю, сглатывая ком в горле. — Это правда, и ты знаешь это. Эта мысль гремит во мне, как гром. Я столько лет держала ее внутри: я отталкивала всех, потому что думала, что меня оставят первой. Это было моим способом выживания. — Но я больше этого не хочу. — Мой голос срывается, но я не пытаюсь это скрыть. — Я люблю тебя. Люблю Харпер. А еще я люблю Джордана. И мне нужно сказать ему об этом. Я разворачиваюсь, выдыхаю глубоко, как перед прыжком в ледяную воду, и бегу. Пять кварталов. Всего пять кварталов. Если повезет — застану его у родителей. Если нет — вернусь домой, возьму паспорт и полечу к нему. В любую точку мира. Сделаю все, что угодно. Лишь бы все исправить. Потому что я хочу за него бороться точно так же, как он делает это для меня. Но дождь сбивает дыхание, слепит глаза из-за чего плывут линзы, капли больно ударяют по щекам, будто наказывают за каждую мою ошибку. Сердце гремит в груди громче раскатов грома, а ноги сами несут меня вперед, будто если я остановлюсь хоть на секунду — он уйдет навсегда. Паника сжимает горло: я опоздаю, он не поверит мне, и это будет моя вина. И все же я бегу. Бегу, потому что это Джордан. И пять кварталов тянутся вечностью. Легкие рвутся от нехватки воздуха, кроссовки скользят по мокрому асфальту, дыхание сбивается в хрип. Но я не сворачиваю. Не позволяю себе. Каждое мгновение кажется решающим, и я готова отдать все, лишь бы успеть. Когда я наконец вижу дом его родителей, мир будто останавливается. И именно в этот момент дверь открывается, и он выходит. Только вот Найт... сломленный. Выглядит так, как я себя чувствую внутри. Его волосы в привычном мокром хаосе, на скуле свежая рана, под глазами тени бессонных ночей. На нем мешковатый спортивный костюм и кожаный бомбер, но вид у него такой, будто его физически нет здесь. — Джордан? Он поднимает на меня глаза — и в них столько боли, что я едва не падаю от тяжести собственного сердца. Столько боли, которую причинила я. Ком в горле становится непереносимым, и на секунду я жалею, что оказалась здесь. — Планета? — его голос почти ломается. — Что ты здесь делаешь? — Я... — слова, которые я так тщательно готовила, рассыпаются в пыль, — мне жаль, Джордан. Ты прав. Ты не мужчина моей мечты. Он порывисто делает шаг вперед, в самый ливень, но останавливает себя на полпути, словно что-то внутри удерживает его. — Потому что правда в том, — выдыхаю я, выбирая наконец быть честной с ним, с собой, — что о таком, как ты, я даже мечтать не могла. Я всегда думала, что мечты должны быть смиренными. Что такие люди, как Джордан, не для таких, как я. Но сейчас я понимаю — он был больше, чем мечта. Он был правдой, в которую я боялась поверить. — Я сплошной хаос. Много болтаю. Слишком громко смеюсь. И большую часть своей жизни я ненавидела себя за это. Я ненавидела себя за каждую эмоцию, которая вырывалась слишком резко. За то, что я никогда не умела быть «идеальной». Но... я впервые почувствовала, что это — не недостатки. Это просто я. Потому что в моей жизни появился ты. — Планета, я... — Нет, — грудь сдавливает так сильно, что дыхание рвется изнутри. Я перебиваю его, потому что боюсь, что он оттолкнет меня, а я так и не скажу ему самого главного. — Ты должен это знать, Джордан. Мое тело дрожит — не только от холода, но и от страха. Пальцы сжимаются до боли, сердце колотится так, будто хочет вырваться наружу. — Ты должен знать, что ты лучший человек в моей жизни. И я устала бояться. Устала убегать и проверять людей на прочность. Устала додумывать за них и дрожать от их мнения обо мне. Потому что сейчас — в шуме ливня, в порывах ветра, в глухих раскатах грома — это все не имеет никакого значения. Мир будто сжимается, оставляя только нас. Нас и эту правду, которую уже невозможно утаить. — Потому что единственное, что я теперь боюсь потерять — это ты, Джордан, и... — я больше не могу сдерживаться, слезы текут по щекам, а Джордан делает медленный шаг ко мне, — я так виновата перед тобой. Я соврала, когда единственное, что ты просил от меня — быть честной. И я ненавижу себя за это. Моя вина сжирает меня изнутри. Я чувствую ее в каждом нерве, в каждом ударе сердца. Я сама сломала то, что было самым настоящим в моей жизни. — Я знаю, что это было эгоистично — прийти сюда снова, но я должна тебе сказать... — голос дрожит, и я замираю, когда он приближается, — я люблю тебя, Джордан Найт. Люблю так, что это разрывает меня изнутри. Люблю до боли, до безумия, до полного самоуничтожения. И это единственная правда, в которой я уверена... Но я пойму, если ты не захочешь быть со мной... — я выдыхаю, ощущая, как тяжесть слетает с плеч, — Просто... ты должен знать правду. Но он молчит. И эта тишина разрывает меня изнутри, как будто каждое мгновение тянется вечностью. Я слышу только свой бешеный стук сердца и дождь, который неумолимо стекает по нам обоим, и все внутри сжимается от ужаса — вдруг он уйдет, так и не сказав ни слова. — Я не виню тебя, Планета, — наконец шепчет он, делая последний шаг ко мне. Мое сердце взрывается болью и надеждой одновременно. — Я понимаю, почему ты сделала это. Я моргаю сквозь дождь, едва удерживая себя на ногах. Если он понимает, значит, все еще есть шанс. Может быть, я не окончательно разрушила нас. Его. — И я не хочу, чтобы ты ненавидела себя за это, — его голос почти умоляет, и от этого я хочу плакать еще сильнее. — Потому что благодаря этому ты теперь уверена в том, что чувствуешь ко мне. Уверена. Да. Я впервые в жизни не сомневаюсь. Не перебираю варианты, не ищу подвох. Я просто знаю: все, что я хочу — это он. Только он. — И моя правда в том, — его взгляд меняется, становится таким, что у меня перехватывает дыхание, — что я люблю тебя. Любовь в его словах накрывает меня с головой, будто волна, от которой невозможно спрятаться. Я почти теряю равновесие, когда он слишком осторожно берет меня за руки, словно я могу разбиться, если он будет держать крепче. — Я люблю тебя, когда ты моя Планета. Слишком много говоришь и слишком громко смеешься, — его пальцы скользят вверх к моей спине, и по коже пробегает дрожь. — Я люблю тебя, когда ты моя Нова. Уверенная, дерзкая, колкая. — Его ладони поднимаются к моему лицу, и я вцепляюсь в него, боясь упасть. — Я люблю тебя разбитую, но никогда не сломанную. Люблю тебя веселой и плачущей. Люблю тебя в чертовски сексуальном платье и в самом уродском свитере на свете. Мои колени подкашиваются. Я всегда думала, что меня невозможно любить целиком, всю, со всеми противоречиями и ранами. Но он видит меня такой и все равно выбирает. Снова. Всегда. — Я просто люблю тебя за тебя, Нова. И он целует меня. Горячо, отчаянно, будто это поцелуй всей его жизни. Мой идеальный мужчина, о котором я даже мечтать не могла, целует меня так, словно я — его мечта. Под ливнем. Ранним утром. И впервые в жизни я боюсь, но все равно делаю этот шаг. — Я люблю тебя, Джордан, — выдыхаю прямо ему в губы. — Я люблю тебя, Нова. — В его голосе столько тепла, что я задыхаюсь сильнее, когда он заправляет мокрую прядь волос мне за ухо, — И, как твой самый настоящий парень, я очень прошу тебя зайти в дом пока ты не заболела. Я смеюсь, чуть отстраняясь от него и... позади, в дверях дома, вижу его семью. Тереза, не в силах сдержать слезы, вжимается в грудь Сэта, а он гладит ее по спине так, словно может забрать ее боль себе. Глаза Лавли блестят, но она не отрываясь смотрит на нас, и Финн с мягкой улыбкой кладет ей руку на плечо, показывая, что она не одна. Бекки, конечно, морщится, будто наши признания — худшее зрелище в ее жизни, но даже ее наигранное детское недовольство кажется живым, домашним, теплым. И в этот момент я понимаю, как все это правильно. По-настоящему. То, о чем я всегда мечтала, даже не осознавая этого. Эти люди — семья Джордана, но они стали и моей. Они принимали меня, когда моя собственная семья закрывала двери. Они заботились обо мне так, как я никто другой. Поддерживали в моменты, когда я рушилась. Любили меня даже в те моменты, когда я сама себя ненавидела. Потому что... семья — не всегда про кровь. Она про то, кого ты держишь рядом, даже когда все рушится. Про то, кого ты называешь своим домом, потому что дом — не стены, а люди. Семья — это про выбор. И я безумно рада, что свой — я сделала правильно.