Хороший мальчик

С детства Уилсон знал, что нужно быть хорошим мальчиком — вежливым, добрым и щедрым. Делиться сладостями и игрушками, прощать обиды и не обращать внимания на дураков. Таких детей любят родители и хвалят учителя в школе. У таких много друзей во дворе. Если всё делать по правилам, проблем не будет. Став взрослым, он понял, как жестоко его наебали. Нет, в основном-то формула работала, но это с адекватными людьми. А в окружении Уилсона был человек, не попадающий под это определение. Дурак, не обращать внимания на которого — не получалось. К сожалению, этот человек был его лучшим другом. И по злой иронии судьбы в этого дурака Уилсон был влюблён долгие годы. Как его угораздило, вопрос на миллион, конечно. По всем признакам он должен был обходить доктора Грегори Хауса по огромной дуге, настолько они были разными. Хаус, казалось, отрицал саму концепцию взаимоуважения, порядочности и личных границ. Особенно личных границ и особенно в общении с Уилсоном. Рамки дружбы, которые они однажды (не однажды) обсудили, трещали под катком отвратительного, деструктивного, но вместе с тем непреодолимого обаяния, которое источал этот хромой наглец. Сожранные бутерброды, запущенные в голову бумажки и удалённые сообщения на автоответчике — это ещё были цветочки. Ему ничего не стоило шлёпнуть Уилсона по заду, послать воздушный поцелуй или прошептать прямо на ухо, опаляя мочку горячим дыханием: «Ну-ну, не сердись. Ты же хороший мальчик, Джимми». Такая форма имени была запрещёнкой. Уилсон никогда не показывал, как его мурашит каждый раз от звонких согласных, произносимых Хаусом с нескрываемым удовольствием; но тот, похоже, знал и так. И это всё — в больнице, при коллегах и пациентах. Увидев это безобразие впервые, Чейз подавился кофе, Форман выпучил и без того огромные глаза, а Кэмерон лишь усмехнулась и сказала, что давно догадывалась. О чём она там, блять, догадывалась? Между ними не было ничего, кроме дурацких подъёбок на радость больному самолюбию эгоистичного засранца. А ведь Уилсон хотел. Очень хотел, чтобы за жестами, многократно превышающими дружеские, стояло нечто большее. Чтобы Хаус показал свои истинные чувства — если они, конечно, были. Если этот долбанный психопат вообще был способен испытывать чувства. Чтобы поцелуи не путешествовали по воздуху, а приземлялись точно по назначению в отведённые для этого места. Чтобы однажды Хаус, задержав руку на талии дольше положенного, не отстранился, оценивая ущерб от своей бестактности, а продолжил… и кончил. Во всех смыслах слова. Хлопнула входная дверь, выдернув из размышлений. Уилсон вздрогнул и быстро убрал футляр с новеньким чёрным Стратокастером в дальний угол шкафа. — Куда ты пропал? — спросил Хаус с порога, не здороваясь. Безобразное воспитание, конечно. — Я думал, мы вместе поедем домой. И снова эти собственнические нотки в голосе, эти вопросы, напоминающие предъявы ревнивого мужа. Уилсон ненавидел себя за то, что каждый раз пытался разглядеть за ними нечто большее, чем каприз абьюзера, желающего, чтобы жизнь текла согласно его плану. — И тебе добрый вечер, Хаус. — Вечер такой же добрый, как дежурный чёрт в регистратуре преисподней. — Что с настроением? Кадди опять заставила работать? — Не нужно этого сарказма, Джимми. Он не идёт тебе. Так почему ты меня не дождался? Уилсон вздохнул. Он терпеть не мог врать и не умел этого делать. Но в данном случае, во-первых, Хаус слишком охуел, а во-вторых, правду было говорить нельзя. — Встречался с Джулией. С каких пор я должен перед тобой отчитываться? — Нет, не встречался. А обманывать — нехорошо. Что?.. — Не понял? — Я звонил всем твоим бывшим жёнам. Никто из них не видел и не слышал тебя сегодня. Как оказалось, Хаус охуел ещё сильнее, чем предполагалось изначально. — Зачем звонить моим бывшим?! Тот посмотрел, как на идиота. — Чтобы узнать, не с ними ли ты, разумеется. Спрошу ещё раз: где ты был? — Это допрос? — Ну что ты. Просто дружеский интерес. Я же переживаю за тебя, Джимми, — опять негодник прихромал слишком близко. Между ними оставалось меньше метра, а ведь квартира — его квартира, в которую Уилсон переехал после нового развода — вполне позволяла общаться с достаточного расстояния. — Мне бы хотелось, чтобы личное оставалось личным, — осадил его Уилсон. Точнее, попытался осадить — в очередной раз — и, разумеется, безуспешно. — О, а вот это уже интересно. У тебя было свидание? Уилсон уже давно не ходил на свидания. Если честно, мысль кого-то пригласить даже не приходила в голову. Если ещё честнее, причиной монашеского образа жизни не в последнюю очередь являлся стоящий перед ним человек. — С чего ты взял? — С кем? — естественно, Хаус проигнорировал вопрос. — Дай угадаю. С той блондиночкой из операционной, которая строила тебе глазки в столовой? — Никто не строил мне глазки, — смутился Уилсон, чувствуя, что краснеет. — Ещё как строила. Я, кстати, сказал заведующему отделением интенсивной терапии, что видел её без халата в палате коматозника. Ну вот, не хватало ещё вмешивать в эти нездоровые разборки постороннюю девушку! — У неё будут проблемы! Зачем ты её оклеветал? — Я не клеветал, это чистая правда. Правила одни для всех, если не хочет соблюдать — пусть ищет другую работу. Торгует сэндвичами на вокзале, например. Кстати, — Хаус подковылял к холодильнику, достал один из бутербродов — его, Уилсона, бутербродов! — сорвал упаковку со стикером и с наслаждением откусил. Уилсон почувствовал, как в жилах закипает кровь. Он сотни раз клялся себе не вестись на уловки Хауса, имеющие целью вывести его из себя, и неизменно проигрывал в этой борьбе. — Это был мой бутерброд! — Конефно, — ответил тот с набитым ртом. — Я фе не идиот, фтобы есть свои бутерброды. Твои горафдо вкуснее. Час от часу не легче. Теперь он избрал грубую лесть. От этих американских горок Уилсон почувствовал лёгкое головокружение. — Чушь. Мы оба знаем, что я не умею готовить. — Не наговаривай на себя, Джимми. Ты хороший сэндвич-мейкер. И мальчик тоже хороший. Он сказал «лёгкое»? Определённо неподходящее слово. Перед глазами помутнело, а внизу живота начал скручиваться узел. И это было очень плохо. — Меня… раздражает, когда ты меня так называешь. На самом деле — возбуждает, но гадкому манипулятору об этом знать необязательно. — Я знаю, — самодовольно заявил нахал. — Но не переводи тему, что насчёт свидания? Это была та старая подружка, из-за которой ты опрокинул меня с монстр-траками? Уилсон устало прикрыл глаза. — Ты никогда не простишь мне тот случай. Он и сам его себе не простил. Единственный раз, когда Хаус пытался сделать что-то хорошее для него, для их… дружбы, он не смог отменить свои планы. Точнее, намеренно не стал этого делать, чтобы окончательно не превратиться во влюблённую нищенку, которая бежит за своим крашем по первому зову. — Ещё бы. Я хотел порадовать тебя, а ты променял меня на какую-то девицу и обломал в лучших чувствах. Не принимать эгоизм за ревность, не питать напрасных надежд, не таять от слов, за которыми ничего не стоит… А-а-а! Глубокий вдох — выдох. — Ну извини, такие вещи надо согласовывать заранее. Ты же не думаешь о том, что у других людей могут быть свои планы. Возможно, ты не в курсе, но мир не вертится вокруг тебя, Хаус. Если бы это ещё было правдой. — Уверен? — тот приблизился и провёл тростью по штанине. Беспардонный жест вызвал новый прилив ярости — и крови к причинному месту. — А может, всё-таки есть один маленький мир, центром которого являюсь я? — Ещё раз так сделаешь, и я засуну эту палку тебе в задницу, — предупредил Уилсон, теряя контроль. — Я предпочёл бы кое-что другое, Джимми. Невероятно… Невозможно. Невыносимо! — Клянусь, если не прекратишь надо мной издеваться, я не посмотрю, что ты инвалид, и ударю тебя. Кулаки действительно чесались так, что рисковали выйти из-под управления. — Не ударишь. Ты ведь хороший мальчик. Уилсон сосчитал до десяти в очередной попытке успокоиться. Помогало хреново. — Давай начистоту. Чего ты добиваешься? Чего, мать твою за ногу, хочешь?! — Сказать тебе честно? — Конечно. — Уверен, что готов это услышать? — Более чем. — Я хочу, чтобы ты наконец убрался с этого дивана. Уилсон отшатнулся, словно от оплеухи. Вот оно что. Как же всё было просто. Он выдумывал какие-то скрытые смыслы, выискивал несуществующие доказательства особенного отношения, а правда оказалась банальной и жестокой. — Я раздражаю тебя? Я мешаю тебе? Ты хочешь, чтобы я съехал? Так давно бы сказал! Хаус вздохнул, как человек, которому приходится многое терпеть. — Какой же ты идиот, Джимми, — выдохнул он прямо в губы Уилсону, посылая волну мурашек вдоль позвоночника, а затем подковылял к дивану, взял подушку и перебросил на свою кровать. Та же участь постигла и одеяло. — Теперь понятно, мистер Догадливость? На самом деле было не очень понятно. То есть, конечно, главное Уилсон осознал: в этой квартире ему не рады и пора валить. Но оставались вопросы, для чего Хаусу дополнительная подушка и особенно — ещё одно одеяло. Его же и так 24/7 грела ненависть к человечеству. Впрочем, это было его дело. И почему Уилсона назвали идиотом — хотя это, скорее всего, был риторический вопрос. А главное — зачем было скрывать информацию о хорошем варианте съёмной квартиры для Уилсона, если Хаус хотел от него избавиться. Но это всё, наверное, совсем не важные детали. — Что ж непонятного, — ответил Уилсон замогильным голосом. Он подошёл к шкафу, раскрыл обе дверцы и стал кидать одежду на диван. — А что ты делаешь? — спросил Хаус с искренним недоумением. Уилсон удостоил его полным презрения взглядом. — Ты не только хромой, но ещё и слепой? — Вероятно, ещё и тупой, потому что хоть убей не понимаю, зачем ты вытаскиваешь грёбанные вещи. Обида росла в душе, подобно грозовому облаку. Зачем Хаус его доводит?! — Ты недвусмысленно дал мне понять, чтобы я очистил помещение. — Я не имел в виду ничего подобного. Уилсон застыл с ворохом рубашек в руках. — Провериться не хочешь? У тебя явно проблемы с памятью. Ты пять минут назад сказал мне, чтобы я убирался с этого дивана! — Потому что тебе будет удобней на моей кровати. Раньше Уилсон не до конца понимал значение выражения «огрели обухом по голове». Оно казалось неуместным преувеличением в угоду красному словцу. Теперь он прочувствовал на себе все мельчайшие оттенки смысла: перед глазами потемнело, в ушах зашумело, ноги подкосились. Похоже, провериться надо было ему. — Что ты сейчас сказал? — переспросил он севшим голосом, хотя, конечно, всё прекрасно слышал. Хаус посмотрел своим коронным гипнотизирующим взором, от которого мозги всегда превращались в растёкшееся желе. Учитывая, что расстояние между ними вновь куда-то испарилось, весь остальной Уилсон претерпевал похожие метаморфозы. — Что я хочу, чтобы ты спал со мной. Это было уже чересчур. Видит бог: Уилсон не хотел. Он терпел до последнего. Но есть какие-то пределы сил человеческих, и свои он уже исчерпал. Настолько жестоко шутить — это слишком. Даже для такого мерзавца, как Хаус. — Ты издеваешься надо мной?! — воскликнул он, отходя к шкафу и возобновляя извлечение вещей. Нужно было немедленно валить из этой квартиры. Руки дрожали, координация нарушилась, и вместе с костюмом на свет божий вывалился незадачливый Стратокастер. Твою же мать. — Ой, а что это? — любопытный нос Хауса тут же материализовался рядом с гитарой. — Сюрприз, — едко выплюнул Уилсон. — Сюрприз? — Теперь уже нет. Я ездил покупать подарок на твой ебучий день рождения, а тебе вечно надо всё испортить. Добился своего? Доволен?! — Ну, вообще-то да. Хаус выглядел как ребёнок, к которому на Рождество приехал самый настоящий Санта-Клаус прямиком из Лапландии. Он открыл чехол, достал гитару и посмотрел на неё с восхищением. — Вау. Она же стоит целое состояние. Ты собирался подарить её мне? — Какая разница теперь? Сейчас, когда Хаус выгнал его, ещё и накидал вдогонку пошлых шуточек, подарок не имел значения. Ничто не имело значения — внутри всё оборвалось, желание жить погасло. Хаус, казалось, совершенно не был опечален их размолвкой. Даже наоборот — уселся на диван, бесцеремонно отшвырнув одежду Уилсона, и набренчал несколько аккордов из «House of the Rising Sun». — Чудесный звук. Ты знаешь толк в подарках, Джимми. — Но день рождения у тебя через неделю. По лицу Хауса пробежала тень. — Что бы ты там ни нафантазировал, я не верну тебе гитару. — Кто б сомневался. Ты наглый, беспринципный, эгоистичный подлец. Я тебя ненавижу! — выпалил Уилсон в бессильной злобе, доставая чемодан. Хаус бережно отложил инструмент в сторону, опёрся на трость, подковылял к Уилсону и взялся за ручку чемодана поверх его пальцев. Прикосновение пронзило электричеством, лишая на мгновение воли. Этого времени хватило, чтобы Хаус отнял чемодан и отшвырнул метра на три. Грохот вывел Уилсона из морока, и он вопросительно уставился на Хауса, чьё лицо оказалось в жалких сантиметрах от его. — Ну так давай, покажи, как сильно ты меня ненавидишь, — сказал Хаус и прижался к его губам. Поцелуй получился собственническим и злым, прямо как отвратительный человек, который был его инициатором. А ещё он был жадным, голодным и очень горячим. Уилсон простоял в оцепенении несколько секунд, а затем начал отвечать. Он зарылся пальцами в волосы Хауса, притягивая к себе ещё ближе. Тот обвил руки вокруг его талии, и они оба упали на диван — по счастью, не задевая Стратокастер. Краешком мозга, не затуманенным желанием, Уилсон подумал, что ему потом придётся снова гладить всю одежду. От Хауса сплошные убытки, конечно. Но, господи, как же плевать. Он ждал этого поцелуя двенадцать лет в Азбакане. Он не надеялся когда-то ощутить, как ловкий язык хозяйничает у него во рту, как чужое сердце колотится рядом с его собственным, как с каждым судорожным вздохом твердеет и увеличивается бугорок, упирающийся в бедро. Хаус оторвался от его губ и стал расстёгивать рубашку — резко, едва не отрывая пуговицы. Видимо, увлёкшись, тот неудачно задел больную ногу и прошипел сквозь зубы: — Ауч. — Тише, — забеспокоился Уилсон. — Давай лучше я сверху. Прозвучало ужасно пошло, но вопреки ожиданиям Хаус не стал язвить в ответ. — Как скажешь, Джимми, — произнёс он тихо и мягко. И когда этот напыщенный петух успел стать таким покладистым?.. Уилсон аккуратно выбрался из-под навалившегося тела и скинул на пол многострадальные вещи. Уложив Хауса на диван и нависнув над ним, он заглянул в глаза. Чёрный зрачок почти целиком поглотил радужку, взгляд жадно скользил по его, Уилсона, лицу, шее и оголённому участку груди. — Какой ты красивый. И снова в голосе не было привычной иронии, а смысл слов бил в сердце на поражение. Уилсон медленно провёл по щеке, и Хаус прикрыл глаза, прижимаясь к его ладони. Тот был растрёпанным и выглядел беззащитным — на этом диване, с больной ногой, доверчиво лежащий под ним. Таким он нравился Уилсону гораздо больше. Такого Хауса хотелось оберегать, ласкать и целовать. Уилсон расстегнул его рубашку, зарылся носом в кучерявые волосы на груди. Хаус тихонько застонал и притянул его к себе. Уилсон держался ближе к левой стороне, каждую секунду помня про ногу. — Хороший мальчик. Заботливый, милый, — горячим шёпотом на ухо. Уилсон покраснел до корней волос. — Перестань, Грег, — пробормотал он, расстёгивая молнию на джинсах и стаскивая их вниз. — Что-то в твоём тоне подсказывает мне, что надо наоборот продолжать. Трусы тоже, Джимми. Уилсон повиновался, проклиная себя за непослушные пальцы и колотящийся пульс. Сняв полностью одежду, он восхищённо оглядел плоды своих трудов. Белоснежная кожа, стройная фигура без грамма жира, блядский взгляд — Грегори Хаус был долбанным совершенством, словно сошедшим с обложки GQ. — Так смотришь, будто хочешь меня съесть. — Я и хочу. — Ни в чём себе не отказывай. Фраза окончательно сорвала тормоза. Уилсон скинул с себя рубашку и брюки с бельём и, не медля больше ни секунды, сжал член Хауса в руке. Тот снова застонал — на этот раз громче и несдержанней — посылая по телу разряды тока и заставляя желать его ещё сильнее. Собственная плоть тоже нуждалась во внимании. Уилсон перевернул Хауса на левый бок, пристроился сзади и притёрся стволом между его бёдер. Естественной смазки было так много, что даже лубрикант не требовался. За несколько хаотичных попыток он поймал ритм и стал толкаться тазом в такт движениям руки. — Да-а, умничка, Джимми, вот так. Не хотелось выглядеть скорострелом, но стоило Хаусу вымолвить ещё парочку ласковых прозвищ, именно этот исход был самым вероятным. — Грег, я тебя умоляю, заткнись. — Какой ты у меня стесняшка. Не смущайся, ты всё делаешь как надо. Уилсон набрал воздуха в грудь, сражаясь с подступающим оргазмом. Он представлял комиссию из Департамента здравоохранения, онкобольных после курса химиотерапии и наформалиненных покойников в морге, но никто из них не помогал в этой неравной битве. Чужая грудь вздымалась, покрасневшая головка то исчезала в его кулаке, то появлялась вновь, и только это имело значение. — Мне очень-очень нравится, — сказал Хаус, прерывисто дыша. — Хороший мальчик, Джимми, самый лучший. Острое удовольствие пронзило насквозь. Член забился в конвульсиях, выбрасывая сперму, перед глазами рассыпались звёзды. Уилсон уткнулся в плечо Хауса и тихо всхлипнул. Тот продолжил толкаться в его кулак сам, поняв, очевидно, что помощи больше ждать неоткуда. Вскоре на пальцы выплеснулась тёплая вязкая жидкость. Когда дыхание восстановилось, а способность говорить вернулась, Уилсон сказал своё твёрдое слово. — Ещё раз назовёшь меня хорошим мальчиком, и я выебу из тебя эту дурь. Хаус повернул к нему голову. — Звучит как обещание. Ловлю на слове. Уилсон застонал — на этот раз от безысходности. — Ты просто невыносимый тип, Грегори Хаус. — А ты хороший мальчик, Джимми. Мой мальчик.