Невыносимо

      Йост не помнит, когда всё это началось. Наверное, когда умерли его родители. Может, и раньше. Кляйн чувствовал, что с ним что-то не так. Что его существование — ошибка. Без метафор. Ни один человек, глядя на него, не понимал, что происходит внутри. А если и пытался понять — ошибался. Все думали, что парень просто странный. Или один из тех, кто строит из себя нечто особенное. Но правда сложна, стыдна и очень одинока.       Для всех — артист. Голос, звучащий со сцены. Тот, кто смеётся на публике, прыгает, танцует. Камеры ловят его, фанаты тянут руки. Но внутри — гнилое, серое, мёртвое. Музыка не спасала. Йост ненавидел то, что видел в зеркале. Каждый изгиб, каждую линию, кожу, волосы, глаз. Это не он. Это чужое тело и Кляйн не чувствовал связи с ним.       Блондин не принимал себя. Не принимал свой голос, свою походку, свою улыбку. Всё выглядило уродливо и наигранно. Как будто он каждый день натягивал на себя чужую роль, которую мужчина играл для того, кто наблюдает и смеётся со стороны. Только всё это реальность.       Йост научился притворяться. На концертах он знал, где улыбнуться, где крикнуть, где устроить истерику, чтобы это приняли за искренность. Может, иногда его эмоции и были искренними, но Йост перестал видеть границу себя и маски.       За кулисами он часто блевал. Не от наркотиков, не от алкоголя, от себя. От того, насколько далёким он стал от себя настоящего. Слишком долго притворяешься и начинаешь забывать, где конец маски, а где начинается лицо. А если ты изначально не знал, кто ты, то, может быть, и вовсе никогда себя не найдёшь.       Последние недели стало только хуже. Кляйн почти не ел. Смотрелся в зеркало, щипал бока, морщился, растирал кожу до покраснений. Бил себя, царапал руки до капель крови вдоль красных царапин.

Невыносимо смотреть на себя.

      Он записывал голосовые, потом их стирал, потому что не переносил, как звучит его голос. Пытался фотографировать себя, но каждый раз удалял снимки, не дождавшись и минуты. Его лицо было чужим. Йост чувствовал себя неправильным.       Люди говорили, что он харизматичен. Что у него своя эстетика, свой стиль. Но они не знали, что всё это — защита. Громкая, вызывающая броня, под которой блондин прятался, чтобы никто не увидел настоящего. Потому что настоящий Йост был слабым, уязвимым и всё время хотел исчезнуть.       Иногда он лежал в холодной ванне и представлял, как всё заканчивается. Не в ярком финале, не как весёлый конец песни, а просто... тишиной. Он исчезает. Просто исчез, растворился, стёрся из этой реальности, которая так его и не приняла. Но это можно осуществить лишь смертью.       Он пытался намекнуть об этом — в интервью, в песнях, но никто не слушал, лишь единицы что-то думали, но были далеки. Все остальные искали образ, персонажа. Люди не любят реальность. Они хотят шоу. Йост стал шоу, своей маской. А под ней оставался человек, который каждое утро просыпался с отвращением к себе и желанием бить себя, потому что много спал и ничего полезного не сделал. Но желания и сил что-то сделать уже давно нет.       Часто Йост не мог подняться с кровати, просто лежал, уставившись в потолок, пока не начинал темнеть день. И внутри его всё время рвало на части. Он бездельник.

Хочется просто уснуть и никогда не просыпаться. Чтоб все забыли о моём позорном существовании. Оказаться во сне, где я лучше.

      Йост больше не знал, кто он. Только одно чувство оставалось неизменным: я противен себе.       Этой мысли хватало, чтобы убиваться каждый день. Каждый взгляд, каждое прикосновение другого человека к нему заставляла мужчину с отвращением смотреть на себя.       Сегодня был особенно тяжёлый день.       Он просыпается медленно, с трудом. Блеклый свет скользит по стене. Йост даже не уверен, утро ли это или вечер. Не помнит, засыпал ли вообще. Время теперь течёт не по часам, а по удушью. От приступа к приступу, от сигареты к сигарете, от пустоты к пустоте. Блондин чувствовал, что гниёт изнутри.       Мужчина пошевелился, с трудом разлепляя веки. Тело казалось чужим, будто он жил внутри него, но не управлял им. Не слушается, оно сопротивляется, гудит изнутри, как будто мышцы, кровь, кости — протестуют против самой его жизни. Но встал. Не сразу. Сперва сел на край кровати, наклонившись вперёд, сцепив пальцы.       Около получаса Кляйн сидел на краю кровати, смотрел на свои руки и думал: "Не хочу быть в этом. Ненавижу."       И именно в такие дни он вспоминал Томаса Таммеметса. Или для него просто Томми.       Потому что Томми был противоположностью. Мужчина жил в теле, которое излучало комфорт. Или, по крайней мере, казалось, что он так живёт. Уверенность, отсутствие страха быть странным. Йост смотрел на него — злился, завидовал, восхищался. Он хотел быть таким же потому, что Томми был идеален.       Он создал себе образ своего друга. Не реального — а того, кто существует в его голове. Кляйн сам не видит его проблем, лишь смешного человека, с которым невозможно говорить о чём-то серьёзном. Будто если всё рассказать Кэшу, он не поймёт и пошутит. Но пытался ли Йост поговорить с ним? Нет.       Йост поднялся. Осторожно, как человек, который боится, что под ногами вода, в которой тонет. И именно так он себя и ощущает.       Каждый шаг как сквозь вязкую, серую жижу. Будто воздух стал тяжелее. Он шёл, наклоняясь вперёд, руки повисли вдоль тела, пальцы дрожали. В горле поднялась мерзкая, тошнотворная волна. И вот оно — рвота. Подступает.       Он метнулся к ванной. Судорожно вцепился в унитаз. Наклонился. Пытался не думать, не чувствовать, не осознавать. Ему казалось, что он всё ещё держится. Что вот сейчас — просто дурно. Просто плохо спал. Просто стресс.       Но нет. Не просто плохо спал.       Из него вырвалось... резко, судорожно с неприятным жвуком. Желчь. Горькая. Нечто, напоминающее пену и пустоту. Содержимого в желудке не было, и всё равно его выворачивало. Тело хотело избавиться от самого себя.       Он сплёвывал, хрипел, дрожал. Потом долго стоял, нависнув над белым фарфором, вытирая рот трясущейся рукой. И чувствовал это странное, знакомое ощущение: облегчение вперемешку с отвращением.

"Даже тело отказывается быть мной."

      Эти слова вышли сами. Тихо. Как будто не он сказал, а кто-то в нём. И он понял: это правда. Даже его плоть не хотела больше быть собой. Она устала. Она больше не могла. Йост был непереносим даже для самого себя.       Парень смыл унитаз и вышел из ванной. Машинально закурил на балконе. Потом вторую. Потом третью. Руки всё ещё дрожали. Дым щипал глаза. Он не ощущал вкуса — только горечь, которая как будто дополняла внутреннюю. Аппетита совсем не было.       Балкон быстро наполнился дымом. Он стоял, смотрел в никуда через стекло, и курил. За окном мир. Машины. Люди. Лето. Свет.       И всё это не для него.       Он снова потянулся к телефону. Инстаграм. Ошибка. Перезагрузка. Загрузилась лента.       Чужие жизни. Улыбки. Успех. Удача.       Счастливые лица. Солнечный свет на коже. Друзья на фоне закатов. Кто-то купил квартиру. Кто-то женился. Кто-то хвастается грудью, кто-то — прессом, кто-то — проектом.       А он? Ему нечем.       Не умеет быть. Не умеет жить. Не умеет говорить с людьми честно. Не умеет любить искренним. Не умеет жить счастливо. Не умеет просить. Не умеет верить. Не умеет, не умеет, не умеет.       Он сравнивал. Завидовал. Проклинал себя.       Каждая чужая фотография как удар. Кляйн чувствовал, как внутри начинает расти разъедающая зависть. Она медленно разливалась по груди, животу, шее. Подступало к глазам. Давило.

Почему никто не видит, как он тонет?

      Йост попытался прожить день. Просто прожить. Вышел на улицу. Купил кофе. Шёл по тротуару, слушая музыку, не вглядываясь в лица прохожих. Они казались ему не просто чужими, а будто они из другого мира.       Мужчина попробовал заговорить с кассиром. Попытался улыбнуться. Сказать фразу, вставить шутку. Слова выходили скованно, уродливо. Улыбка была маской. Она трещала сегодня сильнее всего.       Он написал старому знакомому просто "привет". Получил сухое: "о, здоров." Всё. Конец. Как будто отрезали, на сообщение "Как дела?" ответа нет.. И не будет. Этому знакомому плевать, нет дела.       Йост знал: никто не будет держать его. Он мог исчезнуть и ничего бы не изменилось.       К вечеру он больше не мог держаться. Его трясло. Он чувствовал, как пустота внутри становится реальной. Блондин прошёл мимо зеркала. Остановился. Посмотрел.       И не выдержал.       Взял со стола стеклянный стакан в руку. Бросок. Удар. Зеркало разлетелось. Осколки посыпались. Он стоял, задыхаясь, в шоке. А потом посмотрел снова. На отражение в осколках на полу. Разбитое. Искажённое. Чужое.       Он сел на пол. Потом встал. Направился в ванную. Сел на край. Тихо. Медленно. Не плача. Слёз нет. Как и слов. Просто... будто всё уже решено. Как будто кто-то в нём уже выбрал.       Он снял кофту. Смотрел на кожу. На вены. Они пульсировали...тонкие, синие. Он знал, куда резать. Где не видно под одеждой. Где можно аккуратно.       Йост достал привычное лезвие. Руки дрожали. Оно тоже, как будто понимало. Как будто отказывалось. Кляйн провёл по коже плеча. Он больше не наденет майки на улицу. На концерты только в закрытой... Будет не похоже на него, но мужчине плевать.       Первая царапина.       Тонкая. Горящая. Красная. Он не вздрогнул. Не ахнул. Не испугался. Только выдохнул. Глубоко. Почувствовал, как вырывается боль. То, что внутри, наконец-то наружу.       Вторая царапина.       Глубже. Шире. Боль ярче. Вдохнул. Всё исчезло. Только эта линия. Эта грань между был и есть.       Третья царапина.       И в этот момент зазвонил телефон.       Мерзкий, резкий, нелепый звук в глухой комнате. Он дёрнулся. Посмотрел на экран. Томми. «Йоо, Кляйн, ты живой?» — весёлый голос, как всегда. «Я тут думал, не задохнулся ли ты там от собственной крутости.»       Он закрыл глаза. Постарался говорить ровно, но это тяжело получается, делая царапину: «Хей... Всё норм. Просто лежу. Устал.» «Ты как-то странно звучишь. Ты болеешь?» «Не. Просто... день такой.»       Оба сделали паузу. Кровь капает прямо в ванну. «А ты чего звонишь?» — неуверенно спрашивает блондин. «Просто... Захотел. Я разве не могу позвонить своему мальчику?» — это была шутка, поддразнивание.       Йост засмеялся. Слабо, но по-настоящему. И после сразу боль. Сжался. От крови. От того, что чуть не умер и никто бы не узнал. «Нет. Всё нормально. Честно.» — Он снова соврал. «Ну ладно. Но если что... я рядом. Я приеду, понял?»

Просто человек. Просто друг.

      Йост замолчал. Долго. Смотрел на красные полосы. На дрожащие пальцы. Хотел сказать: "Я не держусь." Хотел сказать: "Я не хочу больше жить." Но сказал: «Спасибо.» «Пока!» — Томми отключился.       Йост остался сидеть. Долго..один...в ванной...с болью. С липкой, тёплой реальностью на коже. С пустотой внутри.       И в голове звучал голос Томми. Он лишь на мгновение греет гнилую душу и вновь пустота.       Хотелось внимание... Хотелось понимая. Хотелось любви. Хотелось плакать. Хотелось рвать всё на части, но ничего не получилось. Кляйн положил лезвие в сторону и закрыл глаза.

***

      Он проснулся.       Не сразу понял, где находится. Мир был серым, размытым. Глаза не открывались, будто залиты густым гелем, склеены сном или... чем-то другим.       Дышать было тяжело. Воздух густой. Запах мерзкий, ржавый. Сначала он не осознал, что это. Потом понял: кровь. Своя...       Он лежал в ванной. Холодная ванна под спиной. Он пошевелился и рука тут же отозвалась жгучей болью. Тело сводило судорогой. Кончики пальцев онемели.       Веки приподнялись с трудом. Свет бил прямо в зрачки.. Яркий и неприятный как на приёме у стоматолога. Лампочка над зеркалом мигала, как будто и она не знала, стоит ли быть... Как и Йост.       Йост попытался сесть, и всё закружилось. Сначала потолок, потом пол, потом всё вместе. Он схватился за край ванны, пальцы не слушались. Кожа на ладонях холодная, как будто чужая.       Сердце билось неуверенно, иногда пропуская удары. Иногда учащалось до паники. Он не знал, сколько пролежал. Минуты? Часы? Время исчезло. Осталась только вата в голове и стук собственного пульса в ушах перемешанный с шумом.       Он посмотрел на руку.       Полосы. Красные, рваные, уже подсохшие. От плеча до запястья тянулась тонкая дорожка крови, застывшая за время без сознания. Вокруг кровь: на штанах, в ванне, на руке.       Тошнота поднялась снова, но не было чем. Желудок сухо сжался. Он зажмурился, тихо, едва слышно выругался. Голос хрипел. — Что я, блядь, сделал…       Йост долго сидел, привалившись к стенке. Потом медленно, осторожно вытер запястья сухим уголком полотенца. Не перекись. Не бинт. Просто стер пятна. Как будто мог затереть сам факт случившегося.       Он не обрабатывал раны. Не хватало сил. Даже думать не хотел. Просто вытер кровь. Стер её небрежнее преступника.       Йост дополз до спальни. По стенке. Ставя босые ноги на холодный пол, обходя осколки стакана, как пьяный или под кайфом. Каждый шаг отдавался пульсом в висках.       В полумраке Йост нашёл чистую футболку. Серую, простую. Натянул на себя, несмотря на боль. Каждый изгиб ткани обжигал царапины. Он стиснул зубы. Хотелось кричать. Или смеяться. Или оба сразу... Тело отказывалось подчиняться: всё было затекшим, пустым, как труп, но всё же он двигался как заведённая кукла.       Снимая запачканные штаны, Кляйн сел на кровать, чтобы надеть новые и вдруг всё померкло.       Мир ускользнул.       В глазах снова потемнело. Блондин почувствовал, как тело отрывается от настоящего. Ноги подвели.       Йост упал.       С глухим стуком, боком о пол. Несильно, но достаточно, чтобы отозваться тупой болью. Мужчина не сразу понял, что снова лежит на полу. Мелькнули мысли: Вот так? Всё? Конец?       Он не мог встать.       Пульс еле тянулся. Сердце билось реже. Всё тело ныло, как при простуде. Парень слышал собственное дыхание... рваное, с хрипом. Как будто кто-то другой дышит в комнате.       Пролежав так несколько минут или дольше, ему было всё равно.       В этот момент в тишине раздался звонок.       Резкий, резонирующий с болью в голове. Телефон лежал где-то в ванной, совсем далеко. Он едва встал и через минуту только дошёл до комнаты. Пальцы дрожали. Экран засветился. Томми.       Йост закрыл глаза. — Нет. Не сейчас. Пожалуйста. Не сейчас...       Но рука сама нажала на зелёную трубку. И почти сразу голос, привычный, живой, даже немного раздражающе бодрый: «Йооо, Кляйн. Ты чего не отвечаешь? Ты дома?»       Йост выдавил из себя хриплый голос. «…Да. Просто… валяюсь. Всё норм.» «Опять? Ты, случайно, не валяешься, потому что еле дышишь?» — Томми попытался пошутить, но в голосе сквозила тревога.       Йост помолчал. Он не хотел врать. Не сейчас. Но и говорить правду невозможно. «У меня просто давление… Понизилось. Ты знаешь...» «Йост, ты точно не…» — Томми замолчал. — «Слушай. Всё. Хватит. Приезжай ко мне. Сейчас. Просто соберись и приезжай. У меня чай, тёплая жратва и нормальные стены. Ты меня к себе всё равно не впустишь.»       Йост молчал. В горле пересохло. Он не мог представить, как дойти до метро. Как выйти. Как не сломаться по дороге. И главное... Как говорить с другом, которому врал о себе столько лет. «Я… не знаю…» «Зато я знаю. Ты придёшь. Понял? Ну... и я скучаю, если что. И это не манипуляция.»       Улыбка. На секунду, настоящая. Боль от неё почти выносимая. Кляйн ответил хрипло: «Ладно. Попробую.» «Всё, давай. Жду.» – конец звонка.       Йост остался лежать. Телефон сполз на пол. Он смотрел в потолок. Мысли как пыль. Одна повторялась настойчиво:

      

"Он не знает. Никто не знает, насколько я разбит."

      И всё равно блондин встал.       Он не знал, зачем. Может, из чувства вины. Может, потому что в этом голосе единственный тёплый угол.       Или потому что внутри, среди этой пустоты, всё-таки осталось что-то, что не готово умирать. Он не хочет завидовать сейчас тому, кто может спасти ему жизнь. Он хочет попробовать открыться. Просто попробовать, потому что уже нечего терять.       Пальцы дрожали, пока Йост набирал адрес в приложении, а после быстро надевая толстовку. Он надеялся, что ему хватит денег на такси, потому что метро в его состоянии не вариант. Там слишком много глаз. Слишком много настоящего. Слишком много увидят его таким.       Таксист ничего не сказал. Йост сел на заднее сиденье, натянув капюшон как можно сильнее . Рука пульсировала под тканью. Он пытался не смотреть на неё. И не на себя. Не на отражение в стекле.       Город за окном был будто в другом измерении. Мягкий свет солнца, люди с кофе, дети с мороженым. Казалось, это всё лишь кино. А Йост в нем лишний кадр, который забыли вырезать.       Машина остановилась у знакомого подъезда. Дом, в котором Томми жил уже некоторое время. Кляйн не мог пошевелиться. Сидел с закрытыми глазами. Губы пересохли. В груди пусто.       Он заплатил. Вышел. Дверь подъезда открылась не сразу, так как пальцы не слушались, код не запоминался. Всё как в кошмаре. Но в конце концов лифт. Зеркало внутри. Йост быстро отвернулся и опустил голову и после открытия лифта, вышел, подходя к квартире брюнета.       Дверь открылась ещё до того, как он успел постучать. Томми...босиком, в футболке и спортивных штанах замер. Улыбка, которую он приготовил, погасла, когда он увидел Йоста. — Чёрт… ты как...       Йост опустил глаза, слова не выходили. Томми отступил в сторону, открыл проход. — Заходи. Быстрее.       Квартира пахла по - домашнему, уютно. Свежей выпечкой, стиранным бельём. Йост прошёл вглубь. Упал на диван. Молчал. Здесь намного комфортнее, чем дома... И Кэш серьёзный, этого Йост не ожидал.       Томас без слов ушел на кухню, вернулся с бутылкой воды и каким-то батончиком. — Ешь. Медленно. Или я сам тебя накормлю. — тихо и немного ласково сказал брюнет.       Йост взял батончик. Откусить было трудно. Горло не хотело глотать. Вода помогла, но всё равно казалось, что он ест картон. Томми смотрел, не вмешиваясь. Только проследил, чтобы Кляйн съел хотя бы половину. — Руку покажи. Йост вздрогнул. — Не надо... — Покажи. Не спорь. Я не психиатр. Просто друг.       Йост неуверенно снял кофту. Томми замер. Аккуратно, без лишних слов, осмотрел плечо, не комментируя исхудавшее тело друга. Ни паники, ни резких движений. Только сдержанное "твою мать" под нос.       Потом встал. Принёс аптечку. Всё делал тихо, уверенно. Йост не мог на него смотреть. Стыдно. Когда вата с антисептиком коснулась кожи, он вздрогнул от боли. — Йост… Тот молчал. — Ты мог умереть...Просто… умереть. Один. В ванной..ты же понимаешь это бл-" — парень сдерживает лишним эмоции. Он на самом деле беспокоится о Кляйне. — Это не… — Йост сглотнул. — Я не хотел... Я.... Эм.... — Ты думал, оно само остановится? Или, может, исчезнет, если не думать? Молчание. — Знаешь, что хуже всего? — голос Томми едва повысился — Что ты даже не думал мне сказать. Хоть слово. Просто. Хоть раз. Ничего. Будто я никто тебе. Йост закрыл глаза. Сжал кулаки. — Я не мог. Я не знал как. Мне стыдно.... Прости... Я сам себя терпеть не могу.       Томми замолчал. Потом медленно сел рядом. Нежно обнял Йоста. Тепло. Очень простое прикосновение, но такое живое, что Йост чуть не заплакал. — Ты жив. А значит, всё не потеряно. Ты мне нужен. Не потому что полезный. Не потому что смешной или интересный. Просто потому что ты — это ты. — Томми… — Я не жду, что ты всё расскажешь. Или изменишься. Мне вообще плевать, какой ты сейчас, если искренний. Но ты будешь со мной. Понял? До тех пор, пока сам не скажешь "хватит".       Йост всхлипнул. Тихо. Голос дрожал. Слезы сами начинают идти по щекам. Не получается остановить, они просто льются. Блондин меньше всего верил в поддержку Таммеметса, но именно он спас его сейчас... Помог больше, чем кто - либо. — А если я не справлюсь? — Тогда мы справимся вместе.       Молчание. Потом — медленный, едва заметный кивок и объятия стали крепче. Руки Йоста дрожали, а Томми нежно держал его, позволяя испытать эмоции.       Йост уткнулся в его плечо. Всё дрожало: руки, голос, кости. Но впервые за долгое время это дрожание было не от ужаса, не от ненависти к себе, не от рвоты. А от тепла, которое всё ещё возможно.