Ненадежный образ

      Он просыпается не от будильника, а от какой-то неровной вибрации в груди, как будто внутрь кто-то засунул телефон со включенным вибро-режимом и настойчиво пытался на него дозвониться. Лежит и долго не понимает, что за время на часах, почему цифры расплываются, а мозг все еще спотыкается о сон. Голова тяжелая, во рту сухо, а язык во рту ощущается как кусок наждачной бумаги. В горле першит, но не от простуды – скорее от того, что ночью снова курил слишком много.       Потолок давит. Свет пробивается из-за занавесок, и от него режет глаза, будто это не утро, а прожектор. Он поворачивается на бок, прячет лицо в подушку, но жар внутри только усиливается. Постель хаотичная: одеяло сбилось в комок у ног, простынь съехала, и все это было похоже на следы борьбы, только вот Аланас не помнит, чтобы боролся с кем-то. Рядом кто-то лежит.       Тонкая линия плеча, чуть рассыпавшиеся по подушке волосы. Девушка. Ее дыхание ровное, глубокое, будто все происходящее здесь ее никак не касается. Бывшая. Та, с которой он расстался несколько месяцев назад и был уверен, что уже никогда не увидит вблизи. Но видит – вот так, без макияжа, в его постели, голую, как раньше.       Память, как с порезанной пленкой, кусками возвращает вечер: бар, слишком громкая музыка, ее неожиданная улыбка в дверях, как будто они встретились случайно – хотя в этом городе все случайности похожи на ловушки. Они выпили, потом еще. Хохотали над какой-то ерундой, которую сейчас и отчасти не понял бы.       Такси, запах пива, коробка пиццы, которую она волокла наверх. Секс, слишком быстрый и слишком понятный, словно они занимались им не телами, а воспоминаниями. Потом – смех до слез, чай из старых кружек и остывшие куски пиццы, липкие, как воспоминания, от которых не отделаться.       Он сам попросил ее остаться. Сказал тогда что-то вроде «я не хочу спать один», распылялся, что дома слишком пусто, что он чувствует себя отвратительно. И она осталась – может, из жалости, может, потому что тоже была пьяна, может, потому что ей все равно.       И вот теперь утро, но ничего не изменилось. Она рядом, но внутри – все то же чувство пустоты, только теперь еще и мешается с неловкостью и непониманием, что делать дальше. Голова тяжелая, грудь сжата, в животе – холодная пустота. Все, что было вчера – смех, чай, близость – рассосалось за ночь, как будто этого всего никогда не было. Осталось только утро, где чужое дыхание звучит слишком громко, а собственное тело кажется чужим.       Он садится на край постели. Глядит на нее и чувствует, что хотел бы вернуть ее назад. В бар, такси, куда угодно – только не сюда, не в это гадкое утро, где они снова вдвоем, и где вместе им ничуть не лучше, чем порознь.       Еще недавно он сидел на кухне, прикрывшись только одеялом, сползшим с плеча. На коже – липкий пот и запах ее духов, впитавшихся во время объятий. Она – напротив, в его футболке, которую после их расставания он ненавидел и обожал одновременно. Она постоянно надевала ее, когда оставалась у него, и он всегда держал ее на одной и той же полке, как маленький якорь, который должен был связывать их даже тогда, когда они разойдутся. Теперь футболка снова на ней, и понимание этого момента откликалось не теплом, а холодным уколом, как будто прошлое возвращалось, чтобы насмешливо постоять рядом – так собственное сумасшествие более весомым казалось.       — Мне в последнее время мне часто кажется, что у меня едет крыша, — Аланас устало водил пальцем по краю кружки, в которой все еще плескался остывший чай. — Как будто меня газлайтит мир. Или я сам это делаю с собой.       Она сидела ближе, чем нужно: ее колено касалось его бедра, и от этого простого контакта у него по спине пробегал ток. В ее движениях не было никакой поспешности – она будто растягивала момент, позволяя ему чувствовать каждую мелочь: тепло ее кожи, тяжесть взгляда, сквозняк из приоткрытого окна.       Он начал говорить. Сбивчиво, с комками в горле. О Лукасе, о том, как он видит его в двух местах одновременно, о том, как все становится другим, как голосовые меняются, как слышит фразы, которых никто не произносил. Как они подрались, а потом дрочили друг другу. Как после этого зависали вместе время от времени, обещая друг другу, что будут молчать. Он рассказывал ей все, что обычно держал в себе, и с каждым словом чувствовал себя то ли безумцем, то ли ребенком, который требует, чтобы ему поверили.       Она молчала. Смотрела ему прямо в глаза, и в этой тишине было больше, чем в любом ответе. Потом придвинулась еще ближе, положила ладонь на его лицо. Большой палец лег на скулу, мягко скользнул к виску. Движение было интимным, почти любовным, но в ее взгляде не было страсти. Там была отстраненность – как будто она гладила не его, а кого-то, кто давно ушел.       — Ты стал другим, — сказала она наконец. Голос ее был тихим, но в нем было столько тяжести, что слова потянули его вниз. — Ты все время был где-то. Не со мной. Он хотел возразить, но ее пальцы легли на его губы – и он так и не разомкнул их. Сидел, чувствуя ее прикосновение, как клеймо.       — … Я знала, — продолжила она, и ее дыхание чуть коснулось его губ. — Между тобой и Лукасом всегда что-то было. Даже когда мы были вместе.       Эти слова ударили так, что ему пришлось отвести взгляд. Она сидела близко, он чувствовал ее колено, ее бедро, запах ее кожи. В голове все смешивалось: ее касания, ее интонация, воспоминания о том, как еще совсем недавно они любили друг друга. Он не знал, что ответить, поэтому молчал, а она не убирала руку – просто продолжала водить пальцами по его лицу, будто изучала. Как что-то новое.       — Ты всегда выбирал не меня, — сказала она, не повышая голоса. — Выбирал свои репетиции, своих учеников, свои заебы и своего Лукаса. Я тебе нужна была только тогда, когда ты чувствовал себя пустым. Вот как сейчас.       Она чуть улыбнулась, но в этой улыбке не было радости. Она выглядела так, будто заранее знала, что ни его, ни ее слова ничего не изменят.       — Мы могли бы не расставаться, — добавила она после паузы, — если бы ты хотя бы иногда выбирал меня.       Ее рука скользнула ниже, к его плечу, задержалась там. Он поймал себя на том, что реагирует на ее тепло, на то, как ткань футболки касается его кожи, как легко она прижимается к нему боком. Ему хотелось обнять ее, вцепиться пальцами и не отпускать, вернуть прошлое хотя бы на секунду – но одновременно внутри росла пустота, которую ее слова только увеличивали.       Он наконец заговорил, но голос звучал глухо:       — Я ничего не выбирал. Я просто… не знал, как по-другому.       Она усмехнулась и, проведя пальцами по его губам, прошептала:       — Ты знал. Просто выбрал не меня.       Он уже собирался отстраниться, но она вдруг соскользнула со стула и, не спрашивая, устроилась на его коленях. Лицом к лицу. Он почувствовал ее вес – мягкий, теплый. Почувствовал, как футболка задралась на бедрах, открыв кожу, которая обожгла его сильнее любого прикосновения.       Она обняла его так, будто ничего не менялось все эти месяцы. Будто они все еще пара, и ночь, и кухня, и его бессвязные слова – только временный сбой. Ее руки обвили шею, ладони – сжали затылок, и он на секунду почти поверил, что все действительно можно вернуть.       Она наклонилась и коснулась его щеки губами – медленно, как раньше, когда это было не игрой, а их маленькой тайной. У него пересохло во рту, и он не знал, что с этим делать: ответить? Замереть, чтобы момент не исчез?       Они не говорили ничего. Она водила пальцами по его плечам, по ключицам, и каждое движение одновременно было знакомым и чужим, как мелодия, которую помнишь на слух, но не можешь сыграть. Он держал ее за талию, ощущал ее дыхание, и это казалось невыносимым – близость такая плотная, что хотелось то ли раствориться, то ли оттолкнуть.       Постепенно молчание стало громче любых слов. Их движения стали медленными, осторожными, почти ритуальными: пальцы на коже, губы к виску, ладони на бедрах. Они не торопились – будто боялись спугнуть хрупкое равновесие – но все равно снова оказались в постели.       Простынь снова сбилась, покрывало упало на пол. Она прильнула к нему всем телом, и было в этом что-то от старой любви, как будто она на миг вернулась. Но глубоко внутри он чувствовал, что это не возрождение, а только эхо – слишком теплое, чтобы отказаться, и слишком пустое, чтобы поверить.       Теперь он смотрит на свет за окном. Он сидит неподвижно, слушает ее дыхание и вдруг думает: может быть, не так уж и плохо, что они вместе в одной постели. Может быть, «не порознь» – это единственное, что ему сейчас по силам.       Он осторожно тянется рукой, проводит пальцами по ее плечу, чувствуя под ее кожей теплое дыхание ночи, которое еще не успело остыть. Наклоняется и касается губами того же места, где секунду назад скользнула его ладонь. Ее плечо пахнет сном и чем-то знакомым, из их старой жизни, и от этого внутри поднимается тяжесть, как от чужого счастья, которое случайно перепутали с его.       Встал. Собрал разбросанные по комнате вещи – ее джинсы с кресла, смятую футболку. Пошел на кухню и выбросил пустую коробку из-под пиццы, валявшуюся на полу. Потом вернулся в спальню, чтобы одеться, и… Взял тряпку? Так нелепо, наверное, но он начал вытирать пыль с полок, стола, подоконника и изголовья кровати – торопливо, с какой-то странной решимостью, словно этим движением может стереть всю липкость утра. Девушка уже проснулась, но не издавала ни звука. Просто молчаливо наблюдала за ним полуоткрытыми глазами, но не говорила ни слова, и от этого ее взгляд на коже ощущался острее, чем любые слова.       Сделав круг по комнате, Аланас бросил тряпку и вернулся в постель. Уселся и закурил, небрежно поставив пепельницу рядом с собой. Сигарету держал так, будто это была последняя опора. Дым стелился по комнате, и он повернулся к ней спиной, будто так безопаснее – не видеть ее глаза, не угадывать ее мысли.       Она же – лениво двигается, тянется к нему. Обнимает за талию и, не открывая глаз, целует его спину через футболку – сначала ниже, в пояснице, потом чуть выше, плавно двигаясь губами вдоль позвоночника. Он закрыл глаза и выдохнул – дым и тепло ее губ смешались, и утро на мгновение становится таким же тягучим и обманчивым, как ночь. Он чувствует ее дыхание на спине через футболку и медленно поворачивается. Ее волосы падают на лицо, щекочут шею, и он поднимает ее подбородок кончиками пальцев. Ловит ее взгляд – сонный, тяжелый и почти детский – и тянется к ней. Их губы встречаются – и поцелуй получается мягким, медленным, и в этот момент кажется, будто из этого что-то действительно может что-то выйти. Она отвечает сразу – выпрямляется, забирается на его колени и обнимает так крепко, будто боится снова потерять.       Отстранились почти одновременно. В комнате было тихо – раздавался только тихий треск пепла на сигарете.       — Мы могли бы попробовать снова, — говорит она, не отводя глаз. — Быть вместе. Не делать вид, что все закончилось.       Он усмехается, но радости в этом смешке не слышно.       — Ты правда думаешь, что это решит хоть что-то?       — А почему нет? — ее голос звучит тверже, чем обычно. — Мы уже умеем быть вместе. Нам не нужно заново учиться.       Он смотрит на нее. Ее руки все еще лежат на его плечах, тянутся к ключицам, растягивая горловину футболки. Касается кожи, будто прямо сейчас она не сомневается, что он принадлежит ей. В этот момент.       — Я согласен, — говорит он наконец, тихо. — Но со мной… что-то не так, ты понимаешь? Мне кажется, я схожу с ума.       Она слегка хмурится.       — Ты опять об этом?       — Не опять. Мне всегда казалось, что я нормальный, но… — он тянется за своим телефоном и заходит в диалог с Лукасом. Листает сообщения, включает нужные.       «Э-э-э… я проспал весь день… и че-то, блин, не знаю… крыша едет вообще. Не хочешь… не знаю, просто повисим вместе сегодня?» – 00:31       «Да, давай. Только… захвати с собой что-нибудь с собой поесть, а то у меня в холодильнике только лед и бутылка водки», — 0:16.       «… если что, у меня снова умер домофон. Позвони, как будешь на подходе – я дома», — 0:07.       Показал сообщения:       Аланас:       «Ты где?»       Лукас:       «дома»;       «а че?»       Аланас:       «Когда приедешь???»              Лукас:       «в смысле»       — … Он не приехал, ты понимаешь? А потом я снова включил голосовые, а там… Там было другое. Длиннее. Он рассказывал про то, что был на свидании… про то, что она учится в моем университете, и я спрашивал, на каком курсе. Это был мой голос, но я не говорил этого. Ты понимаешь?       — Дипфейки?       — Нет. Он собирался приехать. А я ждал, и голосовое… оно стало другим. С другими словами. Как будто его заменили.       Она молчит и смотрит на экран, потом на него. В ее глазах – смесь сочувствия и отстраненности, и от этого ему становится еще тяжелее.       — Зачем ты себя этим мучаешь? — говорит она мягко, но уж слишком ровно, будто не первый раз задает этот вопрос.       — Потому что это реально, — он отвечает резко. — Потому что я просто не могу… закрыть на это глаза.       Она слегка качает головой, волосы падают на лицо, и она отбрасывает их назад. На губах появляется улыбка – не радостная, а усталая. Она меняет тему так, будто это самое естественное продолжение разговора:       — Знаешь… а мне понравилось, как утром ты орудовал здесь тряпкой.       Он смотрит, не понимая, к чему это.       — Ты выглядел спокойно, — добавляет она.       Он не отвечает. Только затягивается сигаретой, разворачиваясь чуть в сторону. Она ждет еще секунду, а потом наклоняется, целует его плечо.       — Когда мы встретимся в следующий раз? — спрашивает она почти шепотом, как будто между делом.       — Хоть сегодня вечером, — выдыхает он. — Только сейчас мне нужно идти.       — Уже? — она смотрит прямо, но в голосе нет упрека, только тихое удивление.       — Да, — он тушит сигарету. — Если останусь сейчас, мне станет только хуже.       Она кивает, прижимается к нему щекой, но он уже отстраняется – и собирается уходить.       Потом они выходят вместе. На улице прохладно, воздух чуть влажный после ночного дождя. Она идет рядом, руки в карманах джинсов, волосы растрепаны, лицо все еще сонное. Они почти не говорят. Весь путь до перекрестка похож на послевкусие сна: вроде они вместе, но каждый шагает сам по себе.       Дорога до репетиционной базы без машины кажется длиннее обычного. Он идет широким шагом, но медленно, руки в карманах куртки, глаза все время цепляются за случайные детали: мусор у обочины, трещины на асфальте, опавшие листья; уши – за гул улицы, состоявший из обрывков чужих разговоров, сирен и шума телевизоров из открытых окон.       Все это звучит будто слишком громко. Внутри все напряжено, словно любая мелочь может сорвать его окончательно.       Мысли накатывали одна за другой.       Сходит с ума? Или нет. Может быть, это просто усталость. Но ведь не может же быть так, чтобы голосовое реально меняло длительность, не говоря уже про содержание. Или может.       Лукас становится другим, и Аланас видит это. Он не хмыкает, забывает то, что говорил. Играет аккорды, которые никогда не играл. Двоится, убегает, выглядит счастливым, влюбляется и говорит об этом. Как будто внутри кто-то другой. Но Аланас не уверен, что не придумывает это. Просто чувствует так… Или это он сам? Меняет его. Видит его так – смотрит так, что он становится разным?       Аланас ускоряет шаг. Несколько кварталов пролетает на автопилоте: асфальт мокрый, серый блеск луж в ямах отражает его фигуру, растянутую и дерганую, как будто он тоже ненастоящий. В груди вибрация – та же, что и утром. Неровная, тяжелая.       На углу встречает Эмилию и Антанаса. Он стоит рядом с ней, говорит что-то в полголоса, и только когда замечает Аланаса, поднимает руку и кивает, словно салютует.       — Йо, — коротко бросает он.       — Привет, — отвечает Аланас, но голос каким-то охрипшим звучит.       Эмилия улыбается, будто видит его впервые за несколько лет, будто они не виделись два дня назад.       — Как ты?  — спрашивает она.       Он ничего не отвечает – будто не услышал вопрос.       Антанас обмениваются еще парой дежурных фраз – про холод, про репетиции, про «как дела» и «все в порядке». Все звучит механически, и через минуту Антанас уже уходит своей дорогой, обещая забрать Эмилию после репетицию.       — Кофе? — предлагает Эмилия, будто это самое естественное продолжение встречи.       Они заходят в ближайшую кофейню. Заказывают на вынос – ей латте, ему черный, слишком крепкий, от которого горчит даже запах. С бумажными стаканами в руках они выходят на улицу и идут медленно, в сторону студии.       Аланас начинает говорить почти сразу, не дожидаясь, пока они отойдут от витрин. Слова льются без пауз:       — Он другой, понимаешь? Голосовые не те – я проверял, они становятся длиннее, вообще смысл меняют. Я ждал его весь вечер, потому что он пообещал, но он не пришел, а потом… не обещал, короче, понимаешь? Он даже звучит по-другому как-то – как играет, как говорит. Я смотрю на него – и у меня ощущение, что это не Лукас, а кто-то другой. Я ведь не могу все это придумать, да?       Эмилия кивает, слушает внимательно, поддакивает короткими «угу» и «да, понимаю», а он все продолжает, все глубже в мыслях теряясь:       — У меня ощущение, что мир двоится. Он здесь и одновременно не здесь. Я пытаюсь с ним разговаривать, но… это даже не как будто мы говорим на разных языках – мы вообще не говорим. У него, типа, новые отношения, он счастлив, а я вижу, что это не он. И никто этого не замечает. Вообще никто – понимаешь?       — Да, — мягко говорит Эмилия, слегка наклоняя голову. — В последнее время мне тоже кажется, что с ним что-то не так.       И он верит ей, потому что хочет верить. Потому что ее слова звучат как спасательный круг. Потому что это лучше, чем признать, что он один.       Они идут дальше, медленно, с кофе в руках. Он говорит, почти захлебываясь своими собственными словами, а она слушает – и он даже не задумывается, что ни словом не обмолвился про вчерашнюю ночь, про бывшую, с которой вроде бы сошелся и которую Эмилия обожала. Будто этого не произошло. Будто это все – другая жизнь.       Они доходят до базы. Запах сырого бетона, металлические двери, приглушенный свет в коридоре. Аланас первым делом достает телефон и включает прямой эфир в Инстаграме. Ставит телефон на полку между проводами и колонкой так, чтобы камера захватывала всю комнату.       — Ты чего? — спрашивает Эмилия, наблюдая за его движениями.       — Пришло время делать контент, — нарочито весело говорит он, отходя от камеры.       Аланас подключается, Эмилия листает ленту, сидя на диване в углу. В какой-то момент подзывает парня к себе и бесцеремонно, шутливо задирает одну из его штанин почти до колена, чтобы посмотреть на татуировки. Ваза с двумя цветками, черные листья. Тыкает шутливо в каждую из них и дает ему отойти, а потом показывает одну из сториз, на которой отчетливо видно эту ногу, эти татуировки, простынь в его комнате. Он усмехается, будто ожидал этого, а Эмилия одним взглядом задает тысячу вопросов, но он не отвечает – под прицелом камеры ведь.       Йокубас приходит следующим. Лукас – следом за ним. Сияющий, в новой куртке, и улыбается так, будто жизнь наконец-то дала ему все, что он хотел.       — Опять раньше, Йокубай? Ну ты даешь.       Все переговариваются между собой: что-то про пробки, про новые струны, про педали и бас, про чей-то концерт. Обычная, легкая болтовня, от которой комната кажется почти домашней.       Аланас сидит в углу с гитарой, пальцы двигаются по струнам неуверенно. Он все время смотрит мимо – то на телефон, то на стену, то в пустоту, где, кажется, нет ничего.       Ошибается на простых местах, сбивается, и от этого закрывается в себе.       Лукас, наоборот, расцветает. Играет так, будто музыка внутри, будто он чувствует, и вокал чище, чем обычно. Накидывает новые мелодии, пробует странные связки, которые на удивление звучат хорошо. Его глаза горят, он смеется, показывает Эмилии что-то на гитаре – и она отвечает ему тем же, кивая, поправляя ритм.       Аланас почти не участвует. Он как будто не здесь.       Спустя час он вдруг откладывает гитару, подходит к телефону и выключает стрим. Потом ради приличия сидит еще несколько минут, но не вывозит – ему душно, ему тошно и голова кружится так сильно, что находится здесь сродни катастрофе. Встает и говорит, что ему нужно идти, мол, еще одна репетиция следом. Но на нее он не пойдет – только домой.       Ноги ватные.       По дороге достает телефон и открывает запись трансляции. На экране они – смеющиеся, играющие, живые. Он же в кадре выглядит тоже веселее, чем ощущал себя на самом деле, и это бьет сильнее всего: симпатичный снаружи, кажется нормальным, почти веселым – но внутри все разваливается.       Думает, что он правда сходит с ума, глядя на свой перекошенный силуэт в экране.       Снаружи никто этого не увидел. Вроде бы.       Он не знал, что чуть позже Эмилия осталась с Лукасом наедине.       — Слушай, — тихо сказала она тогда, — ты же видишь, что с ним что-то не так?       Лукас фыркает, откидывается на спинку дивана.       — С Аланасом? Перегрелся, наверное. Пускай отдохнет.       — Нет, ты не понимаешь… — она делает паузу и сжимает пальцами бумажный стаканчик, уже давно опустевший. — Ему реально плохо. Он путается, он сам не свой, он весь какой-то… разорванный?       Лукас пожимает плечами, но улыбка на его лице чуть меркнет.       — Ну, это загоны. Бывает, ты же знаешь.       — Я знаю, но это другое, — Эмилия смотрит ему прямо в глаза. — Если честно, я переживаю за него.       Повисла пауза. За дверью слышны голоса других музыкантов, занявших следующий временной слот. Смех, грохот шагов. Внутри комнаты – тишина.       — Если честно, — наконец говорит Лукас, — я не знаю, что с этим делать.       Эмилия вздыхает. Тяжело.       — Хотя бы признай, что с ним действительно что-то происходит. Он не просто «перегрелся». Ему реально хреново.       Лукас смотрит на струны своей гитары, проводит по ним пальцами – нервно – но не извлекает ни звука. Его улыбка исчезает окончательно.       Аланас заходит в квартиру и первым делом захлопывает дверь так, будто хочет отрезать себя от всего мира. Секунда – и ключ уже повернулся в замке на один оборот, потом на второй и третий, пока мышцы не начинают ныть – только тогда отступает внутрь. В груди – пустой гул, в голове – звон, как будто вибрирует все вокруг, даже потолок.       Снимает куртку и роняет ее на пол, ботинки оставляет как попало. В голове только одно: запись.       На кухне он ставит ноутбук на стол. Экран режет глаза яркостью, пальцы дрожат, когда он выгружает трансляцию через расширения для браузеров. Находит, скачивает, запускает.       Сначала кадр кривой: полка, колонка, инструменты, легкая суета. Он подключается, Эмилия скроллит ленту инстаграма. Она показывает ему фото, которое накануне выложила его почти-уже-не-бывшая. Заходят Йокубас, Лукас – все гладко. Все звучит, как должно.       Перематывает вперед.       Обычные аккорды. Обычный ритм. Он сам сидит в углу с гитарой, видно его фигуру, видно, как он сбивается, теряется и смотрит мимо. Все абсолютно совпадает с тем, что было.       Он ускоряет запись. Все сжимается в хриплый поток звуков и движений. Лукас играет, Йокубас кивает, Эмилия что-то говорит – и это все до зевоты нормальное. Замедляет. Смотрит, как Лукас тянется за энергетиком, и секунды растягиваются в минуты, движения вязнут в воздухе. Но все равно – ничего. Ни намека на сбой.       Увеличивает изображение. Лицо Лукаса превращается в зерно, в квадратики пикселей, но даже через них проступает та же легкая улыбка, те же ясные глаза. Ничего не меняется.       Почти.       Очередная перемотка вперед-назад, взгляд цепляется за взгляд Лукаса, направленный прямо в камеру. Совсем короткий, но этого достаточно. Улыбка приподнята, уголки глаз мягкие – но внутри взгляда есть что-то еще. Аланас не смог бы объяснить кому-то другому, потому что не может объяснить даже самому себе: будто этот взгляд был адресован лично ему, будто в нем было что-то чужое, неестественное. Совсем не так, как он видел там, на базе. Только тогда это ощущалось иначе – через легкость и уверенность. Здесь же – как будто за глазами спрятан кто-то другой. Секунда, всего секунда, но у него перехватывает дыхание.       Он наклоняется ближе к экрану. Пиксели становятся еще более размытыми, почти сливаются. Пальцы на тачпаде почти трясутся, но он снова запускает, смотрит. Но теперь – нет. Взгляд обычный. Улыбка ровная. Опять все нормальное. Слишком нормальное.       Сердце начинает колотиться, гулко отдаваясь в висках. Он снова перематывает – туда же, в тот кусок. И тут, на отметке с 10:35, все срывается окончательно. Лукас открывает рот, и Аланас слышит: «Поехали». Четко, ясно, слишком отчетливо. Он замирает, вглядывается в экран. Перематывает назад. Вновь – тот же момент, те же губы, но теперь другое: «Стоп».       Он вдавливает ногти в ладонь так, что остаются следы. Нет. Такого не может быть. Это ведь запись, она не может меняться. Но он перематывает снова – и слышит только обрывки смеха, слышит, как Йокубас стучит по тарелке, как Эмилия напевает что-то себе под нос.       Никакого «поехали», никакого «стоп». Все ровное. Все обычное.       Его бросает в пот. Он судорожно сворачивает видео, открывает мессенджер, листает к тем самым голосовым. Первое, второе, третье. Слушает подряд, в наушниках, так громко, что перепонки ноют. И там – снова.       «Э-э-э… я проспал весь день… и че-то, блин, не знаю… крыша едет вообще. Не хочешь… не знаю, просто повисим вместе сегодня?» — 00:31       «Да, давай. Только… захвати с собой что-нибудь с собой поесть, а то у меня в холодильнике только лед и бутылка водки», — 0:16.       «… если что, у меня снова умер домофон. Позвони, как будешь на подходе – я дома», — 0:07.       Никакого рассказа о свидании, никакой девчонки. Простое «повисим вместе сегодня».       Но Лукас тогда не приехал.       Он слышал другое, но ждал. Это было. Это было оно. Почему сейчас – снова не то?       Он хватается за голову, пальцы скользят по спутанным волосам, и он дергает себя за пряди, словно пытается вырвать мысли наружу. Встает, начинает ходить кругами по кухне.       Пол скрипит, но звук кажется отдаленным, как будто это не его шаги, а чьи-то чужие. Каждое движение тяжелое, механическое.       Ноутбук продолжает светить пустым экраном, и вдруг ощущает, что этот свет давит, как прожектор. Мир становится плоским, цвета тускнеют, воздух вязнет.       Аланас рывком надевает курту, не застегивая, ботинки натягивает быстро, даже не думая про шнурки. Ему жарко, потом холодно – и снова жарко. Сердце гремит.       Дверь захлопывает резко. Не думает, закрыл замок или нет, не оглядывается. Вышел – и идет. По подъезду, быстрым шагом, будто от скорости зависит его жизнь. Куда – не важно. Главное – движение. Главное – убежать из этой квартиры, из этого света, из этих голосов, которые не совпадают сами с собой.       Фонари вдоль улицы кажутся слишком яркими, слишком близкими друг к другу, как будто тянутся бесконечной цепью, повторяются один за другим – одинаковый свет, одинаковые пятна на асфальте, одинаковые тени. Шум машин льется гулом, без пауз, без разрывов, сплошной стеной, и в этом шуме не различить ни одного конкретного звука. Все – единая масса, вязкая и монотонная, но при этом резкая и сумасшедшая.       Город будто сдвигается. Каждый перекресток похож на предыдущий, каждый поворот упирается в тот же самый фасад дома, с облупленной штукатуркой и тусклым светом в окне на втором этаже. Он поворачивает, ускоряет шаг. Почти бежит, но снова оказывается в том же месте. И это не пугает, а наоборот – будто подтверждает его внутреннюю картину: мир заел, и он сам теперь просто ходит внутри одного и того же куска, который кто-то словно крошит снаружи, как таблетку, чтобы скормить ее неуемному животному.       Страха нет. Есть шаги, фонарь, асфальт, снова шаги, снова фонарь, снова асфальт.