Ненадежный образ

      00:31       Экран вспыхивает зеленой заставкой, которую он установил несколько месяцев назад, когда был особенно счастлив. Белые цифры горели холодом, отрезая каждую секунду от нормального течения времени. 00:31 – и все. Мгновение застыло, словно замкнувшись в своем маленьком измерении. Он шел – а цифры оставались такими же. Сколько бы шагов ни сделал, сколько бы перекрестков ни пересек, сколько бы домов и фонарей ни пересчитал глазами – 00:31. Каждое движение казалось мелодией, застрявшей на одной ноте.       Сначала это была пустота. Внутри – никак. Ни боли, ни страха, ни усталости. Только ровный, вязкий гул города: гудящие фонари, мокрый асфальт, шаги – чужие и собственные. И чем дольше он шел, тем плотнее становилось это его «никак» – обволакивало грудь, липло к коже, сжимало мышцы, заставляло сердце биться странно, почти не в ритме. Руки дрожали сами по себе, дыхание стало шумным, чужим, будто кто-то другой пытался дышать через его легкие. Тело переставало слушаться – ноги то цеплялись, то разъезжались, шаги превратились в нескоординированное проталкивание себя через пространство.       С каждым кругом странность росла. Магазин с облупленной вывеской уже казался знакомым до боли, словно повторялся раз за разом – пятую, десятую, двадцатую версию самого себя. Лавка с облезшей краской, листья в лужах, свернувшаяся у мусорного бака собака – все повторялось. Мир стал системой зеркал: каждое отражение чуть искажено, но узнаваемо, и каждое давит, как будто хочет вдавить его в асфальт. Он клялся бы себе, что проходил мимо уже сто раз, а экран телефона продолжал безжалостно гореть – 00:31.       Страх поднимался медленно, как дым от пожара. Просачивался в каждую клетку. Сначала Аланас думал, что это просто глюк, телефон завис, но потом увидел уличные часы на столбе – стрелки замерли так же. Тридцать одна минута после полуночи. Время решило не двигаться, и город, казалось, сговорился с ним. Фонари растягивались в длинные, почти бесконечные цепи, асфальт рябил под ногами, каждая лужа отражала один и тот же фасад, повторяющийся, как старое кино.       Он шел и шел. Витрины магазинов с часами показывали одно и то же, стрелки застопорились на нереальном моменте, как будто кто-то вырезал этот кусок времени ножницами. Лицо прохожего – чужое, а глаза – как будто знакомые; шум города – знакомый, но слишком громкий, слишком близкий. Каждое движение, каждый звук превращался в отдельную сущность, в маленького демона, наблюдающего за ним.       И вот, на совсем ровном тротуаре, он спотыкается – не об камень, не об выбоину, а об собственную ногу. Тело обрушивается на колени моментально, падает вперед – и холод от асфальта пронизывает кожу сквозь джинсы и влажную куртку. Он двигается нехотя – поднимается вроде, но неуверенно, отползает к стене здания и усаживает себя. Не встает до конца, но не потому, что устал – просто любая попытка подняться ощущается непосильной.       Руки дрожат. Сердце бьется как чужое, будто внутри кто-то другой пытается прорваться наружу. Аланас снова пялится на телефон, пальцы дрожат, буквы расплываются, но едва формируются в слова в голове.       Аланас:       мне хреново       забери меня пж       Не смотрит даже, кому пишет. Может быть, в пустоту. Или самому себе. Но через мгновение тишины в ответ прилетает вопрос – «ты где?»       Он смотрит вокруг. Все снова кажется одинаковым. Каждый дом – копия предыдущего, каждый тротуар – повтор того, что через дорогу. Тогда он включает геометку и отправляет точку в ответ. Смеется как идиот – громко, резко, беззвучно, как будто воздух сам вырывается из груди. Смех похож на икоту, на кашель или сбой в легких – и в этот миг, словно откуда-то из глубины памяти, прорывается чужой голос. Чистый, немного холодный – как обычно. Лукас?       — Ты, блять, че такой серьезный? Сегодня даже кофе пьешь так, будто завтра тебе придется по минному полю бегать. Давай, расслабься, бро. Ну, или хотя бы сделай вид, что у тебя бывают выходные.       Тогда это было где-то в отеле. Ночь, запах растворимого кофе, открытое окно, в которое тянуло холодным воздухом. Лукас сидел на кресле – с сигаретой в руке и с босыми ногами. Смеялся легко и беззаботно, с каким-то свойственным только ему наглым теплом.       До выступления для жюри оставалось всего ничего – только рассвет и несколько часов суеты после него.       Аланас тогда сказал что-то вроде:       — У меня все нормально.       И Лукас, наклонившись, ткнул его пальцем в плечо:       — «Нормально» – это не состояние. Отговорка – сечешь? У тебя даже глаза сейчас такие, будто ты застрял где-то. Не в душу смотрят, а сквозь нее.       Он помнит это слишком отчетливо: холодный свет потолочной лампы, крошки на столе, пустые кружки, слова, которые не звучали как упрек. Лукас просто умел так – вытаскивать его из темноты шуткой, улыбкой, парой слов.       Пустота улицы возвращается. Ночь стоит на месте, и 00:31 вместе с ней. Смех – не смешной. Просто рвет горло изнутри.       Прячет телефон в карман так, будто боится, что иначе обожжет руку. Еще несколько секунд сидит на холодном асфальте, прислушиваясь к собственному дыханию. Потом – медленно поднимается.       Шаг. Второй. Третий.       Каждый как будто отдается в груди, будто он идет не по тротуару, а по той чертовой арене во время первого выступления. Тогда было так же – ноги ватные, в голове пусто, шаги гулко отражаются в пустом пространстве, и каждый следующий дается тяжелее, чем предыдущий. Он тогда еще подумал что-то о том, что не сможет выйти, не выдержит, но все равно пошел.       Точно так же и сейчас – идет, потому что другого выбора нет.       Он снова кружит по улицам. Будто заперт в одной и той же петле. Но вдруг… Фары. Режут тьму, слишком яркие, слишком близкие. Машина появляется будто из ниоткуда и движется медленно, ненормально медленно, будто высматривает именно его. Яркий свет бьет прямо в глаза.       Сердце подскакивает к горлу. Паника приходит резко – он дергается, и, не думая, срывается с места, пытаясь скрыться в тени, в переулке. Но слышит, что кто-то за ним бежит. Так быстро. Но он ведь сам быстрее – благо, что не запинается, пока шаги один за другим за спиной торопливее звучат. Навязчивее. Или, может быть, уже не позади – а где-то рядом, вровень с ним, невидимый, и вот-вот схватит за плечо.       С каждой секундой отчаяние нарастает все сильнее: он вырывается вперед, но пространство сопротивляется, замедляет, делает каждый шаг короче и тяжелее. Пот струится по вискам, пальцы немеют от холода, но тело несется дальше, как в кошмаре, где остановиться невозможно.       И вдруг – сквозь звон крови в ушах – раздается голос:       — Аланас!       Он оглядывается – только на мгновение, только мельком.       Этого хватает: нога цепляется за бордюр, и он летит вниз. Удар глухой, резкий, ладони обдираются о шероховатый асфальт, колени болезненно врезаются в камень. Паника накрывает с новой силой – он сжимает кулаки, будто готов биться, пинаться, не дать схватить себя. В глазах – слезы от боли и страха, но он уже втягивает в грудь воздух для крика.       Чьи-то руки хватают его за плечи. Резко, судорожно, и от резкости этого движения фигура чуть было не падает с ним рядом. Он дергается, пытается вырваться, резко переворачивается – и только тогда замечает ее.       Глаза огромные – видно даже в темноте. Волосы разметались по лицу, дыхание сбилось, и ее ужас по рукам ему передается – почти током.       — Все, я здесь! Слышишь? Все хорошо, я здесь! — голос звучит громче, чем должен звучать ночью. Дрожит вся, и через секунду к ним подбегает вторая фигура.       Они пытаются его поднять. Тянут за ободранные кисти, подталкивают со спины, хватают под руки, но ему хочется бежать дальше, но чужое тепло удерживает крепче, чем страх.       Он не сопротивляется, но и не помогает им поднять себя. Но тогда появляется третья фигура – широкие плечи, и он перегораживает собой свет от фар. Не спрашивает, можно ли – просто подхватывают его за плечи, тянут резко, потом – удерживают за ребра, будто он совсем мальчишка.       Аланас едва не вырывается, но сил нет – тело ватное, ноги не держат. Поднятие рывком – и земля окончательно из-под ног уходит. Все, что остается – холодный воздух, впивающийся в легкие, и чужие пальцы, сжимающие так, что костям больно.       Он не понимает, куда его тащат, но кто-то – ведет под руку, кто-то поддерживает со спины, и кто-то держит ладонь так крепко, ощущая на своей кровь и грязь, собранную с асфальта.       Машина открыта, фары снова бьют по глазам. Заднее сидение узкое, темное. Он оказывается посередине – сбоку к нему прижимается его девушка, которая вновь появилась в его жизни в самый нужный момент, а с другой стороны – ее мать, которая держит его за плечо так, будто боится, что он снова сорвется.       Теснота душит. В голове шумит сильнее, чем снаружи. Хочется кричать, вырываться, но тело не слушается – только дрожь, резкая, и ее нельзя остановить.       В себя он не приходит. Мысли скачут кусками, несвязные, холод врезается в кожу, будто машина набита льдом. Он мерзнет так сильно, что зубы начинают стучать, губы немеют.       Машина трогается. Двигатель урчит слишком громко, а холод все равно не уходит, будто ветер пробирается прямо сквозь стекла. Мужчина на переднем сидении – в нем он узнает отца своей девушки – сжимает руль так, что костяшки белели.       Голоса зазвучали почти сразу:       — Надо к нам, — жестко говорит отец. — Он в таком состоянии… неизвестно, что он употребил. Ему нужен контроль, а не пустая квартира. Надо позвонить его отцу.       — Ты серьезно? — голос девушки срывается. — Пап, ты его видел? Какой контроль? Какой «принял»? Ему плохо, а ты… — она оборачивается к Аланасу, но он не отвечает. — Ему будет легче дома, в своей спальне. Я останусь с ним.       — Никакого «останусь». Мы едем к нам, и точка. Неизвестно, что ему в голову придет.       Слова колются, как иглы. Но для Аланаса они будто приходят издалека, из другой комнаты, из другого мира. Он слышит обрывки: контроль, неизвестно, останусь. И они бьют по ушам, как ветер по стеклам.       Он закрывает глаза. В темноте проще и спокойнее.       Он вспоминает, как Лукас, пьяный, почти падает на тротуар, а он ведет его под руку, поддерживает.       — Эй, Лукей. Давай, шаг за шагом, пошли, — он слышит свой собственный голос – негромкий, осторожный, но взволнованный.       Лукас же спотыкается, роняет телефон. Аланас подхватывает – и тащит парня к такси.       Усаживает его на заднее сидение, садится рядом, и следит, чтобы тот не свалился.       — Все окей, бро. Я здесь, с тобой, слышишь? — и руки снова дрожат.       В этой машине, среди споров девушки и ее отца, он ощущает ту же тревогу, ту же беспомощность – только теперь она множится в разы. Холод обжигает кожу, пальцы немеют, сердце бьется непослушно, а мысли о том, что с ним не так, плетутся в густой клубок.       — Пап, отвези нас к нему, пожалуйста, — она просит жалобно, будто надеется размягчить мужчину.       — Я говорю, что мы везем его к нам! Все, точка! — и голос отца рвет пространство –Аланас ощущает тяжесть каждого слова.       — Он должен быть у себя! — девушка перебивает, отчаянно. — Я сама все сделаю!       Аланас смотрит на них сквозь полузакрытые веки, мысли прыгают от Лукаса к недавним эфировым записям, к моментам, когда взгляд Лукаса был совсем не таким, каким должен был быть. Кажется, будто он видит каждую деталь и одновременно ничего не видит. Сердце сжимается.       — Я все сказал, — грубо и резко отвечает отец.       Спор окончен.       Дорога кажется вечной, но по факту отнимает не больше пяти минут. Ее отец все так же почти волочет его по лестнице на третий этаж, и он чувствует себя немного спокойнее, когда за ними закрывается дверь.       В прихожей пахнет ее домом: жасминовым арома-диффузором, чистотой и спокойствием – ему привычно, он был здесь много раз. Девушка берет его под руку и ведет прямо в свою спальню – а он идет. На своих ватных ногах, с дрожащим телом, но ее тепло – якорь, который позволяет не уйти в себя, не упасть в пустоту.       — Садись на кровать, — шепчет она, и он почти падает на мягкое покрывало, ощущая, как часть паники отступает, но не исчезает. Еще много ужаса внутри, еще слишком холодно.       Она аккуратно снимает с него куртку, снимает ботинки, проверяет руки и колени – ссадины, царапины, синяки. Не заставляет его идти в душ – просто заботливо приносит аптечку, трогает его кожу, аккуратно обрабатывает раны. Ее прикосновения мягкие, но уверенные, словно говорят, что она рядом, что все под контролем.       — Дыши со мной, — говорит она, садясь рядом и сжимая его ладонь в своей. — Я рядом, все хорошо.       Он сжимает ее руку, дыхание сбивается. В груди сердце колотится так сильно, что слышно снаружи. Мысли скачут – часть из них все еще цепляется за 00:31, часть – за Лукаса, часть – за ее присутствие рядом, которое вроде бы успокаивает, а вроде бы еще сильнее усугубляет тревогу – ему стыдно находиться рядом с ней в таком состоянии, но он благодарен за то, что она рядом.       — Смотри на меня, — тихо, почти полушепотом говорит она, удерживая его взгляд – для этого специально ладони складывает на его щеки. — Назови предметы вокруг, которые ты видишь. Лампа, ковер, стол – что еще? Скажи вслух.       — Ручка на столе, — шепотом начинает он, тревожно, но медленно оглядываясь вокруг, будто пытаясь выбрать, в какую сторону строить мост между его тревогой и реальностью комнаты, в которой они находятся. — … плакат на стене. Тапочки. Подушка. Окно. Цветок.       Он говорит негромко, но перечисляет вслух все, что видит. Она же – мягко повторяет за ним, соглашаясь. Приносит воду, подносит стакан к губам. Каждое ее движение – это маяк. Каждый шепот – мост к настоящему.       Ее мать заглядывает в комнату лишь на мгновение: проверяет, все ли в порядке. Не вмешивается, выходит молча, и они снова остаются вдвоем. Его рука – в ее руке, ее голос подсказывает, как дышать, что видеть.       — … ручка на столе, плакат на стене, тапочки, подушка, окно, цветок, — негромко повторяет она, как мантру. — Хорошо, теперь еще раз.       С каждым повтором мир вокруг него кажется чуть более реальным, а тело перестает быть ватным. Сердце успокаивается. Она рядом, и ее присутствие – твердая точка опоры.       Он приходит в себя медленно. Каждое движение тела – осторожное, как будто он заново учится дышать. Каждую секунду он тянется к ней – к теплым плечам, мягким волосам, уверенным рукам. Первым делом обнимает ее – слишком крепко для человека, который еще не так давно едва не задыхался от беспомощности. За талию. Потом – выше.       Она отвечает не словами – поцелуем в щеку, в шею, чуть дольше, чем необходимо для того, чтобы просто успокоить. Больше заботы, больше уверенности в том, что он придет в себя. Он целует в ответ, осторожно, почти робко, но с желанием удержаться рядом, не дать ей исчезнуть. Но она все равно уходит, и он тянется за ней, едва не начиная хныкать, словно младенец.       Однако, все оказывается не так страшно – она всего лишь встала для того, чтобы на замок дверь изнутри закрыть. Потом – вернулась.       Ему вспомнилось в этот момент, как он увидел ее впервые.       На какой-то дурацкой рождественской тусовке, пьяный в хлам. Чтобы произвести впечатление – хватает три мандарина со стола. Пытается жонглировать, и роняет все три почти сразу, зато все хохочут настолько громко, что оглядываются все. И она – тоже. Улыбнулась – и он тоже. Как будто это было именно то, чего он хотел добиться.       Через неделю они уже отмечали Новый год вместе. Она рассталась со своим бойфрендом, и тогда она сотню раз сказала Аланасу, что это ощущается освобождением.       Сейчас же его освобождала она.       Он открыл глаза – снова ее комната, мягкий свет. Закрыл, потому что ее лицо было слишком близко, и они целовали друг друга – спокойно, без спешки, без желания, которое жжет, а не лечит.       Потом он снова вернулся в раннюю весну. Когда вместо того, чтобы перевезти к нему свои вещи, она сказала ему, что их отношения исчерпали себя. Потом еще долго говорила что-то о том, что он вообще не может быть серьезным, даже когда ревнует, а он только усмехнулся, будто не понял настоящего смысла ее слов. Тогда это выглядело как защита – спрятаться за ухмылкой, за привычкой все переводить в шутку. Но под этим смехом в груди уже росла паника.       Она стояла напротив, почти не моргая, и продолжала говорить о том, что не видит в нем мужчину, с которым можно выстроить что-то серьезное – только мальчишку, который все время проверяет, любят его или нет. Он кивал – но не от того, что был согласен, а от того, что начинал осознавать необратимость этих слов. Внутри щелкнуло тогда: пустота.       Потом – репетиции, занятия, усталость, которая не проходила. Он задерживался в студии до ночи, разбирая песни и наигрывая новые до тех пор, пока пальцы не начинало сводить. Делал все, лишь бы в голове не оставалось пространства для ее образа – и получалось неплохо.       А сейчас он утонул в этом вязком поцелуе – и незаметно для себя провалился в сон, прямо в ее объятиях. Сначала – тревожно, неровно, как будто тело еще пыталось сопротивляться, но потом – глубже, мягче. Он держал ее крепко, будто боялся, что если отпустит хоть на секунду, то она растворится, став самым страшным ночным кошмаром.       Она же гладила его волосы, лицо, разглядывая привычные черты. Не изменился совсем. Лохматые волосы, светлые ресницы. Ровные розовые губы и мелкий шрамик в углу верхней. Едва заметные впадинки от выдавленных прыщей над бровью, маленькая бесцветная родинка на щеке. Татуировки на руках. Сережки в ушах. Все то же самое.       Он просыпался много раз за ночь – резко, вскидываясь, словно снова падал на асфальт или слышал голоса. Но каждый раз встречался с ее руками – мягкими, терпеливыми. Она не спала вовсе – просто гладила его до тех пор, пока дыхание снова не выравнивалось и он не засыпал снова.       Утро пришло не сразу. Оно медленно проникало сквозь плотные шторы тонкими серыми полосами. Свет был мягким и вязким, и тело в этот момент ощущалось тяжелым, словно все еще сопротивлялось пробуждению. Первое, что заметил Аланас – не свет, а тепло рядом. Ее дыхание скользило по его шее, оставляя легкую, едва уловимую испарину. Она лежала вплотную, не отпуская его, и его собственные руки по-прежнему были сомкнуты вокруг нее. В груди было странное сочетание тяжести и облегчения: тяжесть вины и ночных кошмаров, и облегчение от того, что он открывает глаза, а рядом – она.       Он осторожно пошевелился, едва заметно, чтобы не спугнуть хрупкое утро. Пальцами коснулся ее запястья, ощутил под подушечками кожи слабый пульс, и только тогда прошептал – глухо, сипло, словно эти слова ему приходилось вытаскивать из глубины:       — Спасибо. Спасибо, что ты… снова рядом.       Она не ответила. Ее молчание оказалось теплее любых слов: она медленно прижалась губами к его виску, задержалась там, словно оставляла метку – «я рядом». Потом выпрямилась, плавно отстранилась из его рук, и он почувствовал, как пустота сразу растрескалась по телу вместо ее тепла. Она встала, собирая волосы в высокий, небрежный хвост, и его взгляд цеплялся за каждое ее движение. Как ткань футболки чуть скользнула по коже плеча, как босые ступни бесшумно коснулись пола. Привычное, почти будничное утро, и эта простота резала так сильно – он отвык и чувствовал себя лишним.       — Подожди… — голос у него дрогнул, и он откашлялся, будто горло было зажато чем-то вязким. — Что вообще было ночью? Я… я ничего не помню.       Она обернулась через плечо, и на лице мелькнуло колебание. Ему показалось, что она сдерживает слова, сглатывает их, как горькие таблетки. В итоге ее голова качнулась чуть в сторону, и голос прозвучал низко и ровно:       — Ты очень нас напугал. Меня. И моих родителей.       Эти слова обрушились на него тяжестью, которую невозможно было проигнорировать. Он сразу сел на край кровати, согнувшись вперед, сжав колени ладонями – ногти почти впивались в кожу. Внутри будто все съежилось, стало меньше, слабее. Ладони вспотели, в горле пересохло, а спину обожгло чувство вины. Он хотел пошутить, как раньше, сбить напряжение, спрятаться за привычной ухмылкой, но внутри не находилось ничего – только пустота и больное осознание, что шутки здесь неуместны.       Она не стала задавать вопросов. Просто вышла из комнаты и оставила дверь приоткрытой, давая понять, что скоро вернется. Ее шаги по коридору звучали коротко и уверенно, а потом стихли. Голоса, шум воды из-под крана – и снова приближающиеся шаги. Уже в комнате она села рядом с ним, держа в руке стакан с водой.       Лицо было горячим, уши горели, а внутри вдруг заклокотало чувство, которое никак не удавалось заглушить. Он боялся, что если заговорит, то голос сорвется, и это будет выглядеть жарко. Но и молчать было невозможно.       Он робко протянул руки к стакану с водой, который она поднесла к его губам. Глотки были неловкими, спотыкающимися, но каждый раз, когда он делал вдох и втягивал прохладу, ощущение собственной немощности внутри ослабевало. Она гладила его бедро, скользила рукой до колена, будто пыталась передать ему мысль о том, что все в порядке, что тревоги в этой комнате не существует. Молчала – и в этой тишине было ощущение полного контроля, будто ее молчание – это якорь, который не дает уплыть дальше, прямиком в бездну панического хаоса. А он пытался извиниться, слова собирались, но застревали в горле, и тогда он просто сжимал ее руку, ощущая тепло, силу и заботу, которых так давно не хватало.       Тогда дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла ее мать. Она села с другой стороны и, не спрашивая разрешения, обхватила его плечи, прижимая к себе так, будто хотела обернуть его в одеяло своей заботы. Ни вопросов лишних, ни взгляда оценивающего – только простая, материнская уверенность, которая разрешала ему быть здесь, таким, какой он есть. Даже то, что он сидел в одних только трусах, значения особого не имело.       — Как ты себя чувствуешь, родной? — тихо спросила она, глядя прямо на его лицо.       Он с трудом подбирал слова, спотыкался на каждом звуке, но в конце все же едва слышно прошептал:       — Нормально, вроде… Извините, что навел шороха.       Ее рука сжала его чуть сильнее, плечо прижало мягко и тепло, и вдруг внутри все зашевелилось – словно впервые за последние сутки он почувствовал, что может дышать без страха и сомнений. Она просто оставалась рядом, поддерживая взглядом и прикосновением. В этот момент он впервые подумал о том, что неплохо было бы познакомить ее со своей матерью – потому что в своей молчаливой заботе они были копией друг друга.       — Постарайся еще немного отдохнуть, родной, — тихо сказала женщина, заботливо погладив того по голове. После этого слегка подалась вперед и посмотрела на свою дочь: — А ты, солнышко, побудь рядом с ним – ладно?       Аланас скривился слегка, пытаясь улыбнуться – единственным чувством внутри сейчас была только бесконечная неловкость, которая то и дело вырвется прямо сейчас наружу в виде слез или дикого хохота. Еще немного стыдно – щеки горели.       — Э-э-э… мне надо на учебу сегодня, и потом еще два ученика, — он мямлит откровенно, голос дрожит.       — Но ты можешь прийти к нам сегодня вечером. Знаешь же?       Кивает. Так всегда было.       Взгляд у женщины – смесь из строгости и заботливой нежности. Такие чувства обычно испытывают по отношению к родным детям, но в том, что касалось этой женщины – казалось, что она может испытывать их по отношению ко всем.       Она поднялась. Легко погладила его по плечу, будто ставила в конце этого разговора мягкую точку. Потом – вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь. Снова стало очень тихо.       Девушка поднялась с постели и снова закрыла дверь на замок, будто старалась защитить их от вторжений извне, и снова вернулась к нему. Села рядом, обняла за шею так, будто не было этого странного расставания на больше чем полгода. Потом – рука в его волосах, вторая – на его колене, скользит вверх медленно и едва ощутимо, но так, что по коже пробежали мурашки. Он приобнял ее в ответ и уткнулся носом в ее висок, и в этих касаниях было столько тепла, что граница между заботой и желанием стиралась.       Поцелуй был естественным продолжением. Ему тепло и почти не тревожно, но стоило ей слегка отстраниться, чтобы сесть удобнее, и в голове снова будто что-то щелкнуло.       — Я видел, как Лукас меняется… на том видео… — голос сорвался и стал тише, будто он говорил не ей, а сам себе. — Ты понимаешь? Ты же знаешь, о чем я.       Она замерла так, будто на нее ведро ледяной воды в миг вылили. Вернула руку на его бедро и сжала так крепко, что остался след от ладони. Смотрела на него пристально, будто пыталась понять, шутит он или нет. Но на его лице не было и тени улыбки, вообще ничего, что могло бы указать на то, что он сейчас вбросил легкую издевку. Только болезненная серьезность, будто эти слова копились уже давно, и теперь вырвались наружу.       — Кто он – этот Лукас? Он сейчас с нами в одной комнате? — видимо, сама отшутиться попыталась, но Аланас ответил лишь только раздражением – брови нахмурил так, будто шутку не оценил, и вздохнул настолько тяжело, будто у него слов нет попросту на ответ.       Она же наклонилась ближе, прижалась лбом к его виску и дышала в ухо, как будто могла согнать наваждение. Ее ладонь все еще лежала на его бедре, но теперь не для того, чтобы завести – а чтобы дать ощущение тяжести на своем теле, прижать его так, чтобы не ушел прямо сейчас.       — Посмотри на меня, — тихо, почти шепотом. — Не в голову. Не на те картинки, которые у тебя сейчас там. Только на меня.       Теперь – его лицо снова в ее ладонях, и она заставляет его глаза встретиться со своими. Тепло ее пальцев жгло кожу, сбивало внутренний холод, и в этом взгляде не было ничего пугающего – только терпение.       — Никакого Лукаса здесь нет, — продолжила она, медленно, как будто давала каждому слову по отдельности уложиться в его голове. — Есть ты. Есть я. Комната. Наше дыхание. Наши руки.       Он моргнул резко, словно вынырнул сейчас из мутной воды. В груди все еще клокотало, но рядом с ее лицом тревога не могла разрастись до паники. Она провела большим пальцем по губе – мягко, но настойчиво.       — Слышишь? — еще раз повторила она, будто боялась, что он снова уйдет в себя. — Здесь только мы.       Но была одна проблема – он уже ушел. Он уже был там.       Вдох – глубокий, чуть хриплый, будто кричал всю ночь. Поймал ее запястья так, будто боялся, что сейчас она исчезнет, но на самом деле не чувствовал ничего. Она не сопротивлялась – только наклонилась ближе, позволив ощутить ее запах, ее тепло, ее пульс.              Он сжимал ее запястья так крепко, что косточки под пальцами чуть скрипнули. В горле встал ком, и слова выходили рваными, будто он пытался выговорить то, в чем сам себе успел признаться:       — Я… я иногда не понимаю, что настоящее. Смотрю на тебя – и думаю, что это сон, или видео, или… — дыхание сбилось, он прижал губы к ее ладони, словно искал доказательство в тепле ее кожи. — Я боюсь, что перепутаю все окончательно. Я боюсь того, что вижу.       Она не отняла руки. Только обняла его за шею, проводя пальцами по затылку, по волосам. Ее голос звучал почти как колыбельная, мягкий и ровный:       — Ты не путаешь. Ты просто устал. Учеба, тот тур, твои ученики… Но я правда здесь. Я настоящая. И ты – тоже.       Он зажмурился, но не отпускал ее. Щеки горели, дыхание сбивалось так, будто не хватало воздуха. В груди что-то болезненно толкалось, требуя выхода.       — Если я вдруг… сойду с ума, — он замолчал, и его глаза, полные паники, метнулись к ее лицу. — Ты не уйдешь? Останешься?       Она провела пальцами по его щеке, медленно, будто рисовала контур. Легкая улыбка появилась, но не из-за этой полу-шутки – из-за уверенности.       — Я буду рядом, пока ты мне позволяешь, — она чуть сильнее сжала его щеки. Губы забавно сплющились, и это вызвало улыбку на ее лице. — Ты можешь бояться. Ты можешь путаться и рассказывать мне обо всем, что тебя беспокоит. Но я буду держать тебя рядом, пока ты снова не встанешь на землю и не придешь в себя.       Он выдохнул резче, и этот выдох дрогнул, будто превращаясь почти в рыдание. Но вместо того, чтобы оттолкнуть ее или спрятаться за неловкой усмешкой, он просто уткнулся лицом в ее плечо и остался там.       Она же – молчала. Гладила его волосы, и каждый ее вдох задавал ритм его дыханию, пока паника не начала растворяться в ее тепле. Держался при этом до последнего, будто внутри у него стояла плотина, которую нельзя сломать – иначе потоки вынесут все наружу. Но чем дольше он прижимался к ее плечу, стараясь поравняться с ее дыханием, тем слабее становилась эта защита.       Первый всхлип сорвался случайно. Так тихо, что он сам удивился, что это его голос. Потом – еще один, и еще. Плечи затряслись, грудь будто сдавило изнутри, и он уже не мог остановиться. Рыдания рвались из него, как будто плотина все-таки лопнула, и вода хлынула бурным потоком.       Слезы.       — Прости. Прости… — повторял он сквозь слезы, но сам не понимал, кого просит о прощении. Ее? Себя? Лукаса? Или весь этот мир, в котором он больше не мог удержаться в равновесии.       Он впервые за долгое время позволил себе распасться – без попыток потушить, починить плотину, без роли сильного и собранного парня. Она – не перебивала, не просила собраться. Только крепче прижимала к себе, поглаживая затылок, спину. Не поняла, в какой момент они вместе легли на постель и обнялись так крепко, что щека терлась об его волосы, и ее сердце невольно начало биться в такт с его. Во всех этих прикосновениях было столько нежности, что слезы только сильнее душили его.       Когда наконец всхлипы стали тише, он понял, что все еще держит ее за талию с такой силой, что ей наверняка было больно, но она терпела изо всех сил. Не возражала. Просто лежала рядом, вплотную, давая ему выдохнуть все, что копилось месяцами, или, может быть… годами?       Впервые за долгое время он почувствовал, что может довериться целиком – и что это доверие соберет его заново, а не разрушит.       Они уснули вместе, так и не разомкнув объятий. Его рука так и осталась на ее талии, ее ладонь – в его волосах. Сон был беспокойным, рваным, но каждый раз, когда он просыпался – ощущал ее рядом. И это успокаивало.       Слишком много времени прошло до того момента, когда он проснулся окончательно.       Она сидела на полу рядом с кроватью и скроллила ленту инстаграма. Поставила его телефон на зарядку, и тот с завидной частотой мигал новыми уведомлениями, на которые она не реагировала – то ли из-за отсутствия любопытства, то ли из уважения личного пространства.       — Я все проспал, да? — хрипло спросил он, уткнувшись лицом в подушку.       — Да, видимо, — спокойно и без спешки ответила она, оборачиваясь в сторону постели. Подбородок – на ее край, руку – к его щеке, чтобы не думал вставать. — Сейчас уже три. Во сколько у тебя сегодня ученики?       — В четыре? — спросил он, не до конца уверенный в своем расписании на этот день.       — Значит, сейчас поедешь? — он терпеть не мог, когда она отвечала вопросом на вопрос, но вместо того, чтобы проявить раздражение – просто кивнул.       — Ага. Надо, — не потому, что действительно хочет, и это понятно по тому, как лениво он тянется в этой постели.       — Я могу поехать с тобой? — вопрос звучит вежливо и уважительно.       — Не надо. Мне надо, типа, домой залететь и побыть одному, — отказ тоже вежливый, и она его принимает.       — Хочешь, приеду к тебе вечером?       Он поднял голову с подушки, глядя на нее сквозь остатки сна.       — Хочу, — сказал слишком быстро, будто боялся, что она передумает. Потом усмехнулся неловко, пряча лицо за ладонями: — Очень хочу.       Она провела ладонью по его щеке, кончиками пальцев – по линии подбородка. В ее взгляде не было ни капли осуждения, только спокойствие и мягкость, от которой становилось тепло до болезненности.       — Окей, — кивок, будто она на самом деле не очень-то и хотела куда-то идти. — Заберешь меня?       Кивок – теперь уже его.       Все нормально.