Капитан (Не)Удача

      Машины неотложки прибыли первыми, участковые и судмедэксперты уже суетились на месте, пока в катафалк загружали труп. Капитан Со едва ли успел перешагнуть порог кабинета, когда дежурный сообщил ему о ДТП на проспекте. Сердце не пропустило удара, пока Чанбин возвращался в кабинет за портфелем. Руки не дрогнули, пока тот собирал бумаги для следствия. Однако когда капитан прикоснулся к значку, что лежал на столе у стажёра, пульс бешенно загнался в новом, совершенно неизмеримом ритме.       На месте происшествия ограничительные ленты сегодня безумно яркие, отравляющего жёлтого цвета. Автобус с номером 4419 стоит на обочине, затаптывая старыми колесами свежие осколки и пятна крови. Молодой сержант Ян уже опрашивает водителя, хватающегося треморными руками за толстую грудь:       — Я видел две иномарки. Красная, вроде бы Порш или что-то типо того, дорогая, новая. А вторая… я даже и не знаю такой. С виду обычный японец, но какой-то… Не такой. Навороченная слишком.       — Кто из них врезался в остановку? — Чонин слушал свидетеля, заполняя протокол, когда к нему подошёл капитан Со. Салютовав по форме, как и полагается, полицейский продолжил опрос.       — Та, что зелёная. Они пытались обогнать друг друга, и японец влетел в остановку. Мы почти столкнулись. — автобус все ещё стоял метров за пятьдесят от места аварии.       Чанбин решает закончить сам, перебирая в мыслях все варианты произошедшего и старательно игнорируя нарастающую в деснах тревогу.       — Вы запомнили номера?       — Нет. Они неслись так, что я едва успел остановиться. Говорю же, чуть не убился…       Мужчина косится куда-то за спину сотрудников в форме, и все внутри капитана собирается, сжимается в один сплошной комок страха и подступающей к горлу зловонной стрессовой жижи. Сержант Ян аккуратно толкает коллегу под локоть, подзывая дистанцироваться для деликатного разговора.       — Капитан, ваш стажёр…– плечи интуитивно дергаются у обоих.       — Во сколько? — он должен хотя бы знать время смерти, чтобы сообщить родственникам.       — Нет-нет, не дай боже. Он там, — Чонин указывает на кислотно-желтую машину неподалёку. — Без сознания, множественные травмы. Боюсь, что сломан позвоночник.       Предательские шаги сами несут его к скорой, в которую как раз погружают каталку с телом. Налитые кровью веки безжизненно понуры, закрыты. Крепкие вязки держат руки, ведь малейшее движение грозит инвалидной коляской. Ребра не вздымаются даже на миллиметр — дыхание поверхностное настолько, что едва различишь. Ток капельницы течет в прозрачной камере вязко. Настолько, что хочется выкрутить колесико и прибавить. Лишь бы подействовало. Лишь бы он жил. Края светло-голубых брюк áло покромсаны, словно кто-то облился гранатовым соком. Сынмин любил гранатовый сок.       — Любит. — почему-то вырывается из уст. В настоящем времени, ведь в прошлом — только о покойниках.       — Номер бригады шестьдесят четыре, — констатирует врач словно под запись, уверенный в том, что Чанбин подошёл именно для этого.       — Что с ним?       — Закрытая черепно-мозговая, но спина с первого взгляда целая. Больше сказать не могу, это уже в больнице. — буднично, без эмоций, совершенно спокойно.       — Его в окружную?       — Вероятно. У него при себе были документы, но медицинской страховки в базе мы не нашли. Если успеем дозвониться до родственников — спасём.       — Он сотрудник полиции, выплаты все покроют. Делайте все, что нужно. Я приеду в больницу.       Два человека в форме — два разных настроя. Почему вообще Со сказал, что страховку оплатят? Сынмин все ещё просто студент, практикант, никакого отношения к полиции не имеющий. Под самой грудиной скрипит удушающе, когда в руках оказывается знакомый портфель. Синий такой, с брелочком. Пушистый щенок, которого Ким выиграл из автомата на одном из мест происшествия. Тогда капитан злобно посмеялся над ним, сейчас же — хочется плакать.       Зеваки и «не сильно пострадавшие» гнездятся около жёлтых лент, тоскливо молчат, перешептываются или захлебываются рыданиями. Все переживают по-разному. Мужчина в чёрных очках, прикуривающий с оскалом сигарету на обочине, внимания не привлекает вовсе — смешивается с толпой, тараня взглядом полицейский автомобиль.       Незнакомый треск телефона раздаётся на пассажирском сквозь окровавленную ткань. Сообщениями разрываются незнакомые чаты в запароленном мобильном — Сынмин часто отключал звук, но сегодня нет. Сынмин редко разговаривал с кем-то не «по работе» — сегодня ему звонит неопределенный.       — Капитан полиции Со, слушаю Вас.       Нет, номером не ошиблись. Молчаливо выслушали, проигнорировали вопросы, будто на том конце Чанбина совсем не слышно, и бросили трубку. Цифры номера Со записал на подкорке, на будущее.       Вечер окрасился малиновым заревом облаков и красной водой, стекающей в водосток с асфальта проспекта. Уличные работники постарались скрыть ужасы прошедшего дня, дабы не пугать уставших от понедельника поздних пассажиров автобуса.       Переулки столицы защищаются ветками от промозглого ветра и ревов моторов. Минхо прокуривает дорогущий салон одноразками и спиртными парами, таращась на птичье гнездо стоящей рядом яблони. Картина кровавого состязания стоит у него перед глазами, щемит вспышками за самой радужкой, отравляет ядами потухающую трезвость.       Зелёный японец скрежечет помятым металлом сквозь будничную усталость улиц. Хенджин дергает ручник резко, зверино, будто боится быть вот-вот пойманным браконьером.       — Где мои деньги?!       Кожаные лацканы куртки сминаются под его пальцами, Ли вытряхивают из машины, словно безвольный мешок.       — Какие к черту деньги? Ты людей убил, ты блять это понимаешь?! — туманность сознания уступает место животному страху и ярости, с которой Минхо ответно цепляется в чужие плечи.       — Мне все равно. Я выиграл, уебок. Ты должен мне десять миллионов, где мои деньги?!       В расширенных зрачках Хвана можно топиться, как в торфяном болоте — быстро и крайне болезненно. Минхо выскребает из остатков сознания последнюю решимость (на грани истерики), выдергивая из кармана котлету купюр. Хрустящие вóны своими краями царапают водителю «Изумруда» психопатическое лицо. Он собирает их молниеносно, пересчитывает дрожащими пальцами и пихает немалую часть обратно в невесомые руки Минхо:       — Здесь больше.       Темно-зеленый японец вновь скрывается в разливе алых цветов горизонта. Ли они напоминают теперь не лепестки сакур или сладкие фрукты, а кровь на автобусной остановке и телах невинных людей. Теперь ему главное — не свихнуться.

***

      — Я даже не знаю, есть ли у него родители…       Майор Бан передал информацию, полученную из университета: родители пенсионеры, мать недавно перенесла инфаркт, живут достаточно далеко от столицы, чтобы видеть сына не чаще раза в год. Ким Сынмин — один сплошной комок чего-то грустного, несчастного, но умело маневрирующего меж всей печалью и жизненной болью.       В реанимационном отделении стерильная тишина: кроме датчиков приборов искусственного жизнеобеспечения слышны только шепоты медицинских сестёр. Даже капитана полиции в пропитанные хлоркой стены не пустили — не положено. Лечащий врач убедил его, что с пациентом Кимом все в полном порядке (если это можно назвать порядком): пару переломов ребер, костей правой ноги и обширная гематома мозга. Бессознательно плавающий в серой жидкости орган сейчас находится в состоянии полного штиля, неизвестного мирским душам покоя, из кого только один бог знает когда сможет выбраться.       — Может через пятнадцать минут, может завтра, может через месяц. А может и вовсе нет. — врачебная монотонная мантра.       Сильнее лихой пули на задержании или внезапной прокурорской проверки Чанбина пугала она — неизвестность, съедающая подчастую самые крохотные остатки рассудка. Секретари оформляют бумаги о страховых выплатах — сумма внушительная, одна только реанимация переваливает цифрами за миллион вон, не считая количества дней содержания (так же неведомых). Капитан оплатил все со своей личной медицинской страховки, потратив её до копейки. Клянётся, что обязательно вытрясет из студентика долг обратно, если тот придёт в себя. Когда тот придёт в себя.       Трубки капельниц напоминают Чанбину лапшу, что они когда-то поздно вечером ели с Сынмином в забегаловке на окраине — голод грызёт его желудок ещё с полудня. Человек в полицейской форме мечтает о том, чтобы ещё хоть раз повторить этот момент вновь, разделить с практикантом тарелку рамена и стрясти с него пару тысяч на соджу, которое он будет пить в одиночестве.       Ким Сынмин сплошная загадка: не пьющий, не курящий, да даже не употребляющий лишний раз скверную брань, которую каждый коллега норовит сказать через слово. Одним словом — удивительный.       День понедельника стал самым худшим из всех прошедших за последние полгода. Для всех: для трупа в холодильной камере морга, для пострадавших на чертовой остановке, а для полуживого Сынмина едва не последним. Хочется верить, что не.