Капитан (Не)Удача

      — Да, я видел этого парня. «Изумруд», кажется. Он легенда на трассе.       Хан Джисон из отдела дорожного регулирования частенько появлялся в участке — захаживал к другу, выпивал пол банки казённого кофе, громко смеялся с Чонином над самыми несмешными шутками интернета. Именно о нем Со подумал в первую очередь, когда поздней ночью понедельника сел за материалы о ДТП.       Инспектор рассказал ему о своём увлечении street racing'ом, долгими разговорами восхищаясь гонками вдоль ночных городских трасс. Веки Джисона мрачно опускались с каждым словом, вычитанным из полицейской сводки об аварии на автобусной остановке. Он согласился провести коллег на один из заездов ночью среды, сразу условившись, будто они совсем не знакомы — свою репутацию в этих кругах портить Хан не хотел.              Окутывающий мрак улиц и рёв моторов действуют раздражительно: на глаза, на слух, на недосып уставшего капитана, что каждый день проводит в окружной больнице все свои законные часы отдыха. «Бега» назначены на десять, но толпа адреналиновых зрителей собирается на парковке уже с семи. Сегодня главная цель — найти «Изумруд», ну или (на худой конец) владельца красного Порша.       Одетые «по-гражданке» сержант Ян и Чанбин прочесывают людей едва ли заметно, перебиваясь с встречными парочкой бессмысленных фраз. Парковка за торговым центром кишит тюнингованными автомобилями, иномарками мотоциклов и множеством девчонок в коротеньких юбках.       Ещё пару лет назад капитан бы заострил на каждой из них свое внимание, выстрелил бы игривым подмигиванием, прошептал бы на ухо любую едва не гнусную пошлость, пока писал бы на женской руке цифры своего телефона. Сегодня совсем не хочется: глаза в упор гасят краснотой и усталостью, и любая девушка при виде такого полицейского без формы (да даже и в ней) — боязливо обходит того стороной.       С Чонином иначе. Вместо девичьих лиц он впирает вниманием в блестящие диски и шины, касается пальцами зеркальных поверхностей мотоциклов, получая неодобрительные взгляды владельцев, расспрашивает у них всякие тонкости. Одним словом — оба пытаются слиться с толпой.             Джисон маячит на фоне, потягивая из банки хмельное пиво, теребит подол чужой юбки, высматривая одними глазами хозяина нашумевшего японца.       Полчаса безрезультатного поиска приводят всех троих к условленной точке — бордюр на парковке. Чанбин отчаивается настолько, что хочется завыть в голос, но вместо этого он лишь пялится тупым взглядом в экран мобильного — из больницы вестей ровно ноль. Как и вчера. И сегодня с утра.              Родителям Сынмина сам сообщать он не стал, побоявшись вызвать повторный инфаркт у старушки Ким. Вместо этого капитан Со ползал в ногах у майора, чтобы тот выдумал убедительную легенду и передал её в руки университетских проректоров — те уже сами решат, как ею распорядиться. Банчан так и сделал, выиграв себе взамен ящик элитного виски.       Ещё через час людей стало катастрофически много, словно они попали на какой-то фанмит. Поиски продолжились с новой силой, а сердце внутри уставшего капитанского тела забилось так же быстро, как какой-то японец жег резину, наворачивая пафосные круги на асфальте. Джисон нашёл их в толпе совсем не сразу, поэтому сразу поторопил двигаться в сторону стартовой линии — гонка вот-вот начнётся.       — Вот там, — он указал на трио машин, — ваш красный Порш. Владельца зовут Минхо, с ним поосторожнее — парнишка при связях. Я все ещё вас не знаю.       С этими словами дорожный инспектор Хан скрылся за спинами и сигаретным дымом прокуренных зевак. Сержант Ян схватил начальника за руку, словно пытаясь убедить Зевса не вызывать гром. Только на гром у капитана сил не хватит, а вот усмирить «ураган» в красном авто — запросто.       — Сейчас ты мне говоришь, где твой приятель, и мы мирно расходимся. Если нет, я прям при твоих фанатах пакую тебя наручниками и заставлю сказать мне все, но уже в пределах участка. Выбирай.       Минхо оказывается прижатым всей верхней половиной тела к капоту — над ним нависает угроза в лице угрюмого мужчины лет тридцати, своими словами не сулящего ничего доброго. Он испуганно трясется то ли от страха быть избитым, то ли пойманным с пакетиком дури в кармане, то ли с запахом перегара изо рта, с которым садиться за руль вовсе не стоит.       — Я не понимаю о ком вы говорите. Объясните.       В игру вступает Чонин, прикрывая тылы широкой спиной от толпы наблюдающих:       — Изумруд. Тот, что въехал в остановку, когда вы, придурки, решили погонять по проспекту. Из-за вас погиб человек, ещё один лежит в коме и может умереть.       Последнее слово гнилью начинает вонять у капитана под самым носом, подливая бензина в ставший пожаром костер злости. До Ли суть вопроса доходит не сразу — последствия двухдневного запоя дают о себе знать. Он бубнит что-то невнятное про понедельник, про деньги, но совершенно ничего «по существу».       Чанбин разражается гневом с каждой секундой все больше, уже прикидывая, с какой силой и куда ударить, чтоб синяка не осталось — проблемы ему не нужны. Удар локтем приходится по боковому зеркалу, что тресковато отрывается, а металл под ним надсадно гнется. Наконец владелец красного порша понимает, что от него хотят:       — Его зовут Хван Хенджин. Я не знаю ни номера, ни адреса, меня с ним столкнули на трассе другие ребята.       Все ещё опасаясь получить на физиономии синяк, Минхо упирается ладонями в чужую грудь в попытках вырваться из хватки и свалить, но крепкие руки капитана держат за грудки цепко, почти удушающе. Чанбин требует вспомнить номера «Изумруда», перенося вес тяжёлой ладони с белой футболки на горло. Помогает безотказно: Ли называет ему шесть цифр и два иероглифа, один из которых с большей долей вероятности совсем неправильный (об этом конечно же умалчивает).       Полицейские покидают парковку с той информацией, за которой пришли — вылазку можно считать успешной. Осталось только найти засранца на темно-зеленом японце, заковать в наручники и передать дело в суд. Со Чанбин не соврет, если скажет, что сначала поставит тому парочку тройку синяков — таких же сильных, как на теле Сынмина.       Ставший уже классическим вечер в больничных стенах сегодня более тёплый — медсестры на посту встречают капитана отнюдь не с постными лицами, а добродушно здороваясь. Кажется, одна из них сегодня даже немного подкрашена (Со абсолютно не разбирается в макияже), но губы у неё точно выглядят сочнее, чем в понедельник — он фокусировался на них в тот вечер, чтобы случайно не пустить скупую мужскую слезу. Сильные мужчины не плачут, а Чанбин был сильным.       Девушки предлагают ему кофе, угощают шоколадкой из автомата, хоть он уже настроился на ужин и сон за стойкой ожидания — прямо на металлической линии посетительских стульев. Горькая теплота напитка разливается внутри какой-то отчаянной надеждой, неизвестно откуда взявшейся.       Медсестра на ночном обходе с лёгкой усмешкой измеряет температуру и ему, словно капитан полиции Со тоже стал пациентом окружного отделения больницы. Лечащий врач возвращается уже заполночь, уставший настолько, что Чанбин на его фоне выглядит свежим и полным энергии подростком — у медиков работа тяжёлая. Мужчина одаривает его погасшим взглядом, прежде чем сказать то, от чего линия пульса в мгновение подскакивает за пределы позволенного, а в горле становится пустынно сухо.       Со разрешают посещение реанимационной палаты: всего на час, чтобы не провоцировать ухудшений. Обширная гематома мозга Сынмина за эти три дня немного стабилизировалась и уменьшилась в размерах, а по словам доктора это наилучший на сегодня прогноз. А ещё он считает, что разговоры с человеком в коме могут помочь ему вернуться в суровую реальность: родные голоса, чтение книг, просто физически тёплые касания — все это может помочь. Должно помочь, Чанбин в это верит.              В палате до головокружения пахнет медикаментами и хлоркой, она вероятно уже впиталась в белую штукатурку. На столике рядом с кроватью тоскливо пусто: нет ни единой пылинки или даже горшка с ленточкой «скорейшего выздоровления», который трационно дарят больным. Ничего. Только оглушительный писк приборов, затейливые скалы показателей пульса и цифры давления. Прозрачные токи капельниц уходят в катетер под самой кожей, на стойке слишком много бутылочек с едва понятными словами — почти все пустые. Холод открытого окна пробирается назойливо под больничный халат, который Чанбину выдали вместе с разрешением посещения.       Взгляд бегает зайцем с маленькой настольной лампы к жалюзи на стеклах, к висящей под потолком люстре, к ножкам деревянного стула, специально принесенного для него.       Капитан боится. До судороги в натуженных икрах и подлезающей к горлу изжоги от дешёвого кофе. Боится взглянуть на то, зачем изначально пришёл.       Сынмин значительно изменился с их последней встречи. За три дня его плечи из угловато-худых превратились в тощие и костлявые, это можно заметить даже сквозь толщу одеял и больничной рубахи. Местная теплота освещения служит единственным румянцем на его впалом безжизненном лице, там отпечаталась гримаса боли — она прячется в уголках сухих губ и остроте подбородка.       Каждая капля раствора, что течёт в его вены до ужаса медленно, вероятно должна заставить его организм вновь проснуться, вернуть в действительность, поэтому капитану хочется выкрутить колесико на трубке вновь. Он тянется пальцами к синему пластику и тут же ошпаривается, матерясь едва слышно. Мысли жалят его похлеще дачной дикой крапивы:       А что, если он вообще не проснётся?       А если проснётся, будет ли ему больно?       Множественные переломы и синяки совсем не шутки, а лишь очаги для адских мучений. Капитан как-то ломал себе руку, неудачно упав на одном задержании — месяц провел в гипсе и ещё три недели на реабилитации, чтобы восстановить все функции полностью. Боль до сих пор сопровождает его в кисти перманентно. Насколько мучительно будет Сынмину?       Сил нет на то, чтобы поднять даже голову. Писк приборов и звук ударов собственного сердца глушат опущенную голову, словно рыбу, что бьется об лёд в промозглую зиму. Сонливость догоняет стремительно, прибивает уставшее тело к стулу и разливается по артериям, кажется, быстрее собственной крови. Со клонит провалиться в небытие, желательно такое же, в котором плавает его практикант.       В эту ночь в палате интенсивной терапии не звучит ни слова, лишь монотонные стрелки часов раздаются сквозь измученный храп из уст капитана.