Капитан (Не)Удача

      В день экзамена Сынмин чувствует себя богом — в него мало кто верит, но единственный преданный последователь в лице капитана восхваляет его с самого пробуждения. Мягкий поцелуй в лоб как нежное пожелание доброго утра, вкусный (на удивление) завтрак и свежий кофе с ароматом приторного сиропа, который Ким так обожает. Оказывается, Со действительно умеет готовить, просто честно признается, что «обычно ему лень».       Сюрпризы от строгого по жизни полицейского не заканчиваются: на дверце шкафа в их общей теперь комнате уже висит идеально выглаженный официозный костюм, правда Сынмин никогда такие не носит. Все виной галстуки, которые он терпеть ненавидит завязывать — в школе это делала мама, а в старших классах у формы этого аксессуара не было вовсе. Но и сейчас на помощь приходит опытный капитан, бережно затягивая черную петлю вокруг шеи под воротничком:       — Вот так лучше. — шепчет Со в приоткрытые губы, растягивая их в ехидной ухмылке.       — Спасибо Вам, капитан. — Сынмин вновь дразнит его формальностью, отходя в сторону к широкому зеркалу.       Со хмурится напускно и театрально, словно не привык к таким выпадам своего студента в плохом настроении. Он аккуратно, с особенной бережливостью, заламывает по рабочей привычке его тонкую руку и уже на ухо произносит тихо, будто они в комнате не одни:       — Вечером тебя ждёт сюрприз.       Уши Кима заметно краснеют на кончиках — он видит это в собственном отражении себя в дорогущем костюме и капитана, что рядом с ним кажется карликом в смешных шортах и растянутой пивной майке. Смущение для него лишь мгновенно, оно быстро уступает место ответной ехидности:       — Надеюсь, Вы снова меня ограбите.       Лёгкий след от бальзама с кокосовым привкусом Сынмин оставляет на небритой щеке, слегка ежится от колючего ощущения в желании вновь нанести увлажнитель на губы. Чанбин телепатией не обладал, но эту мечту выполнил по молчаливому приказу сразу. Мягкий поцелуй ощутился тропической прохладой и нервозным трепетом, который капитан почувствовал на кончике языка. Сегодня действительно важный день. Для них обоих.       К университету студента подвозят торжественно — на рабочей машине с грохочущими мигалками. Со Чанбин считает, что такая примета (он выдумал ее себе в голове этим утром) обязательно поможет практиканту успешно сдать дипломный экзамен. Тонировки в полицеской патрульной не предусмотрено, однако капитана это ни чуть не смущает. Он ловит Сынмина в попытке поспешно покинуть автомобиль, хватает за галстук и приманивает к себе: целует уже напористо, будто пытается впитать приторно сладкий бальзам в свои губы вместе со всей той тревогой, что студент перманентно ловит на себе всю дорогу. Вроде бы помогает — Ким улыбается радужно, отражая счастливыми бликами глаз солнечных зайчиков летнего солнца и поправляя обратно удушливый галстук.       — Я верю в тебя. — вместо чередного признания. Сынмин действительно чувствует себя богом.       И пока капитан ехал обратно, воображая в отражении зеркала заднего вида совсем неприличные сцены их грядущего вечера, практикант северного отдела полиции Ким Сынмин защищал свой диплом юриста, отвечая комиссии на вопросы, к смехотливому удивлению, про разницу между кражей и ограблением. Иронично.       Уже в стенах дома Чанбин погрузился в размышления перед экраном ноутбука, где на одном сомнительном сайте просматривал уже третье по счету видео. Узел отнюдь не возбуждения — паники завязался в нем настолько крепко, что перекрыл доступ к теплому кислороду из раскрытых настежь окон. Капитан и подумать не мог, что в свои тридцать с лишним (стремящимся к сорока) будет постыдно краснеть от просмотра видео с пометкой 18+.       Корни сомнения прорастали в нем с каждой секундой отсмотренных видео, напитывая гудящую голову тонной вопросов.       Будет ли Киму больно?       Будет ли ему комфортно от того действия, что только что крупным планом показывали долгие десять секунд, на седьмой из которых капитан закрыл глаза?       И ни одной мысли по поводу себя самого. Только еще один неочевидный вопрос, которым Со задался уже вечером:       Что, если Сынмин возьмёт доминирующую позицию?       Пирог битый час всматривалась в нервозно ходящего по квартире хозяина, даже несвойственно облаяла его за подножку и случайный удар по хвосту. Чанбин стал думать, что зря поругался с майором на их последней неформальной встрече. Сейчас хотя бы было, у кого спросить столь деликатные советы. Не кстати пришёлся и ушибленный о дверной косяк локоть, что вывел капитана из душевного равновесия за считанные секунды — разбитая неаккуратным образом ваза разлила по только вымытому паркету несвежую воду и разбросанные лепестки от ромашек.       Убрав все это безобразие, Со решил совместить прогулку с собакой с посещением магазина и покупкой новой, куда более прочной вазы. Время близилось к вечеру, заказанный в кафе у окружной столик ждал приёма двух постоянных гостей на тихий интимный вечер — капитан без зазрения совести закрыл все кафе на «санитарный день», прикрываясь рабочим статусом. Пока Пирог обнюхивала встречную таксу в очереди у кассы, телефон долгожданно завибрировал в кармане:       «Капитан, я сдал на отлично»       Женщина, следующая за полицейским без формы, сильно возмущалась задержке, но Со нужно было больше времени и старперских смайликов в сообщении «Умничка», отправленным наспех с двумя ошибками. В ответ Сынмин прислал лишь гифку с собственным выражением, удивлённо смотрящим в экран. Капитан задумался, сколько же еще интересных фактов о себе скрывает студент, пока живёт с ним под одной крышей.       В прозрачную пластиковую вазу, которая уж точно не разобьётся в нелепой кавалькаде случайных падений, были куплены неброские нежные хризантемы. Чанбин невольно сравнивает их приятный розовый цвет с той невинностью, что видит в Сынмине всегда: во взгляде, движениях, поцелуях с утра и на ночь после едва слышного «спокойной ночи, люблю». Обжигающая градусом теплота прокатывается во всем теле от мысли, что через пару недель он будет видеть своего уже теперь лейтенанта в стенах не только уютного дома, но и нелюбимой работы, на которую теперь будет ходить даже с радостью. Думать о том, что Со ждёт уже через пару часов, как-то совсем не хочется — пускать сорняки сомнений в сердце не самая лучшая идея в столь торжественный день. Поэтому капитан надевает свой официозный костюм подстать утреннему, не дополняя уж слишком вычурным галстуком бабочкой, и собирается выйти на улицу уже к своему старенькому Форду.       Однако Сынмин ловит его у самых дверей, спешно отпирая замок собственными ключами. Удивление, с которым капитан смотрит на его растрепанную макушку и сбившееся дыхание, разом отключает поток мыслительной деятельности.       — А ты что тут делаешь?              — Еще скажи, что ты не рад меня видеть. — скидывая ботинки как попало, Сынмин проскальзывает в гостиную, с ужасом хватаясь за голову. — Матушка прилетит через тройку часов, она мне только что позвонила.       В одно мгновение все страхи и паника вдруг обнуляются, совершают перезагрузку и работают по новому плану. Мать Сынмина уже достаточно скоро будет, очевидно, здесь — в его холостятском доме, где из-за вечной работы и долгой подготовки Сынмина к экзаменам вырос слой пыли на полках, а вдоль ковра в спальне летает волосяное перекати-поле от Пирога. Благо, из-за разбитой несчастной вазы паркет в гостинной чистый.       Без лишних слов и возражений оба принимаются за наводить чистоту. Чанбин командным тоном приказывает, где и что убирать, сам меняет воду, собачьи лежанки, пылесосит квартиру. Хорошо, что зарплаты полицейского хватает только на маленький дом с маленьким метражом, иначе уборка могла бы занять целую вечность. Сейчас же они справились ровно за час.       Устало выдыхая на чистом диване, Чанбин откидывает руку для ленивых объятий, в которые Ким погружается не задумываясь.       — Вроде бы все.       — Значит у нас есть еще время. — тон практиканского голоса не сулит ничего хорошего, а его расстегнутая небрежно до самой груди рубашка так и стремится оголить потное тело побольше.       Спросить риторически о цели намека Чанбин не успевает — его прибивают столпами рук к дивану, без шанса на сопротивление. Сынмин целует жадно, ненасытно, словно держал монашескую асказу с рождения. То ли адреналин от отведенного на уборку короткого времени на него так влияет, то ли юношеские гормоны, что не успокаивались на протяжении многих недель, но студент напором берет высокую планку. Пропускает бóльшую часть прелюдий, что Чанбин видел в одном из просмотренных «фильмов», и избавляется от офисной рубашки сам. Гневится на брюки, которые слишком красиво облегают капитанские ноги, и шепчет:       — В костюме ты еще лучше.       Полицейский балансирует на грани порочного возбуждения и страха, что хватает за горло и не даёт расстегнуть противные пуговицы. Но студент не позволяет взять верх этим ненужным эмоциям, выхватывая в опалящей битве их губ свой собственный кислород. Капитан стал тем, чем Сынмин готов дышать вечно. Вместо кислородного баллона или аппарата ивл из больницы, вместо ненужной до той аварии жизни, где не было полицейского с холодным взглядом и стойким парфюмом, что издевался первое время над ним.       Все неаккуратные помыслы о ролях пропадают, давая возможность Чанбину наконец поплыть по течению, поплыть под натиском рук, поцелуев вдоль шеи, спускающихся к груди. Он и не знал, что настолько чувствительный, пока влажность чужого языка не прокатилась ошпаривающей волной вдоль всего туловища. Со словно прошибло током, что не желал останавливаться и спустился пальцами ниже — к ремню, ловко расстегнутому уверенно быстрыми пальцами. Сынмин словно изголодался, выпуская наружу себя сокровенного, давая возможность смотреть на картину его молодого худощавого тела вот так — вплотную.       Говорят, трогать экспонаты в музее запрещено, но у капитана особое служебное положение. Он очерчивает каждый мазок, каждый рельеф восхитительного творения, не стесняется касается его потресканными в нервозе губами. Целует — целует — целует, разливая нежные пунцовые пятна по мягкой и слегка липкой коже.       Кажется, Сынмин и вправду готовился, ждал выполнения их гласного договора целую вечность. Оказавшись сам теперь придавленным к жёсткой обивке дивана, он гнёт длинную шею в подушку, что Со бережно подложил под его опьяненную голову. Плавится весь на сером бархате, растекается волнами вслед за натиском мозолистых грубых пальцев, которые совершенно не ощущаются болью — лишь возжделеющим удовольствием. «Пожалуйста, больше» скулит Ким на выходе, хватаясь за кожу на собственных бедрах в попытке удержать равновесие в теле и голове. Но Чанбин вдруг просто останавливается, оставляя после себя одинокую пустоту и чувство крайней разбитости, непринятия. Сынмин почти плачет, подрываясь в сидячее.       Капитан уходит в спальню, где лежит богом забытый мобильный с кучей пропущенных. Он берет из дальнего ящика в шкафчике смазку, выныривая обратно под звонкие топоты когтей Пирога по тёмному коридору.       — Да, отмените пожалуйста бронь. Обстоятельства изменились.       Чанбин смотрит на щенячье выражение чужого лица, что наконец повернулось к нему, оторвавшись от экрана ноутбука:       — Прости…– шепчет капитан, смущённо усаживаясь гладкостью бёдер на подлокотник дивана. — Просто этот вечер должен был пойти по-другому сценарию.       — Я смотрю, ты готовился?       Не закрытые вкладки сайтов пестрят непристойностью. Студент почти даже смеётся, подтирая одинокую слезу в уголке глаза, и моментально меняется в лице: взгляд вместо скулящего предыдущего становится опять диким, едва ли обузданным.       Вместо тысячи слов и пустой траты времени Сынмин вновь манит к себе, усаживает крепкого полицейского на диван, занимая свое по праву место. Вовлекает в истинно дьявольски поцелуй, больше похожий на схватку, где языки борются скозь вечно сталкивающие щиты из зубов. Чувственно, влажно, интимно. Грубости пальцев теперь вдвое больше, они заполняют пространство раскаленным экстазом, которого юному телу едва ли хватает. Ким сжимает ладонями барельефы натуженных плеч, подставляется шеей, ключами под водопады стекающей с губ слюны, пытаясь раскачать лодку собственного обладания хоть немного. Лодка кренится на бок, Чанбин прибивается огромной скульптурой сверху, не давая возможности выскользнуть. Лубрикант без отдушки ничем абсолютно не пахнет, но в нос бьёт такой сладкий парфюма и возбуждения, что хочется задохнуться — Сынмин тянется пальцами к своему горлу, но и эта робкая попытка быть лишь на минуту задушенным пресекается. Чанбин сам берет на себя эту миссию, располагая пальцы свободной руки вдоль трахеи. Давит не сильно, желая лишь подпалить собственные и свои ощущения.       Сынмину нравится быть таким: развязанным, подчиняющимся, схваченным в выставленную собственноручно ловушку. Он млеет и заполняет раскаленный воздух своими бесстыдными стонами, просьбами продолжать, хрипами из слегка пересохшей глотки. Но когда капитан вновь оставляет его одного, пустого и лишь на треть удовлетворенного — становится страшно. Со этот страх предусмотрительно слизывает, вбирает в себя полностью, без остатка, доставляя блаженное и несравнимое ни с чем удовольствие.       А потом переключается в главному — к тому преступлению, ради чего Сынмин был готов напасть на него на кухне и этом диване несколько дней назад.       Волнительно, ощутимо, больно.       Электричество в местной лампочке замирает, мерцает звёздами перед закрытыми в предвкушении глазами, дыхание останавливается словно перед волнительным стартом.       Плавно, протяжно, медленно.       Капитан делает все аккуратно, сцеловывая с раскрасневшихся от нехватки воздуха щек каждую клеточку. Ему тоже нравится быть таким: бережным, оберегающим. Тем, кому Ким доверяет себя без остатка.       Сравнимо с коллапсом, комой, в которой Сынмин провалялся добрые три с половиной недели в стенах окружной. Он не видит перед собой ничего, только чувствует. Чувствует, как крепнут все мышцы, как медленные волны напористости берут свой успокаивающий темп. Слышит, как бьётся чужое сердце, и свои тихие молебные стоны.       Экстазно, приятно, комфортно.       Словно он создан для Чанбина, а Чанбин для него. Минуты изучения, привычки длятся целую вечную, которую они оба не замечают, упиваясь друг другом. Наслаждение сменяется тремором, почти грубостью, с которой капитан финиширует через добрые полчаса. Чанбин оставляет размазанный ногой след на серой обивке, всем телом придавливая тело студента.       — Я тебя люблю.       Говорят они одновременно тихо, чтобы не спугнуть ту неповторимую атмосферу меж крохотными миллиметрами их зацелованных губ. Оба готовы поклясться, что не проходили подобного целого никогда.       — Мама!       Не упоминай имя Господа в суе, а вспоминай про мать, которая уже пару раз беззвучно звонила на телефон. Они обязательно успеют встретить ее из аэропорта и накормить вкусным ужином.       Они успеют рассказать ей о них, получив одобрительное молчание.       Расскажут о планах, в которых борьба с окружающей гомофобией увенчается (хотя бы в отделе) успехом.       Поведают о том, что на грядущий новый две тысячи двадцать пятый обязательно прилетят на родину Кимов — в крохотную деревню, где мальчик Сынмин провел свое детство и где решил стать доблестным полицейским.       Посетят свадьбу у Сони, собрав множество взглядов уютным танцем в углу торжественного зала.       Увидят, как дочка майора пойдёт в первый класс. Точнее поедет, на новеньком мотоцикле уж очень знакомого байкера.       Они будут счастливы. Вместе.