По чужим шрамам.

Я курила всю свою новую жизнь. Часто не упоминала об этом кому-либо, не хотела впускать в свой личный мир, где сигареты были моим чем-то. Как он. Был чем-то моим личным, тем, к чему не имеет доступ никто, кроме меня самой. Заводя новых друзей, не могла даже помыслить, что кто-то, кроме меня, мог брать в рот всякую дрянь. Ведь я курила не от желания. От тоски. Потом тоска стала привычкой, как и сигареты. Ты не думаешь о том, что снова тянешь руку в сумку, чтобы достать папиросу. Ты не замечаешь того, что уже час сидишь и думаешь. Думаешь о нём. О ваших неправильных чувствах. О планах, которые он позволял себе строить, зная, что уйдет. Оставит меня одну бичевать в собственном отчаянии. Но так вышло. Сигареты стали привычкой в большинстве из-за его присутствия в моей жизни, даже если непрямого. Даже если по факту его там уже сто лет как не было. Но я просто не могла. Не могла смириться. Курила и ждала, что случится какая-то магия, как в романтичных книгах, и он найдёт меня. Не знаю… Учует запах сигарет и моего парфюма, такого всеми не принятого, который так приелся: «Tom Ford. Lost Cherry». И мои красные «Мальборо». Возможно, я катилась в пучину романтизации собственного диагноза, который гордо именовали «депрессия». Такого же непринятного. Сотни шуток и юмора вокруг него. Столько людей, приписывающих его себе. Столько я слышала, что это не болезнь. А потом прыскала парфюм и курила в своей затхлой комнате, где в первый год моего существования дохло всё. Рыбка, которую прописал мне врач, чтобы я справлялась с чувством одиночества. Она умерла даже не от голода, а просто так. Я старалась ухаживать, но так вышло. Потом всякие вазоны с суккулентами — надолго не хватало ни меня, ни их. Я гнила в постели, а потом курила. Иногда ела что-то из отвратительно-дешёвого сегмента. Казалось, так было проще. Наверняка проще. Не помню, в какой день это закончилось. Не помню, когда выгребла мусор из-под кровати, разгребла завалы грязной одежды, выкинула аквариум с разложившейся рыбкой. Я не помню, как это случилось. Помню только свои «Мальборо», которые курил почти каждый прохожий, и парфюм с вишней, которым пахло от каждой женщины. Возможно, я и не хотела, чтобы он меня нашел. Сливалась с окружающей меня средой и покорно плыла по течению, не смея рыпаться. Наверняка слабость ко всякому романтичному внутри меня, ждала принца на белом коне, который спас бы меня. От самой себя. От прожирающей тоски. От жалости к собственному ничтожеству. Я так ждала, что кто-то поймёт, не будет давить на меня, подобно мне самой. Я не знала, как собиралась справляться с этим. Заслушивалась грустными мелодиями, выписывала громадные текста и покидала свою обитель ради провизии. Ведь я не помогала себе, а только усугубляла свою суть. Но я скучала. По нашим невозможно молчаливым вечерам. Взаимному пониманию. По его этой отвратительной ухмылке и уверенности в моей глупости. По всему. Целиком. Пригвоздила это чувство в собственное нутро и приняла всё, что будет дальше. Но дальше только или смерть, или он. Он. Кто он? Чишия?

***

Лёгкие горели, а ноги прекратили болеть уже через пять минут. Я не чувствовала их, не ощущала себя, ничего вокруг. Я бежала. Бежала, зная, что не нужна ему там, что буду обузой. Зачем? Он ведь просил. Но это не имело никакого смысла. Чишия много о чём просил. Я резко сворачиваю за угол и не замечаю мелкий раскол на асфальте. Нога внезапно загорелась, но это, опять же, не имело смысла. Я шиплю, слёзы сворачиваются в уголках глаз, но ноги продолжают двигаться. Всё моё тело, вся я хочет быть там. Ведь это черви. Там нет честной победы, особенно на Пляже. Ведь это было так логично: когда Пляж рухнул без Шляпника, когда Бог покинул свои творения, их идеал пал. Они как никогда слабы. Все. Все до единого. И если это борьба среди слабаков, им придется двигаться и освобождать мне первое место, ведь я мастерски слаба. Вдали виднеются знакомые огни, которые я ещё пару часов назад оставляла за спиной, обещала нам не вмешиваться. Он ведь не уточнял, что нельзя играть, да? Я просто хочу сыграть в игру. Просто хочу знать, что Чишия победит, даже если проиграю я. Ведь это не первый такой случай. Мы уже играли, и победителем я себя не считала, пусть он и вторил мне обратное. Выбралась — значит выиграла. Выжила — победила. Даже если ценой жизни других, даже если могла спасти всех. Чем ближе я подбиралась к Пляжу, тем сложнее было дышать. Горло уже саднило до болезненного кашля, мышцы горели, в глазах темно — моё тело отвратительно справлялось, и я знала об этом. Сейчас передо мной возвышается громадная площадка для игры — впервые Пляж выглядит так. Его огни кажутся пыльными, окна светятся неприятным дальным светом, а дорожка, ведущая ко входу, не кажется светлой. Только когда я протираю глаза, замечаю перед собой одинокий браслетик с номером пять. Он разрезан. Моё сердце пропускает удар. Он не успел. Мне остаётся поджать губы и сделать шаг, чтобы услышать этот звук за своей спиной — клетка хлопает, и только сумасшедший учёный знает, когда эксперимент закончится и крыс можно будет выпустить. Тех крыс, которые выживут. Я кутаюсь в свой кардиган сильнее и, глубоко дыша, делаю неуверенные шаги вперёд. Двор пуст, но слышно шум. Всё вокруг будто замерло, кроме одной определённой точки, где скопились все нервы. Как живой организм в коме. Вся его сила находится в одном месте, чтобы истребить непосильную заразу, которая убивает медленно, по одной клетке, по одному органу, постепенно заглатывая всё бо́льшие и бо́льшие участки. Сейчас я представляю, как из холла все разбегаются по комнатам, как всё это приходит в действие. Как случается естественный отбор. Дверь холла тихо скрипит, когда я захожу, но внутри ничего не слышно. В воздухе стоит неприятный запах тел, страха и напряжения — люди почти не выдыхают, громко что-то обсуждая, ведь никто не ожидал такого от Пляжа. Я слышу, как взывают к богу — Шляпнику. Ждут, когда он явится. Но ответа не следует. Люди паникуют, пихаются локтями, переговариваются со всеми и ни с кем одновременно. До меня доходят обрывки вопросов и фраз, но они не ждут ответа. Я не вижу Куину или Чишию, хотя, возможно, стой он рядом со мной, я бы всё равно не заметила. Вся эта метушня. Все эти люди, с которыми я сосуществовала. Видела многих по вечерам, с кем-то жила по соседству. Но никто из них не показывал безопасность. Каждый из них напоминал мне плотоядное насекомое, которое вило свои нити этими несуразными вопросами и возгласами. «Где Шляпник?!» «Почему Пляж позволил игре быть тут?!» «Где остальные руководители?!» «Какие правила?!» Но, конечно, никто не озвучит ответ. Я пытаюсь схватить кого-нибудь, чтобы спросить, не видели ли они Арису или Куину, возможно Усаги. Желательно его. Хотя бы кого-то. Но все только жмутся ближе друг к другу, перебивая кислород. Ко мне сзади прислонилась тяжелая туша какого-то парня. Сбоку две подружки выше меня ростом — они говорили надо мной и даже не удосуживались заметить, как их тела зажимали меня сильнее. Спереди стояла громоздкая женщина. Пот стекал по моему горячему лбу, в горле сушило, сердце колотилось, а я не могла ничего с этим сделать, не могла пробиться сквозь это удушение. Никто не слышал моих криков. Кажется, кто-то выключил музыку, но лучше не стало. Даже мои руки были прижаты к груди, не дотягиваясь до плеч. Мне было дурно: нехватка воздуха, невозможность видеть и слышать, голоса со всех сторон. В глазах снова темнело, и было страшно даже подумать о потере сознания здесь. Они бы раздавили меня, не заметили и пробежали сверху, мои кости хрустели бы, рёбра ломались, а их ноги проваливались, не давая двигаться быстрее. Тошнота подкатывалась всё ближе. Но где-то сверху раздалось громкое звяканье, словно старый микрофон подключили к такому же старому оборудованию. Спустя самую продолжительную секунду в моей жизни — такую, что я могла бы сосчитать миллисекунды — наступило непривычное молчание. Все ждали, пока этот дьявольский голос свыше начнет гласить правила, и это станет для многих смертным приговором.

ИГРА: «НАЙДИ ВЕДЬМУ».

СЛОЖНОСТЬ: ДЕСЯТКА ЧЕРВЕЙ.

ОТВЕДЁННОЕ ВРЕМЯ: ДВА ЧАСА.

— Одного из ваших друзей убила ведьма, — механический голос делает паузу, чтобы снова окунуть нас в тишину, среди которой я слышу чей-то громкий визг и глухой стук. Словно тело упало. — Вам нужно найти её и сжечь. Ведьмой может быть любой из вас. Удачи. Но многие уже не слышали последние реплики. Люди разваливались в стороны, кто-то сбегал из холла сразу, но большинство так и осталось стоять. Посреди комнаты, на холодном кафеле, тело Момоки. Это та Момока, которая помогала мне. Та девочка, которая так и не закончила школу. Тот же человек, с которым я ужинала не так давно. В её сердце вонзили нож с тошнотворной точностью. Это тело. Этот человек. Эта девушка. Она лежала там и смотрела в потолок своими пустыми глазами. Её фигура не была напряженной, а поза неестественной. Всё это было таким точным, таким естественным тут. Но это ведь Момока, и я её знала. Мы здоровались в коридорах. У неё была улыбка с ямочками и странная привычка активно махать рукой. Мы ведь даже не попрощались. Так и не договорили, потому что моя голова была занята какими-то глупостями. Всё было глупостью, ведь тут труп. Нет. Не просто труп. У неё было имя. У неё есть имя. Я делаю шаг, хочу подойти ближе, убедиться в этом, в её роли покойника. Она должна резко встать и сказать, что всё — шутка. Они это придумали с подружкой. Её подружка, которая, разрываясь, рыдала и трясла её за плечи, кричала, что это не её роль. Что она не должна. Снова шаг. Пытаюсь зацепиться за её черты, сильнее вбить в память, как остальных, записать её к моим грехам. Пусть никакой моей вины нет. Но я сбежала. Не сказала ей что-то. Что говорят перед таким? Что я должна была сказать ей? Отчего-то слёз нет. Нет этого разрывающего чувства — мне просто всё ещё не хочется верить. Но большие часы начинают тикать, а за окном, прямо около бассейна, вспыхивает костёр. Никто не заметил, в какой момент он там появился, никто не понял, чьих это рук дело. Но вот он горит. И до меня начинает долетать суть: среди нас убийца. Каждый мог быть ведьмой. Там труп Момоки. Возможно, мне в затылок дышит тот, кто лишил её шанса прожить ещё одно «завтра». Но, оборачиваясь, я вижу только его. Карие глаза впились в мою кожу и прорываются до мяса. Это не тот ехидный взгляд, не тот, где читается: «Я так и знал». Нет. Это тяжелый, колющий взгляд, который велит убираться. Осуждает за то, что я тут. Что я вернулась. Но мне не хочется думать. Руки начинают трястись, и снова всё превращается в сплошной белый шум. Люди прекращают быть людьми и сливаются в одно сплошное пятно вокруг. Стараюсь оставить его силуэт, но у меня не выходит. Он теряется так же, как и остальные, становясь просто плывущим ничем. Лёгкие сжимаются в стальные тиски, и мне хочется выблевать это чувство. Почему она? Она ведь хотела жить. Наверняка хотела. — Сакура. Этот голос. Её тут нет. Она лежит там мертвая и точно не имеет возможности говорить. Но, оборачиваясь на то место, я вижу её улыбку и глаза, смотрящие на меня. Нож всё ещё в ней, кровь такая же свежая, радужка блеклая, а зрачки до невозможного суженные. Это труп. Но мёртвая смогла заговорить. — Беги. Бежать. Поднимая глаза, я снова вижу всех, но не вижу её живой. Все кричат, Нираги смеётся, расстреливая тех, кто стоит ближе, тех, кто не успевает убежать. Я осекаюсь на секунду, опуская взгляд обратно на Момоку. Всего секунда, чтобы попрощаться и поблагодарить где-то в своей голове. Секунды имеют свойство быть такими же длинными, как часы. Эта секунда, в которой я позволила себе принять Момоку в свою память, была для меня всем, и мне не хотелось её конца. Но, поднимая глаза обратно, я встречаюсь ими с Нираги. Этот ублюдок. Его язык высунут, сальные волосы падают на лоб, а взгляд жрет всё моё оставшееся от человека. Холодный пот медленно стекает под одеждой, руки становятся влажными. Нужно бежать — выстрелы прямо под ухом. Если не убегу, если пуля не убьет, что он сделает со мной за тот случай? Что он сделает, если я не умру сразу? Я не хочу выжить при таком раскладе. Не хочу умереть, чтобы не стать мясом. Люди толпятся, отталкивают друг друга прямо в пасти боевиков, которые словно на охоте. Гонятся за чем-то эксклюзивным. Делают из каждого живую мишень. Я стараюсь пробиваться сквозь толпу, пытаюсь не потерять смысл в этом побеге, ведь я пришла за Чишией, который пропал так же быстро, как и появился. Очень на него похоже. Его белая толстовка будет бельмом в моём глазу до конца дней, и мне кажется, я вижу её прежде, чем поток заносит меня в один из коридоров. Позади выстрелы. Точные. Четкие. Была ли я на игре червей до этого? Наверняка. Ведь у таких игр должно быть какое-то решение. Я не хочу стать пушечным мясом. Я хочу умереть кем-то. Не той, кто не помнит. Не паршивкой без ничего и никого. Не собой. Пол подо мной не скрипит, мне удается оттолкнуть кого-то прежде, чем вырваться на пару шагов вперёд и перепрыгнуть несколько ступенек. Эти влажные падения тел тянутся позади, словно ковёр. Кровь ляписто брызгает по стенам, по мне, наверное, тоже. Одежду придётся выкинуть. Это странное ощущение дежавю. Я оборачиваюсь на секунду и вижу ее. Ту девушку. Ту, которая не дала мне помочь остальным. Натравила на нас своего парня. Убила её. Как же её звали? Юи? Это было её именем? У неё должен был быть сын. Сейчас эта девушка лежит там, так далеко: споткнулась и тянула руку, лепетала о помощи. — Мы будем работать сообща. Я помогу тебе.Ты ведь пришла за ним. Мы найдём его. Ну нет. Я могу протянуть ей руку. Я успела бы. Её рука упирается в пол — почти встала. Она хочет забрать у меня Чишию? Так же, как забрала уже кого-то до него? Я не успеваю думать. Часто люди промышляют этим. Делают, а потом уже взвешивают риски и последствия. К этому всё приплетается: к человеческому неумению сначала думать, а потом делать. Моя нога упирается ей в плечо, пока она зарёванная, окровавленная, такая жалкая ползет ко мне, в мои ноги тянет свои паршивые ручонки. И я толкаю. Пихаю её ногой в одного из боевиков и даю прокатиться по полу, наблюдаю за ужасом в её глазах. Ненавистью, которую она пыталась скрыть. За всей её лживой личностью, которую она скрывала. Но кому было бы жаль? Вам? Нет. Каждый поступил бы так же. И я ведь человек. Бегу дальше, не обращая внимания на выстрелы. Нужно просто понять куда. Где-то должен быть его конечный пункт. Где-то, где бы он видел всех и знал, где безопаснее. Где находится кто-то, кого бы он смог убить. Мои глаза поднимаются на камеру. Она одиноко висит посреди коридора и слабо мигает. Кажется, что я чувствую его взгляд через неё: как он ухмыляется, глядя на меня, как он что-то шепчет, подпирая голову рукой. Был бы он человеком, то хохотал бы. Но для Чишии это слишком. Я думаю перебежать через коридор и спуститься с другой стороны. Камеры находились недалеко от медпункта — справа и дальше по коридору. Голова немного заколола. Нет, слева. Там, где стоял огнетушитель, была прямая стрелка, указывающая в какую сторону идти. Вот бы вышло тихо добраться. Я сжимаю электрошокер в кармане, прижимаясь спиной к стене возле прохода. Если там будет кто-то — меня пристрелят. Если кто-то будет близко — есть шансы, но маленькие. Если там будет выживший и боевик — меня могут не заметить. Мне не верилось в киношные повороты, но мимо меня пробежала девушка и сразу словила пулю головой. Там кто-то был. Руки судорожно бегают по карманам, глаза оглядывают пространство, но ничего. Одинокий труп и я. А там, если выглянуть, стоит некто, до зубов напичканный желанием убивать. Ведь ведьма — один из нас. Точно ли? Момока упала среди толпы — её убийца стоял рядом или должен был выстрелить. Ножом? Бред. Стоять рядом и убить незамеченным? Нет. Шаги по мягкому ворсу ковра становились ближе. А если кто-то убил её до начала и просто держал труп? Слишком велик шанс быть замеченным. Как Момока вообще оказалась там? Я не видела её до этого и была слишком занята поиском чего-то, чтобы заметить очевидное. Дуло автомата выглядывает в мою сторону. Я успеваю на секунду опередить выстрел, прежде чем упасть. Боевик усмехается, оголяет свои пожелтевшие зубы. Его штаны криво застегнуты, а возле ширинки кровь, рубашка наспех застегнута и тоже в крови. Дуло снова наставляется на меня. Я откатываюсь, будучи в миллиметре от выстрела, ощущаю вибрацию от места поражения. Бью его в ногу, сжимая автомат и пытаясь отвести от себя, но очередь от пуль, выстрелов и шума забивают мою голову. Сил недостаёт. Его рука с силой отшвыривает меня в стену, выпуская весь воздух. Нет этого ощущения страха. Ощущения смерти. Кажется, я привыкла выживать. Убей или будь убитым. Камера снова мигает, и я улыбаюсь ему в ответ, совсем слабо. Рука сжимает электрошокер, и я делаю рывок в его сторону, но он снова отходит, пытаясь прицелиться. Ещё один шаг — чуть быстрее и почти попала. Успевает отпрыгнуть и сбросить автомат, оголяя нож. С ближним оружием у меня нет шансов. Он выше, крупнее, сильнее, умеет пользоваться тем, что ему дали. Мы стоим в паре метров друг от друга. Я ощущаю себя безоружной. Электрошокер в моей ладони совсем лёгкий, не имеющий веса. Только я и эта почти пустота в руке. Он с ножом, словно наперевес. Но это всего лишь маленький перочинный ножик. Если сейчас понять, что это просто человек. Что это всего лишь... Я стараюсь не думать о камере над головой, о мужчине напротив, обо всём произошедшем. Нельзя умирать от позорного ножа. Не тогда, когда прибежала сюда с мыслями о помощи. Я сжимаю зубы, вдыхая воздух, и на выдохе делаю шаг ближе. Его рука возле лица проскальзывает по щеке, откидывая в сторону. Я снова на полу в своём слабом теле. Я так хочу к сестре. Была бы я ей... Наверняка у неё было бы проще. Она бы не кинулась за парнем, который пообещал предать. Не оказалась бы тут. Что-то важное я не поняла. Я без неё почти как сирота. Слёзы хлынули как-то неожиданно. Когда я понимаю, что держу автомат в руках, слез становится больше. Она бы не сделала так. Не отнимала бы у людей жизни по собственной глупости и прихоти. Но я — не она. Не Чишия. Не владею их умением жить. И поэтому держу мужчину на прицеле, тяжело дыша. Поэтому плачу от своих же решений. Он пятится, глядя не на меня, а на оружие в моих руках. На его союзника, который был лучшим товарищем. Но в моих руках — нет. Выстрел был оглушительным. Я даже не понимала, зачем выстрелила, когда могла просто уйти. Сохранить ему жизнь и не следовать правилу, что, убив убийцу, их количество не сократится. Камера не мигает, смотрит на меня и словно передает этот его взгляд. Это осуждение на мои всхлипы, ведь я сама решила выстрелить. Ведь я сама. Но слёзы застилают меня, щеки горят, и мне не хочется сейчас быть собой. Не собой. Кем угодно. И теперь стало жаль, что я оставила ту девушку. Пошла этой дорогой. Что пришла вообще. Не следовало бы. Столько дней прошло, столько месяцев, столько дождей смывали воспоминания об этом человеке. Но грабли были такими заманчивыми. Так хотелось повторить что-то глупое. Что-то, чтобы чувствовать. Я задыхаюсь, отбрасывая оружие, и еле нахожу силы для того, чтобы встать. Сердце болело так не от мысли об убийстве, не от того, что я снова стала последней, кого видели перед смертью, а от того, что, какие бы жертвы не были принесены, он не оценит. Я пытаюсь идти ровно, не оглядываясь на остатки моей смелости. Прихрамывая, возвращаюсь в коридор, стараясь не тормозить. Я не хочу думать, что уже не жажду его жизни, ведь это просто очередная зольная мысль, которой не будет, увидь я его глаза. Пусть только скажет, что не зря. Крики людей заполонили эту утопию: крики боли и отчаяния, радости, восторга. Столько разного смеха и визга. Столько причин. Столько судеб. Столько под ногами, пока я бегом и спотыкаясь спускаюсь вниз на нулевой этаж для обслуживания. Когда они борются за жизнь, а я — за место в чужой. Он бы не оценил. Не оценил бы отдачу для себя. Сказал бы, чтобы я жила для себя. Но это наверняка сделает мне больно, когда он сидит там и криво ухмыляется, ожидая. Не поймёт душевной боли и осудит. Но это какое-то нездоровое желание быть осужденной именно им. Холод от серых стен почти не чувствуется, когда я соприкасаюсь с ними. Ведь может, он не хотел рвать меня на те части и пожирать мою душу. Ведь может… Комната охраны пуста. Он не дождался меня. Скрылся, пока я была готова вскрыться, только бы дойти. Он встретил меня пустой комнатой с мигающими камерами, с запахом гари за спиной. С той пустотой, которую он оставлял всегда. Я помню эту пустоту. Помню ощущение без него. Печальный момент. Сигареты в кармане кажутся самыми нужными. Но я подхожу к экранам, оглядывая коридоры, усеянные трупами, среди которых и тот, который оставила я. Нежные руки сковывают мою шею без прикосновений. Я вижу его — медленного, тихого. Спокойный шаг ведёт его к лестнице на крышу, где камера выдает мигающую ошибку. Я сжимаюсь, борясь с желанием броситься туда. Ведь если я уже тут, то нужно дойти до него. Ведь я тут. Стою в пыльной маленькой комнате — такая же крохотная, как и значение этого места. Никто не вспомнил о нём, даже если оно было важным. Даже если бы могло помочь. Я оглядываю помещение, не находя ничего нужного — только электронную сигарету, которую всегда держала во рту Куина, и мелкие картинки с сотней людей. А на главном экране — моя личная победа. Труп. Смотрел на это с разных ракурсов. Каждая камера из того коридора была выведена на экран побольше, и от этого тошнит. Он смотрел на эту меня. Ту, которая уже без всяких оправданий убила, потому что просто смогла. Просто не додумалась. Что он скажет мне на этот счёт? Скажет ли? Я встряхиваю головой, затягивая отросшие волосы в маленький хвостик. Возможно, это будет как с героинями книг или фильмов, когда, стягивая волосы, они обретают второе дыхание. Но я ощущаю себя просто ещё более нелепой, особенно когда не расплетаю хвост и направляюсь в сторону крыши. Как бы мне не хотелось, но он расскажет мне о моей глупости и невозможном упрямстве. Вне комнаты стало жарче. Я аккуратно выглядываю в большое служебное помещение и почти сразу прячусь обратно от пламени, которое там разгорелось. Если их план в том, чтобы вытравить нас, то это граничит с безумием Шляпника. Посреди комнаты, осунувшись и сжимая катану, сидел Последний Босс. Он смотрел на меня через всё помещение, оперевшись о стену, и, кажется, не собирался догонять. Мы не тратили друг на друга времени. Его взгляд безучастно скользнул обратно к огню, а я пошла дальше, стараясь не запоминать его образ. Стараясь вообще ничего не запоминать. Их план был рабочим. Первые этажи битком набиты людьми. Они толкались и сбивали друг друга с ног, пробираясь ко входу; не смотрели на тела под ногами, будь они живые или нет. Хотели жить. Потоком сносили меня подальше от злополучной лестницы. Я даже не могла постараться, разрываясь между попытками устоять на ногах и протиснуться внутрь. Шансы были не очень равны. Я протираю лицо, вжимаясь в стену главного зала, и ненавидяще шиплю все ругательства, которые приходят на ум. Костер у бассейна распаляется с каждым новым телом, языки пламени окутывают тех, кто пришел сюда за помощью, так же, как сейчас другое пламя сжирает здание. И где-то в том хаосе Чишия? Он думал, что я тоже где-то тут? Редкие выстрелы, в которых боевики стараются не попасть по своим, Агуни, стоящий в самом центре и глядящий на всё это своими незаинтересованными глазами. Может ли ведьмой оказаться он? Какие тогда причины? Что ему сделала Момока, тело которой так и осталось на том же месте? Удивительно, как её не сгребли с остальными в костер. Кому бы вообще это пришло в голову? Быть тут. Начать игру среди всего этого. Если организаторы были среди нас, то неужели совсем не питали жалости к своим возможным товарищам? Я отхожу за колонну, скрываясь от лиц боевиков. Бассейн больше не такой чистый. Там плавает кусок какой-то ткани, которую я, кажется, уже видела. Вода местами обрела мутный оттенок. Среди всего этого даже он стал более беспокойным. Опускаюсь на корточки, чиркая зажигалкой, и улавливаю механический голос, оглашающий десять минут до конца игры. Тут нет шансов. Проигрыш. Как будет смотреться дыра в моей голове? Кто будет после меня? Кто будет вместо него? — Я знаю, кто ведьма! Слышать этот голос невозможно без возгласов. Арису, которого должны были убить. Усаги, которую тоже. Ведь Чишия их подставил, нет? — Я тоже удивлен, – я поднимаю голову, встречаясь глазами с ним, и не хочу отвечать. Высовываясь из своего укрытия, вижу Арису, и рядом с ним действительно Усаги, а ещё Татта, который так бережно ухаживал за Пляжем и его машинами. Подружка Момоки позади них, такая же маленькая и заплаканная, вся на нервах, что аж жаль. Наверняка ему — нет. — Хочешь, расскажу, кто ведьма? Ведь у тебя были другие дела, не относящиеся к игре, да? – я вскакиваю, тыча ему пальцем почти в лицо. Ведь нельзя, нельзя со мной так. Нельзя обесценивать всё моё терпение к его несносной личности. — Арису скажет, и я поверю, потому что ты снова оказался с ножом за моей спиной, – Чишия усмехается, склоняя голову на бок, щурит глаза, пытаясь понять, шучу я или брежу. — Против тебя нельзя с ножом, это я уже понял. От пощечины его спасает истерический смех Агуни. — Да! Ведьма — это я! Сколько слов должно было вылететь из их ртов, чтобы дойти до этого, и сколько я пропустила за минуту, в которой надеялась разделаться с Чишией? И сколько глупости в головах людей. Это уже не был вопрос в моей голове. Люди и правда были отчаянными идиотами. Пока Арису кричал им, что это не он, пока Агуни откидывал одного за другим, они всё равно рвались к нему. Пытались подстрелить. Убить. Сбить с ног. Но Агуни — это огромный мужик с горой мышц, с высоким интеллектом. Но ведь что-то было не так. Не от его рук полегла Момока. Я оборачиваюсь на Чишию в надежде, и тот только кивает, словно вычитал всё негодование по одному моему взгляду. Так странно, что он живой, что я так боялась его смерти, что он может прочесть меня. Из всех существующих людей именно он. Из всех несуществующих именно я. Когда за ним кто-то рвется в самый ад, а ему хватает совести колко и остро пошутить. Когда я не понимаю себя сама, а он только кивает на каждую неозвученную мысль. — Потом скажешь, какой я мудак. Ещё будет время, — этот шёпот под самое ухо, пальцы, разворачивающие мою голову обратно к этой мерзкой картине. Кажется, будто Чишия толкает меня ближе к гуще событий. Вбивает в мою голову свои ценные догадки. Момока лежит там, вся остывшая и белая. Её подружка тоже смотрит. Открывает рот и кричит: — Я — организатор игр! Кажется, даже Чишия замолк в своей уверенности, и его рука переместилась на моё плечо, сжимая. Она? А Момока? Момока тоже? — Она! Она ведь! И снова кивок. Снова пальцы с хирургической точностью сжимают мою только зажившую рану. Я отшагиваю к нему, прижимаясь спиной, когда под тишину выходит Нираги. Как это может быть он? Как? Его тело словно уголь, голова перемотана. Как при таком вообще можно стоять, когда я не могу подняться даже от царапины? Чишия тяжело вздыхает. Крыша. Кусок ткани. Разводы у бассейна. Это его рук дело? Чишии? Я оборачиваюсь к нему, пропуская очередной поворот, к которому никто готов не был. Его лицо серое, чистое как бумага, не выражающее ничего. Его уже не интересует это всё, ведь сценарий сбился. Нираги выжил. Нираги. Тот проходится по холлу, оглядывая нас всех, ухмыляясь Чишие, показывая неприличный жест Усаги, которая сидела подле Арису. Когда его успели снова избить? Почему я не могу запомнить? Даже слова Агуни и Нираги не крепятся в голове, хотя я слышу их сейчас. Но словно не слышу. Словно память старательно бережет место в голове. Странное чувство, словно всё, что произошло за этот вечер, уже забыто. Возможно ли, что что-то ещё происходило сегодня? Я морщусь и замечаю то, что Усаги слабо улыбается мне. Мне? Я шагаю назад, но он не дает мне сделать этого. — Ты и правда не помнишь? – я молчу, не смея отрывать взгляда от толпы. – Ты ведь встретила Усаги раньше. Когда здание горело, вы пересеклись в коридоре, Сакура, — вкрадчивый голос мягко проникал в моё сознание. Мурашки покрыли мою кожу, в голове словно происходило отслаивание сознания. Я? Меня прошибает током. Вот я пытаюсь протиснуться до крыши, и у меня получается. Натыкаюсь на Усаги, на неё и того парня Татту, была ещё подружка Момоки. Точно… Они кричали, спрашивали, видела ли я Арису, и я упомянула, что боевики почти не ходили по третьему этажу, что возможно, он там. Да… Я помню это. Помню, что только после этого толпа вытолкнула меня в холл, что перед этим Усаги криво улыбнулась. Мне улыбнулась. После того, как я поступила с тем мужчиной? Правда? Выдох получился каким-то неполным, словно лёгкие застопорились и не могли перерабатывать кислород. — Ты помогла им найти Арису. А теперь тебе нужно дышать. Столько всего забываешь, глупая. Чишия редко говорил, редко трогал меня. Сейчас трогал слишком много. Держал за плечи, шептал прямо в ухо. Как-то насмешливо. Наверняка всё ещё недовольный моим появлением. Меня начинало тошнить. От него в том числе. Его рука как раз вовремя дёрнула мою голову, чтобы я увидела то, как Агуни вносит Нираги прямо в огонь. — Я тебе всё перескажу, – он пару раз хлопает меня по плечу. – Если мы выживем конечно. И конечно. Конечно выживем. Ведь есть Арису — такой же гениальный, как и Чишия, но более похожий на человека. Он может понимать людей. Доносить информацию так легко. Наверное, я пропустила то, как среди всего этого появилась Куина. И как тошнота начала становиться не просто фантомным ощущением. Меня вырвало за колонну, и я слышала только его брезгливое ворчание. — Я пришла за тобой. Знал? — Чишия смеётся почти нормально. — Мы заметили тебя сразу же. Куина так рвалась тебе помочь. Но как бы я мог лишить нас такого зрелища? И мне нужно было убедится в том, что я прав. Я злобно шиплю, оглядывая его. Когда эта мерзкая рожа стала привлекательной? Когда его надменный взгляд стал таким? То, как он разворачивается и уходит, оставляет меня согнутую пополам, выпотрошенную, в горящем здании. Когда я бежала сюда, ожидала ли от него чего-то подобного? — Сакура, идём! – это Куина, она жива и так же чудесна. — Ты и правда жива. Этот идиот сказал мне, что ты не сможешь убить, но я то не сомневалась! Просто не смотрела. Куина тащит меня, и все эти события — как плешь в голове. Я не могу вспомнить происходящего. Не могу осознать цепочку событий. На секунду руки Куины кажутся совершенно чужими. Я кашляю, падая на песок, тяну руки к воде на берегу, но не могу. Вся вода красная — кровавые разводы, оставленные трупами. Возможно, это неправда. Я могла придумать? — Чишия говорил что-то о провалах в памяти и о том, что ты нездорова, что убьешь этого парня и забудешь. Но знаешь, я победила последнего босса и была уверена, что ты тоже победила! — аккуратные ладони Куины оглаживают мою спину. Она, словно мама, целует меня в висок, умолкая. Сейчас восход. Солнце скоро осветит ранее горящее место, такое живое. Что-то в нем меня привлекало. Только не помню, что именно. — Извини. Мне следовало... – я запинаюсь, всхлипывая, не могу вспомнить смерть того мужчины. Сколько людей уже погибло? А если бы погиб он? Мне хотелось извиниться. Если бы я не пришла, то было бы проще. Без меня было бы проще. — Куина, она нездорова, отвела бы её домой. Куина только цыкает, сильнее прижимая меня к себе. — Я иду с ребятами, они хотят организовать лагерь. Сакура, идём. Я отведу тебя с нами, отдохнешь, — снова теплые прикосновения. Такие должна давать мать своему чаду, но я получаю их от Куины. От человека, который мне не обязан. Её руки расцарапаны, дреды торчат в разные стороны. Так нелепо. — Я пойду домой. Я обещала ему пойти домой. Она молчит. Кажется, её голова дернулась в ту сторону, где стоял Чишия. Наверняка лицо исказилось в раздражении. Но я не могла пойти с ними, принести ещё больше несчастий в то место. Не больше, чем уже принесла. Поэтому я не пошла с ней. Слышала удаляющиеся шаги, то, как она шипела Чишии, что останется с кем угодно, но не с ним. Что он не должен предать меня так же, как предал Усаги и Арису. Наверное, я могу её понять. Они и правда очень хорошие. Усаги улыбалась мне. — У тебя снова провалы в памяти, – он присаживается около меня на корточки и осматривает с ног до головы. Его пальцы невесомо касаются, или это фантомное ощущение? — Снова? — Сакура, ты ведь даже не помнишь, кем мы были. Ты забыла. Я снова ненавижу его. Снова цепляюсь за него в попытках остаться в норме. Снова с ним. Кем был он? А я? Почему я не сожгла ни одного письма, а его номер ни разу так и не был набран? Хотя точно был. — Наверное, мы были чем-то плохим, поэтому я забыла. — Сакура, ты убила нас так же, как теперь убиваешь людей. И я правда возненавидела Шунтаро Чишию.