По чужим шрамам.

Уже было темно, но свет от многочисленных баров и клубов на берегу мягко отливал, освещая пляж. Но сегодня заведения были пусты. Я стою по колено в воде, наблюдая пустоту этого места. Кажется, совсем недавно тут были толпы народу, шум; музыка перебивалась громкими возгласами и разговорами, но сегодня её почти не слышно. Я смотрю на линию берега, где нет ни единой души: шезлонги аккуратно сложены в отведённом для них месте, складные столики стоят рядом. Мягкий оранжевый свет освещает всё это; иногда попадают блики цветных прожекторов. Я не помню, куда все пропали, и были ли они тут на момент моего прихода. А сколько стою я сама? Долго? Вода тёплая и совсем не морозит ноги, но нет того спокойствия, какое обычно бывает на этом пляже. Я помню, что часто бывала тут в окружении людей: мои знакомые из университета, семья, водившая сюда в раннем детстве. Кафе с вкусным мороженым — я брала клубничное и шоколадное. Мне нравится, как оно гармонирует. Но пришла ли я сегодня одна? На мне моя одежда: шорты, топ от купальника, кофта. Не помню, чтобы покупала это. Бок слабо заколол, и я ощущаю, как он сдавлен бинтами. Что происходит? Я не понимаю, что должна ощущать от всего этого. Впереди меня бескрайняя гладь моря, а позади — та реальность, которую я помнила, в которой не была собой, часто поджимала губы рядом с ребятами из университета и не слушала их. Или это они не слушали меня, и от этого и слова вставить не выходило? Мы пили пиво в специальных бокалах, заказывали к этому говядину в сладком соусе и говорили. Но среди всех их разговоров и веселых историй я искала ту тонкую грань осуждения в их глазах. Неосознанно уже тогда выбирала мазохизм в счастье скучать по самому страшному периоду жизни. Мне кажется, именно в те вечера я и писала те огромные письма в никуда, адресованные никому, желая отправить их человеку без имени и адреса. Опуская глаза, я замечаю, как водная гладь засоряется исписанными листами бумаги — это обычная офисная бумага А4. Она пропитывалась солёной водой и таяла на глазах, опускаясь на дно. Но стоило одной улечься под воду, как обязательно всплывала другая, ещё не успевшая намокнуть. Это всё мои письма. Я хорошо узнаю́ их: где-то оставались следы от слёз, а на некоторых виднелись следы крови. На одной был отпечаток помады, и я аккуратно взяла это письмо, рассматривая размашистые буквы. Руки тогда тряслись, и некоторые слова были неразборчивы, запятые стояли не там, где должны были, а словесные обороты могли быть и лучше. Мне остаётся только поджимать губы, кривясь. От этого листа разило усталостью и бессилием, таким отчаянным желанием отпустить. Всегда хотела отпустить, но каждый раз слов находилось всё больше. Это были те редкие моменты, когда в каждом взгляде я искала черный цвет радужки — тот, в котором можно было найти своё отражение и лукавый блеск. Но видимо не находила. И слова не растягивались в ленивом всезнании, не было этого кошачьего тембра. Я тосковала по этому.

«Без меня тебе будет плохо, без тебя — мне невыносимо.»

«Мастер и Маргарита»

Я тоскливо улыбаюсь, вспоминая цитату из книги. Буквы на листе словно становятся прямее, или это я вспоминаю всё, что писала? «Ты счастлив?  Почти уверена, что да. Все те слова были огромной ложью. Тебе на меня всё равно, а я всё ещё топчусь на месте. Меня не пугает смерть или жизнь, меня не пугает будущее и уже не давит прошлое. Ощущение, словно пустой сосуд принуждают быть человеком. Я не испытываю ничего. Никаких эмоций от людей. Никаких эмоций от событий. Пусто. Так и становятся алкоголиками? Именно так. В будущем я себя не вижу. Мне кажется, я не доживу до следующей зимы.  Вернёшься этой весной? Твоя очередь возвращаться. Твоя очередь подначивать нас на ошибку. Возвращайся. Давай. Покажи мне, что я не пустая, заставь испытывать боль. Вперёд. Скажи что-то обидное. Дай мне почувствовать хоть что-то. Ты же умел, это же ты. Мне пусто и страшно. Мне никак. Каждый день по накатанной. Каждый день остаётся только душить себя этим. Этим ничем. Этой пустотой. Этим алкоголем и никотином. Каждый день равняется смерти.  Такие как ты боятся смерти. Ты не встречался с ней лицом к лицу. Не смотрел ей в глаза. Ты никогда не умирал. Поэтому, тебя переполняет вечная уверенность, из-за этого ты постоянно уверен в себе. Ты не знаешь чего бояться. Идиот.  Удачи тебе. Эта зима наверное последняя.» Я смотрю на эти короткие строки и вижу в них себя. Не себя из прошлого, а себя тут — из настоящего и будущего. Я и правда отвратительная, потому что не знаю, что делать без этого человека. Я так привыкла страдать от него, по нему, желать его. Так привыкла, что не мыслю себя без этого. И вот сейчас я стою в окружении исписанных листов, позади меня играет жизнь, но я не могу оторвать взгляда от тьмы, которая стелется в никуда. Чем глубже я шагаю в море, тем холоднее оно становится, тем яснее я чувствую последствия выбора. По пальцами ног растекается песок, проходя через пальцы. Края одежды мокнут, и я брезгливо морщусь, встряхивая головой. Я выбираю фантома, о котором слагала текста, и по которому горевала моя душа. Я тяну руки, видя его силуэт, и кричу его имя, пытаясь догнать. Но вода не дает мне и шанса. Почему он даже не оборачивается? Почему он не слышит мои отчаянные крики? Я ведь исписала столько листов в надежде на его возвращение, так много вспомнила, желая понять чужой мотив. Тогда почему ты не оборачиваешься? За секунду до пробуждения из моих уст срывается это имя, несущее в себе проклятье и гнев тысячи поколений: «Шунтаро Чишия». Которого я молю подождать меня ещё немного. Я почти дошла. Я почти смогла вспомнить. Но с каждым моим шагом в сторону его силуэта ноги лишь сильнее утопали в песке. Он затягивал, погружая меня на дно. Следуя за ним, я утопала в собственно выбранном болоте. Вода уже не отдавала запахом моря, не было этого легкого аромата — только запах гнили. Она становилась густой, оставалась неприятным слоем на коже, словно кровь. Я рада, что сквозь темень ничего не проглядеть. Лишь тот далёкий силуэт. Тот, который отчаянно крепился в моей памяти, не желая быть забытым. Я ловила крохи его присутствия, пыталась вбить в голову то, что он — не сон. Он — не галлюцинация, не побочка от лечения. Он — реальность, с которой мне пришлось столкнуться.

***

Голова страшно гудит. Я просыпаюсь на полу в неестественной позе; шея ноет, но смысла в этом мало. Мне снова снился он. Я вспоминаю исписанные листы бумаги, заметки в телефоне, маленький блокнотик под кроватью. Это всё казалось таким знакомым, но словно кто-то рассказал мне это о совершенно незнакомом человеке. Мол, вот, она так и не отпустила. Ну и глупость. Правда ведь глупость. Среди всей этой глупости — я. Выписывая эти абзацы, я просто надеялась, что он прочтет их и пожалеет меня, скажет, какая я сильная и смогла пережить это. Но, зная Чишию, он бы только фыркнул, что я слабая, и удивительно, как на играх меня не сожрали с потрохами. Быть честной, я сама удивлена, как по сей день живу. Просто повезло. На улице ещё темно. Скорее всего, только-только должен наступить рассвет, и я, подбирая пачку, валяющуюся на кровати, медленно бреду в сторону крыши. Эта бесконечная вечеринка порядком надоела, сколько можно? Им не надоело делать вид, что всё нормально, что всё это их не зацепит и не коснется, ведь бежать от проблемы — не значит решать её? Мне остаётся только раздраженно выдыхать от стонов, исходящих сразу из нескольких комнат. Их это коснется так же, как меня. Они тоже поймут, в какой ад попали. Ведь наверняка все вокруг — идиоты, и только единицы могут понять. Ну конечно. Наверняка мне будет лучше так же отпускать всю боль ночей, так же жить, как в последний раз, ведь это и правда последний. Или жить как та девушка из «Королей и Принцессы». Она наверняка уже не в первый раз искусственно удлиняет себе жизнь. Ну, просто так, просто потому, что может, и никто не смеет запретить ей эту маленькую шалость. Маленькую… Стоящую кому-то жизни. Но у меня не получается, я не могу отпустить мысль об этом, я чувствую их руки и горечь в горле. Я знаю, как им было страшно. Мне тоже страшно. Ни единая душа на Пляже не осознавала всю бренность моего бытия. Пусть я и не бегала от пуль и не отстреливалась от диких животных. Да и в общем не участвовала в таких жестоких играх в догонялки. Меня прошибает пот, и я морщусь. Или участвовала? Когда-то мне сказали, что мозг вытесняет весь негатив сам. Ему не нужна моя личная помощь. И мозг вытеснил, всё ещё вытесняет. Если в дне произошла даже самая маленькая неприятность, то я обязательно забуду почти всё. Даже не помню, что именно ела вчера, и ела ли вообще. А какой была первая игра? Помню только его влажные от крови руки на моей шее. А возможно, руки были сухими, и кровь появилась уже после. А как выглядела Юи? В кармане шорт одиноко лежало обручальное кольцо, и мне оставалось рассматривать его при любой возможности, просто чтобы не забыть о том, что Юи была в моей жизни. Наверняка, оставь Чишия после себя что-то такое, то я бы с радостью не забывала его. И он оставлял. Точно оставлял, но память так заботливо не сохранила это. Дома, в той коробке, я точно хранила всё, что хотела оставить на потом, на какое-то далёкое будущее. Но сейчас будущего может не быть. И я, кажется, приняла факт того, что избавиться от него целиком — не выйдет. Может, почти приняла, хотя бы на половинку. Кажется, Шляпник должен был уже вернуться, ведь сейчас почти рассвет, и с крыши не видно площадок для игр — они все потухли уже приличное время назад. Сигарета в моих руках слегка греет, но недостаточно, чтобы это леденящее чувство отступило. Меня раздражало это ощущение беспомощности. Просто жди. Слови момент и сбеги до кровавой расправы. «Я не буду тебя спасать». Иногда я ждала этого от своей памяти — проснуться без воспоминаний, вообще без всякой мелочи. Такое уже происходило, и как-то мне пришлось читать книгу дважды. О том, что она уже прочитана, вспомнилось в самом конце. Или не единожды пересмотренные фильмы — каждый раз удивлялась развязке как в первый. Ученики, памятки о которых я заботливо записывала в табличке на компьютере. Каждый кошмар о нём. Я смогла привыкнуть к этим провалам: ставила пометки о том, ела сегодня или нет; зачеркивала даты на календаре, вела список занятий на бумажке и бережно хранила в зале около ноутбука. Всё это было аккуратно выстроенным механизмом, по которому я жила не первый год. Наверняка у этого было бы врачебное объяснение, но психолог сказал, что сильный стресс может привести и не к такому. Просто отпусти ситуацию, Сакура. Просто? Как я могу отпустить эту ситуацию? Окурок летит в толпу людей, которые веселятся снизу, и где-то среди них я отмечаю знакомую белую толстовку. Чишия в окружении боевиков вместе с Анн и Мирой шли в здание, и во мне закралось странное ощущение. Наверняка это уже произошло. Я наклоняюсь ближе к краю крыши, присев на корточки, стараюсь уловить их силуэты до того, как они скроются в здании, но всё тщетно. Нираги замыкал их строй и судорожно оглядывался по сторонам. От его вида пробивала дрожь. Я не боюсь его, он — просто псих с привычным для них мышлением. Но сам факт наличия интеллекта в этом ком-то сводил меня с ума. Нираги записали профессионалом в бубнах, ровно так же, как и Чишию. От этого меня тошнило. Умный, больной, уродливый ещё и наркоман. О, а ещё у него есть тяга к насилию, особенно над кем-то, кто слабее. Наверное, из-за этого я его и не боялась. Умный, нагоняющий панику, но эта тяга к таким низким вещам делала его каким-то плешивым. С брешью в толстом слое подкожной брони, почти такой же, как у Чишии, но менее проработанной. Там не было этого четко слаженного плана по поведению — Нираги поддавался всем возможным искушениям и страдал от комплекса всевластия. Особенно сейчас, когда Шляпник, с огромной вероятностью, уже мёртв. Это читается даже в этом отрешённом взгляде, когда все вокруг него автоматически стали будущим пеплом, который сожгут уже ближе к пляжу. Чтобы запугать, разумеется, и обязательно разрушить утопию, которую Шляпник так кропотливо выстраивал. Я поднимаюсь и становлюсь прямо, пару минут шатаюсь на пятках, прежде чем закатить глаза и повестись на поводу, вышагивая в знакомую комнату. Даже если у него не было гарантий — он ждал меня, и на этот раз стучаться не придётся. Чишия точно знает, кто его ждёт. В его номере не было запаха, вообще никакого. Если номер Куины имел лёгкий аромат её шампуня и парфюма, а мой напрочь пропитался смрадом крови и пахучего мыла, то его… тут нет души. Возможно, везде, где находился Чишия, не оставалось и крохи его самого. Он не оставлял следов. Или прекратил их оставлять. Я присаживаюсь на край кровати, приминая под собой идеально застеленное ложе. Возможно, он надеялся, что никто не поймёт, что именно он жил тут. Никто не запомнит. Это было легко — Чишия тяжело крепился в памяти, оставался размытым пятном без очертания человека. Если вы не захотите, то такие люди не останутся кем-то в вашей жизни. Нужно дать ему не просто пролезть вам под кожу, а засесть во всех органах и быть там главным. Существовать там всегда. Быть вашей частью. И только при таком условии после его ухода останется силуэт, знакомый запах, который почти невозможно уловить, мелкие привычки, которых почти нет. Я помню, как давала ему быть в своей душе и теле — только бы он запомнился, даже не стараясь запомниться ему. Даже не надеялась на то, что кто-то вроде него вспомнит. Он скорее один из тех, кто смело вычеркивает людей из списка важного, выкидывает, как рецепт от таблеток, которые ты больше не принимаешь. Просто как что-то ненужное. Дверь хлипкая — её можно выбить, если сильно постараться, и такая лёгкая, что даже не скрипит. Его силуэт в свете коридора оставляет тень в ещё темном номере. Даже когда он полностью внутри, свет так и не зажигается, и мне остаётся смиренно сидеть, ожидая каких-либо слов или действий. Но Чишия молчит. Не кидает на меня взгляд, не акцентирует внимание на том, что я снова тут и пристала к нему подобно репейнику. Ничего из этого. Его лик словно изгибается под моим восприятием. То, как он медленно подходит к столу, проводит по нему пальцем в совершенно ненужном действии, открывает ящик, глядя на его содержимое, и только после этого выдыхает. Я словно глядела на что-то бесконечно личное и интимное. Наверное, не следует так пялиться. Снова врываюсь в его пространство, снова тут. Мы снова сидим в темноте перед приближающимся рассветом и дышим одним воздухом. Наверное, только сейчас я ловлю его запах — запах напряжения, в котором находится его голова. Эти мелкие действия скорее для того, чтобы закрепиться, и наверняка они отведены на одиночество. Но он позволяет видеть. Позволяет чувствовать. Ящик так же медленно закрылся, когда Чишия вынул из него содержимое. В его руке лежит пистолет. Обычный. Такой, какой дают в тире или носят с собой полицейские. И дуло этого пистолета направлено прямиком на меня. Я не могу сказать ему что-то. Тишина вокруг нас холодная, воздух из окна отдаёт свежестью, комната обретает синеватый оттенок, и всё вокруг становится более видимым. — Я не твой союзник, — его голос такой же спокойный и ровный. Наверное, он больше никогда не дрогнет. Возможно, сам Чишия запрещает ему дрожать. Его рука не шелохнулась после слов — так же чётко направляет дуло в мою голову; палец готов давить на курок, но Чишия медлит. Он не мой союзник. Я знаю. Всегда знала. Эта неясная какофония звуков в моей голове, шум, который появляется из ниоткуда и давит, давит, давит. — И не враг, — я говорю на выдохе, не смея оторвать от него взгляда, даже не акцентируя внимание на том, что, вероятнее всего, это угроза моей жизни. Но у него было слишком много возможностей сделать это. — Ты была экспериментом, — он выдерживает паузу в несколько секунд, чтобы глубоко выдохнуть. — И он пошёл не по плану. Рука опускается, откладывая оружие на стол. Вот он снова прячет руки в карманы, выжидающе глядя в мои глаза. Чего он ждёт? Я должна что-то вспомнить? Ноги, которые захватывает песок, тянет на дно, чтобы я не смогла вдохнуть. Чтобы не выбралась. Шла за ним, оставляя всё "нормальное" за спиной, и не получала благодарности. Сделала его приоритетом, не являясь даже вариантом. — Мне было интересно, сможет ли человек сделать кого-то смыслом жизни. Прочитал твоё досье, пообщался с лечащим врачом. Всё было идеально сложено, — но, видимо, где-то он прогадал. Наверное, тут следует удивляться, царапать руки, но я получала ответы на мучащие меня годами вопросы. Зачем он был? Зачем произошел? Все его касания, наши сидения на выходе, его внимательный взгляд и увлеченность всем, что я говорила. Прочёл «Гарри Поттера», чтобы понять, почему я так любила эту книгу в детстве. Понимал все мои жалобы. Кивал головой на моё негодование. Водил пальцами по чужим шрамам и дул на них, когда обрабатывал. Всё это было лживым. Его слова о моей исключительности. О том, что моё имя — не для смерти. Что те, кто однажды выбрали восстать из пепелища, могут сделать так ещё сотни раз. Его пальцы в моих волосах. Его глаза, которые теперь смотрят на меня так. — И ты его остановил, наверняка не оконченным? — ну да, ведь он ушел, когда я всё ещё была нестабильной, и после него моё состояние ухудшилось на определённый срок. Я ведь гибла на его глазах и, наверное, он начал более старательно пытаться, выходя за рамки отведённые нам. — Ты оказалась неправильной. То, что я думал возле тебя, не входило в список допустимого, — Чишия только обводит меня пальцем и, кажется, осекается, на секунду делая слишком резкий вдох. — И ты решил сбежать. Он только кивает, оставляя последнее слово мне. Мне больно. Сейчас правда больно осознавать, что изначально это было ложью. Он просчитал даже мою жалкую попытку суицида в ванне. Его дрожь, неуверенность в действиях — всё это тщательно продуманный план, просто для понимания человека. Социальный эксперимент, где меня выставили подопытной крысой. Но улыбка сама появляется на лице, когда я понимаю, что он оплошал. Чишия не ставил в возможные помехи себя. Не рассчитывал, что его собственные чувства помешают. Но так вышло. Тогда и происходили те мелкие осечки, которые довели его до побега с поля боя. Его не смущает моя улыбка. Кажется, он ожидал именно эту реакцию — ничего в его лице не дрогнуло, дрожала только я. — Тяжело, наверное, постоянно воевать со всем миром, — я не замечаю, как мой голос становится на полтона тише. Всё резко приобретает такой новый окрас. Чишия становится безумно знакомым: каждая его морщина словно вдоль изучена моими глазами, будто до этого я уже долгое время следила за каждым действием этого человека; каждая его реакция была мне привычна. — Не так тяжело, как постоянно от чего-то бежать, — я ожидала, что после этого он скажет уйти, погонит меня под шею от себя, ведь его максимум, кажется, наступил. Или это тот максимум, который мне довелось увидеть, который он показывал, и после которого всегда уходил? Но это ведь не тот студент, который практиковался на мне. Всё ещё холодная голова, полная расчётов. Но он отсеивал меня из раза в раз, каждый раз менял действия — то вычёркивая меня целиком, то вписывая хотя бы куда-то. Это не был Чишия, которого я знала. Возможно, и я не была той Сакурой, которая знала бы его. — Станем незнакомцами? — прежде, чем он согласится на расклад, в котором мы друг друга не знали, я выпаливаю: — Чтобы познакомиться заново. Станешь для меня новым любимым незнакомцем. Удивительно, как легко слова срывались с моих губ, как эти откровения отлетали почти заученными фразами. Моё откровение рядом с его — мы впервые так близки за все годы знакомства, за всё то время, которое я его узнавала, а он делал всё, чтобы вспоминалось только плохое. Мне не жалко откинуть все мои старания, которые я вкладывала, то как мучила собственную память и не давала себе продыху почти ни в какой из моментов. Мне не было жаль, если это значит приобрести его ещё раз. Ещё один раз с ним был достойной наградой. — Я опять уйду, — даже ни тени сомнения в его глазах не было. Даже когда он помялся на месте, меняя опорную ногу в каком-то неловком жесте. Даже открывая для меня что-то новое, он оставался при всём своём старом. Но это был знакомый сценарий, и я знала, что он точно ещё раз уйдет. — Я боюсь, — признаюсь я ему. — Но потерять то, что имею, боюсь ещё сильнее.  Не знаю, устроил ли Чишию мой ответ, согласен ли он с моей стороной и готов ли принять условия, но, кажется, теперь его глаза не сверкают этим его привычным блеском. Его шёпот теперь не кажется мне отчужденным, а слова, слетающие с его уст, прекращают принадлежать тому, кто стоит передо мной. — Прежде чем мы станем незнакомцами и потратим время на узнавание друг друга... — шаг в мою сторону не кажется мне привычно решительным. Он уже вёл себя так, но в далёком прошлом, когда мы оба только учились причинять окружающим боль и делали это со страшной неловкостью. Прежде чем делать что-то новое, нужно завершить старое. Этакая жирная точка. Комната находится в холодном, синем оттенке, слегка светлее, чем полчаса назад; цикады шумят под окнами, а ветер слабо продувает сквозь приоткрытое окно. Кожа покрывается мурашками от предвкушения и легкой утренней прохлады. Луна скоро потеряется в ярком свете, но пока что остаётся единственной свидетельницей такой долгожданной встречи. Мне снова девятнадцать, а Чишия снова корчит из себя хорошего парня. Его пальцы приглаживают мои растрепанные волосы, пропускают пряди, и я чувствую слабый шлейф — это запах его мыла, который забивает мне любой доступ к чистому кислороду. Я наклоняю голову, повторяя за ним, и успеваю только выдохнуть, прежде чем наши губы соприкасаются в каком-то неловком, прощальном и простительном поцелуе. В него вкладывается вся скопленная нежность, обида и извинения, которым не дали волю. Его рука на моем затылке давит чуть сильнее, прижимая нас ближе. Я позволяю пальцам обвести его плечи, притягиваясь ближе. Поцелуй выходит медленным, влажным, когда впервые от него идёт жар, когда он сам прижимается ближе, не оставляя между нами никакого пространства. Так хотелось этой его стороны, которую я желала. Когда я могу прикасаться. Когда могу чувствовать, из-за чего он бежал тогда. Осознавать истинную причину побега. Его тело неуклюже скользит ко мне, и одна рука упирается в матрас рядом со мной. Я ёрзаю, выгибая спину, чтобы прижаться к нему ещё немного ближе, когда моя оголенная кожа прижимается к его груди. Я не хочу слышать что-то. Хочу, чтобы птицы и цикады за окном замолчали, оставляя только наши вдохи через нос — никто даже не пытается подышать нормально. Вторая его рука выпутывается из волос, опираясь по другую сторону, и я двигаюсь ближе к середине кровати. Голова идёт кругом, когда он позволяет себе прикоснуться к моим ногам, обводит их ладонями, ведя выше по бёдрам к талии, чтобы немного сжать, провести пальцами по ребрам, вызывая у меня смешок прямо в его губы. Возможно, у меня начались галлюцинации, и его ответная улыбка лишь чудится. Его руки напрягаются, немного отстраняя нас друг от друга. Слышится влажное чмоканье, когда это заканчивается. Мы смотрим друг на друга тяжело дыша. Наши лица так близко, мне доступен полный обзор на него — такой, какой он обычно не позволяет. Его руки, всё ещё держащие меня. Мои пальцы, ведущие по его шее — чуть выше и к волосам. Его тело ещё немного и задрожит. Нога между моих двух. Я хочу потянуться за вторым, но Чишия давит пальцем мне на лоб, отстраняя. Я понимаю, что нельзя, понимаю, что это было прощание с теми нами, которые уже прошли путь к этому, и нужно начинать заново. Но внутреннее разочарование, видимо, слишком читаемо на моём лице. — Сбеги до вечера, встретишь меня около аптеки. Я приду. Почти обещание, вызывающее внутри меня целый шторм. Я готова поверить ему ещё десятки раз, если каждый из них будет открывать для меня его новую часть. Ту, к которой я буду стремиться, как мотылёк к лампочке, которая в итоге его сожжет. Медленно поднимаясь, я ещё какое-то время смотрю на него — в его тёмные глаза, где что-то есть, но Чишия уже успел спрятать это подальше от моих глаз. Его губы влажные от слюны, волосы немного растрепались, а кадык медленно дернулся. Такие мелочи, из которых состоит всё наше "неправильное". Наверняка я выгляжу не лучше: с дрожащими руками, краснеющим лицом и зрачками, расширенными настолько, что радужки не видно. Мне нужно уйти. Конечно, нужно. Наверняка скоро он встретится с Куиной, Усаги и Арису, ведь Шляпник мёртв, и нужно приводить их план в действие. Конечно, я там буду лишней, поэтому, даже нехотя, отстраняюсь от всего его нутра и покидаю комнату. Это было интимнее, чем секс, интимнее всяких глубоких признаний и всего, что могло бы произойти. Мы выбрали забыть друг друга из прошлого и оставить только новое, только нас из Пограничья. Хотя бы что-то наше. Маленькая договорённость, в которой нельзя умирать. Мои шаги мягкие и неспешные, я спускаюсь по служебной лестнице в свой номер, чтобы побывать там в последний раз. Мне не хочется ждать вечера и снова оттягивать уход, боясь, что не смогу проконтролировать происходящее. Пропущу одну маленькую деталь, и всё пойдёт коту под хвост. В номере пусто, нет ничего из того, что я бы хотела забрать. Только электрошокер, который Чишия оставил мне; кольцо Юи, для которого я нашла маленькую красную коробочку — она обита бархатом, а внутри из приятного, словно шёлкового, материала. Она валялась возле бассейна, и мне показалось, что никто не обидится, если я заберу. Складываю всё аккуратно на дно рюкзака. Все вещи, в которых я ходила, складываю на столе и ёжусь от прохлады. У меня всё есть. Всё, чтобы оставить это место. Но так странно правда уходить отсюда. Спустя столько часов размышлений, стольких подготовок. Я тут, и я переодеваю неудобную короткую одежду, меняя её на что-то привычное. Штаны клёш на низкой посадке — они были тёмно-синими, похожие я носила, когда училась в университете; свободный серый кардиган на пуговках с V-образным вырезом — лёгкий и почти не ощущается на теле. Кроссовки были те же, в которых я попала сюда. Всё это было далеко от идеологии Пляжа, и от этого мне становилось спокойнее — глядя на своё отражение, я уже могла узнать себя. Ту себя, которую старалась полюбить. Которую точно возможно полюбить. Такую когда-то я пыталась уничтожить, но сейчас, спустя года, так тоскую по этой себе. Когда свобода ощущалась не чем-то должным, а чем-то желанным и новым. Сейчас я покидаю Пляж, снова ощущая свободу этим чувством. Солнце уже почти полностью встало, вокруг меня слышалось звучание природы: птицы, насекомые, маленькие животные бегали где-то недалеко. Впервые за долгое время они могли находиться там, где им положено. Трава ещё влажная от росы, и от неё мокнет обувь. Но я не обращаю на это внимание, не оборачиваюсь на здание, не хочу увидеть его в одном из окон. Я знаю, что прощаясь мы дали обещание увидеться. Сигарет, которые я хватала по пути отхода, должно хватить на ближайшие несколько дней, а если буду экономнее, то на подольше. Дома лежит баклажка с чистой водой, немного еды которая не портится. Заглядывая в магазины по пути, надолго там не задерживаюсь — едкий запах гнили сразу проникал в рецепторы, заставляя отшатываться. Не думаю, что Пляж бы оставил в магазинах вблизи него что-то. Рядом с домом был тот маленький маркет, и, возможно, там ещё есть что-то. Эта благая тишина уже не напрягала, я не думала о прошлых играх. Как минимум, сейчас есть такая необходимая минута спокойствия, когда я не осмысливаю всё произошедшее десятки раз, надеясь, что от моих мыслей исход изменится. Нужно принять, что ничего не изменится, сколько бы ты об этом ни думал. Что просто мечтать мало. Оказывается, можно было спокойно решить то молчаливое непонимание между нами, просто признаваясь в собственной слабости, просто позволяя прошлому забыться и дать то новое, о котором так мечталось по ночам. Губы слабо закололо, когда я вспомнила, на какой ноте мы отпускали все обиды. Я только пинаю камень, смущенно делая какое-то странное движение и крутясь на месте, будто жду развития персонажей целую книгу, чтобы в конце прозвучал какой-то клишированный диалог. И этого клише достаточно, чтобы глупо улыбаться и кататься в постели. Так и в жизни — я почти счастливо делаю глупые движения, прокручивая сцену в голове снова и снова. Даже на радостях забываю о страшном смраде внутри супермаркетов и захожу в тот, под домом, почти задыхаясь. Куча мух и мошек сидят по стенам, тараканы забиты в углу целым роем. Меня почти вырвало, но выдержки хватило, чтобы зажать нос и пройти чуть вперёд, осматривая полки. В рюкзак летит лапша быстрого приготовления, бутылки воды, всякие консервы. Там вдали есть зубные щётки, и, наверное, нужно взять одну для Чишии. Стараясь не соприкасаться с чем-то движущимся, я иду через стеллажи и замираю на месте. Около склада, буквально в дверном проёме, лежит тело. Мне даже тяжело понять, мужчина это или женщина — ноги трупа в открытых язвах, и в них кишат личинки, на ногах кровь, и череп жестоко пробит. Меня вырвало. Кто бы это ни был, с ним расправились с особой жестокостью. Прищуриваясь, я замечаю очертания талии под этим роем, синий кардиган, который валяется где-то рядом, ноги в крови. Это была женщина. Когда-то была. Я отступаю, немного пригибаясь. Она была убита не ударом по голове, вероятнее всего, им её добивали. Между играми, вдали от Пляжа, её убили там, где она не ждала. Ноги унесли меня оттуда сами. Я врезалась в один из стеллажей, от чего он упал и, подобно домино, потянул за собой остальные. Рой из зелёных мух поднялся вверх, мошки жужжали, попадая мне в лицо, и паника билась в голове, горле, желудке. Ноги дрожали, когда я выпала из магазина, отползая и судорожно оттряхивая себя от остатков насекомых. В Пограничье был кто-то, кто собирался опередить игры и убить большее количество людей. Кто-то, убивший женщину там. И, вероятнее всего, не только убийство произошло в том месте. Снова рвота. Я ползу в сторону своего дома, еле встаю на ноги, срываясь подальше оттуда, задыхаюсь от стоящего в носу запаха и картины в моей голове. Её синий кардиган такой знакомый, платье, скорее его остатки — вся она была кем-то больно знакомым. Плечо закололо, и меня пробил озноб. Женщина из квиза? Это была она? Я бегу по лестничным пролётам, врезаюсь в стены, не успевая затормозить. Ту женщину убили? Она ведь совсем недавно была со мной и Момокой на игре. Недавно кричала на меня. Совсем недавно обвинила меня в смерти людей. Когда её успели убить? Квартира встречает меня знакомой тишиной. Из открытых окон идёт сквозняк, шторы немного развиваются на ветру, и только в этот момент мне удаётся выдохнуть, присев на пол. Ушел ли убийца? Или остался где-то тут? Да, на Пляже происходило что-то подобное: насилие над женщинами, драки и убийства. Но это был Пляж. Ты знал, кого нужно избегать, а кто был безопасен, знал, у кого в кармане нож. Не открытая территория. Убийцы были под номерами, и ты их знал. Здесь же не ясно, кто из будущих встречных будет твоим концом. Кто союзник, а кто враг. Тошнота наступила с новой силой, и мне оставалось только сидеть там и пытаться надышаться. Даже курить не хотелось. Хотелось, чтобы мой конец не был таким страшным. Нужно ещё минут десять, чтобы я пришла в себя, с потугами стянула обувь и смогла заставить себя встать. За всё это время бок почти не ныл, только если немного, будто моё тело тоже понимало, что сейчас не до этого. А возможно, под чьим-то чутким взглядом оно и заживало быстрее. Я не знала. Медленно прохожу по залу, проводя пальцами по пыльным книжным полкам. Вот стоит серия книг о Шерлоке, рядом с ними — Агата Кристи. Я купила и прочла их ради ученицы, которой было проще изучать язык с помощью уже знакомой литературы. На губах осталась лёгкая улыбка. Выше стояли фэнтези-романы, я читала их, когда только училась самостоятельной жизни. Пониже классика японской и европейской литературы в мягких переплетах — ими торговала женщина из маленького магазинчика в торговом районе. Я бегала к ней, когда зарплата не позволяла покупать хорошие и дорогие издания. В том магазине всегда пахло пылью и благовониями. Чуть погодя она поведала мне, что все эти книги уже принадлежали кому-то раньше, но не у всех поднялась рука выкинуть, и их приносили ей для новой жизни. Я любила ту женщину и воспринимала как родную. Она давала мне вкусный рассыпной чай, угощала домашней выпечкой, которой торговала её дочь в магазинчике рядом. Я любила те времена. Вот стоит виниловый проигрыватель — он портативный, на аккумуляторе, который можно было заряжать раз в пару дней, а если не пользоваться часто, то раза в неделю было достаточно. Рядом с ним стопка из пластинок. Некоторые мне привозили ученики из путешествий, некоторые дарили друзья. Кажется, сама я купила только несколько. Тут была и «Симфония №5» и №9 в исполнении Герберта Фон Караяна, «Лебединое озеро», концерты для фортепиано в исполнении Рахманинова. Куча современных композиций, начиная от двухтысячных, но были и девяностые. Вся эта музыка была пропитана воспоминаниями. Я поджала губы, глядя на пластинку, которая лежала в самом низу. Последний раз она играла около полутора лет назад, и больше моя рука не поднялась, чтобы включить её. Даже не смотря на то, что купила я её самостоятельно, в трезвом уме, полностью осознавая, что делаю. Coldplay – A Rush of Blood to the Head. Альбом, родом из две тысячи второго, такой родной и знакомый. Впервые мне довелось услышать его, когда Чишия в очередной раз словил меня курящей на улице и молча встал рядом, предлагая наушник. Мы стояли там, пока я курила, и оба не думали о скором конце всего. За козырьком капал редкий дождь, и я смотрела на Чишию как на что-то безобразно прекрасное. Далёкие времена разгораются с новой силой, когда я включаю пластинку спустя столько времени. Знаю, что мы договаривались отпустить, оставить всё там, для нас маленьких и глупых. Но так хотелось напомнить себе взрослой о том, как маленькая и глупая версия меня горела им. Как полтора года назад купила эту пластинку, глотая горькие слёзы от обиды и беспомощности. Come up to meet you, tell you I’m sorry (Иду к тебе, чтобы встретить, сказать, что мне жаль) Сигарета вспыхивает меж моих пальцев, и я ложусь рядом с винилом, закрывая глаза. You don’t know how lovely you are (Ты не знаешь, какая ты прекрасная) Первая затяжка отдает вкусом моего сердца. I had to find you, tell you I need you (Мне нужно было найти тебя, сказать, что ты мне нужна) Горячие слёзы наполняют глаза, как и прежде. Tell you I set you apart (Сказать, что ты особенная для меня) Его губы были горячими и сухими. Tell me your secrets, and ask me your questions (Расскажи мне свои секреты и задай свои вопросы) Мои глаза были влажными от слёз. Oh, let’s go back to the start (О, давай вернёмся к началу) Тогда, под дождём, он впервые оговорился о том, о чём не должен был. Running in circles, coming up tails (Бегаем по кругу, и всё заканчивается «орлом») А через пару дней сбежал, оставляя меня с этой песней и без возможности переиграть. Heads on a science apart (Разумом пытаемся разобраться отдельно друг от друга) Я выдыхаю дым, утирая слёзы, и понимаю, как жалко сейчас выгляжу, когда по кругу ставлю одну и ту же пластинку ради одной и той же песни. Не замечаю время, которое пролетает вне моих терзаний, и не думаю о том, что солнце скоро должно опуститься. Что время скоро придёт. Nobody said it was easy (Никто не говорил, что это будет легко) На улице загорается огромный билборд прямо напротив моих окон. It’s such a shame for us to part (Как жаль, что нам придётся расстаться) На нём огромными жирными буквами написано предупреждение: ИГРА НА ПЛЯЖЕ НАЧНЕТСЯ ЧЕРЕЗ 00:30. НЕ ПРОПУСТИТЕ. Я понимаю, что это адресовано мне. Игра на Пляже. Я подрываюсь с места, натягивая обувь, и бьюсь плечом о дверной косяк, выбегая на улицу. Если бежать, то успею. Nobody said it was easy (Никто не говорил, что это будет легко) Я просто надеюсь, что Чишия успеет уйти. No one ever said it would be this hard (Никто не говорил, что будет так тяжело) Чишия должен успеть. Он ведь обещал встретиться со мной снова. I’m going back to the start (Я возвращаюсь к началу) Я не чувствую ног, я не чувствую боли в лёгких — не ощущаю ничего. Я просто не хочу терять всё снова. Не после того, как смогла признаться себе, что правда хотела повторить ту неясную боль, которую он заставил меня испытывать. Не после того поцелуя. Не после того, как Чишия позволил быть нам, и неправильные чувства имеют возможность быть. Я должна бежать, иначе никаких новых нас не будет.