Двор шёпотов и звёзд

      С той ночи, когда один из подданных Тарквина был казнён – прилюдно, без церемоний, словно вырезая предупреждение на живой плоти, – жизнь Под Горой превратилась в туманную вереницу одинаковых дней. Дни сливались воедино, погребённые под рутиной, созданные не ради комфорта, а ради подавления. Я приспособилась, потому что выбора у меня и не было. Я двигалась точно, действовала осторожно – каждый жест, каждое слово было обдуманным, лишь бы не привлечь нежелательного внимания. Здесь не существовала безопасности, только иллюзия контроля, болтающаяся перед носом, как приманка. Выживание зависело от молчания. От послушания. От безупречной маски, которую я надевала каждый раз, когда открывала рот, чтобы петь.       Договор был предельно ясен: я выступаю, я развлекаю. А взамен королева воздержится – от когтей, от жестокости, от любых наказаний, которыми она наслаждалась больше всего. Пока что. Потому я улыбнулась по команде и кланялась, когда меня вызывали. Дарила мелодии, не только чтобы забавить, но и отвлечь.       По утрам и днём я принадлежала Филлис. Мы несли чушь, строчили стихи, притворялись нормальными, пока тени подбирались всё ближе. Иногды мы сочиняли новые песни, чтобы удовлетворить прожорливый аппетит двора. Обычно я исполняла одну-три песни, в зависимости от настроения королевы. Я продумывала каждое выступление. Во многих песнях – тихо, почти незаметно – пряталось нечто большее: искорка надежды, шёпот сопротивления. Амаранте это не всегда нравилось. Но она ни разу не комментировала моё пение – никогда. Как будто отсутствие похвалы само по себе было формой наказания.       Со временем, просто чтобы разнообразить, я начала адаптировать более современные вещи. Однажды вечером, после третьей песни Avril – удачно переиначенной панк-роковой Sk8er Boi – я удостоилась самой эпичной коллекцией взглядов фэйри, какую я когда-либо видела. Я мысленно улыбалась весь оставшийся вечер.       Как-то незаметно пролетел почти месяц, прежде чем я это заметила. Большинство ночей проходили по одному и тому же сценарию – ритм был настолько ровным, настолько тревожно устоявшимся, что всё начало сливаться воедино. Высшие Фэ собирались в тронном зале каждый вечер, чтобы выразить почтение своей королеве и пообщаться с друг другом, словно это было какое-то извращённое придворное мероприятие. Бывала еда, иногда даже смех, и приглашались артисты для развлечения. И каждый вечер Амаранта восседала на своём троне с самодовольным блеском в глазах, оглядывая собравшуюся толпу, словно богиня, опьянённая собственной властью.       Видимо, для некоторых одно лишь общество прекрасных узников, запертых под каменной горой, – уже повод чувствовать себя довольной. Сучка.       Тамлин сидел рядом с ней неподвижный и молчаливый. Как статуя, высеченная из вины и ярости. Иногда она подзывала к себе Ризанда, иногда другого Верховного Правителя, перебирая ими, как пешками на игровой доске. Она казалась спокойной, контролирующей ситуацию. Но под этой острой улыбкой кипела что-то более мрачное – нетерпение, раздражение и жгучее чувство отвержения, которые она пыталась скрыть каждым затяжным взглядом, бросаемом на Тамлина.       Были и другие ночи. Ночи, которые я затолкала в самые дальние уголки своей памяти с той же упрямой волей, с которой я похоронила иллюзии Богге. Ночи, когда кто-то истекал кровью. Когда кто-то кричал. Когда кто-то умирал. Я не позволяла себе думать о них глубоко. Любая попытка осмыслить происходящее трескала что-то внутри меня. Этот мир был другим. Он требовал иного мышления, другого способа смотреть на вещи. И пока я не нашла лучшего метода, подражание оставалось единственной защитой. Поэтому, как и фэйцы вокруг меня, я наблюдала с равнодушием. Я научилась имитировать их отстранённость, пожимать плечами и делать вид, будто я уже забыла.       Оплакивать я могла только внутри.       Я позволяла своему голосу нести те эмоции, которые не могла показать.       Филлис и я даже заработали себе прозвище «романтическая пара». Да, в большинстве случаев нас можно было увидеть в компании друг друга. Наша дружба никогда не переходила границ романтических отношений, но мы были единственными, кто пел о любви – он из мира фэйри, я из своего. Тэйлор Свифт стала покровительницей многих ночей. Мы были не единственными вокалистами при дворе, но остальные придерживались исторических баллад.       Но настоящий переломный момент в нашем сотрудничестве наступил, когда Филлис невольно услышал один из моих раздражённых монологов – очередной день, когда ничего не получилось. Чем дольше я торчала в Подгорье, тем сложнее становилась вспоминать новые песни. Я же не была ходячей библиотекой Спотифай! И пока я бубнила, что та или иная композиция должна исполняться дуэтом и оставаться дуэтом, Филлис высказал простое предложение: мы исполним его вместе.       И двору это понравилось.       Так и возникла эта традиция – одна песня от него, одна от меня и одна вместе.       Наверное, я бы смирилась с такой рутиной, ночь за ночью ожидая, что что-то – что угодно – волшебным образом изменится. Я понятия не имела, что мне делать, кроме как упрямо держаться за свою единственную цель: быть как можно ближе к Тамлину, пока не появится таинственная сила. Но затем произошел один разговор за завтраком – разговор, который начался с пустой болтовни и каким-то образом перешёл в нечто очень важное. Это ударила по мне как землетресение.       Я всерьёз решила, что у меня начались слуховые галлюцинации.       — Прости… можешь повторить? – спросила я, выжимая из себя остатки хладнокровия.       Филлис приподнял светлую бровь и откинулся на спинку кресла, отпивая чай так невозмутимо, словно обсуждал погоду.       — Маски. Они прокляты. Двор Весны уже более пятидесяти лет находится под проклятием Амаранты. Маски – его часть.       Я моргнула несколько раз.       — Люсьен сказал, что они результат… неудачного всплеска магии.       — Проклятие было создана так, чтобы его могла снять только смертная девушка. Та, что возненавидит фэйри настолько, чтобы убить одного из нас, но сумеет полюбить другого. Когда ты появилась в тронном зале, многие подумали, что ты могла бы быть ею. Девушкой из проклятия.       Я онемела.       — И что потом? Тамлин должен был пасть на одно колено, объявить о вечной любви, и мы все жили бы долго и счастливо в цветочных венках?       — Если бы проклятие было снято, Тамлин получил бы обратно свою силу Верховного Правителя – и только он был бы достаточно силён, чтобы бросить вызов Амаранте. Но пятьдесят лет истекли. Была заключена сделка: если он не сможет снять проклятие за это время, он уйдёт в Подгорье.       Я уставилась на него.       — То есть… давай разберемся. Садисткая королева фэйка прокляла весь двор из-за какого-то мелочного спора, привязала их спасение к эмоционально нестабильному человеку и дала им срок? – Я моргнула снова. – Вам всем нужен психотерапевт, – пробормотала я.       — Психо… что? – Филлис нахмурился.       — Не бери в голову.       — И что, они так и будут носить эти маски до конца времён? – эта мысль была чистым ужасом.       — Это зависит полностью от Тамлина, – сказал Филлис, теперь уже более тихим голосом. – Одно его слово, и маски исчезнут. Но ничто не указывает на то, что он намерен сдаться. У него не было выбора, когда он был вынужден подчиниться и прийти сюда, но служить ей? Вряд ли.       — Он играет в немую статую на её повадке, – пробормотала я, и тогда – осознание ударило меня, как кулаком в грудь. – Вы, наверное, меня ненавидете! – Сорвался мой голос. – Вы были так близки к тому, чтобы снять проклятие…       — Близки? – моргнул он, сбитый с толку. – Но… ты ведь никогда не была в Весеннем Дворе.       Я побледнела. Точно! История, которую Ризанд скормил королеве! В панике я оглядела комнату – но мы были одни. Малый обеденный зал для слуг и артистов в этот час пустовал.       На лице Филлиса отразилось понимание.       — Пожалуйста, – выдохнула я, мой голос отчаянно сорвался. – Не рассказывай никому. Она убьёт меня. Даже если это уже ничего не меняет – она убьёт меня просто за то, что я была рядом.       Филлис ответил не сразу. Его острые глаза изучали моё лицо, затем он выдохнул – долго и тихо – и кивнул.       — Не волнуйся. Я хочу, чтобы ты была в безопасности, – нежно сказал он.       Облегчение нахлынуло на меня так резко, что у меня закружилась голова.       — Ризанд знал? – прошептала я. – О проклятии. О том, кем я могла бы быть?       — Ризанд знает всё.       Вот почему он задавал все эти странные вопросы во время Ночи Огня! Он пытался понять, есть ли шанс – могут ли они ещё освободиться от этого чудовища.       Мне захотелось плакать.       Видимо, чувство вины слишком явно отразилась на моём лице, потому что Филлис протянул руку и крепко сжал мою.       — Не вини себя за то, что не выбрала его, – сказал он тихим и твёрдым голосом. – В этом и заключается жестокость проклятия, верно? Что любовь – настоящая любовь – нельзя заставить. Особенно когда она начинается с ненависти в твоём сердце к нашему народу.       Ну, да, ненависть-то была не моей, а…       Он улыбнулся мягко, ободряюще.       — Любовь не следует правилам. И уж точно не следует приказам.       — Но… как вы, как мы можем освободиться от неё? – прошептала я, отчаяние резало голос. – Никто не знает, как её победить?       В глазах Филлиса блеснул страх.       В следущее мгновение его ладонь легла мне на рот, твёрдая и слегка дрожащая.       — Никогда не задавай таких вопросов вслух, – прошипел он. – Здесь стены всё слушают – не только чужие уши, но и чары Амаранты. Как, по твоему, она держит всех в подчинении? Малейший шёпот мятежа может мгновенно дойти до неё.       Я быстро кивнула, широко раскрыв глаза. Он отпустил меня, но напряжение в нём никуда не делась.       Какое-то время мы просто дышали – тихо и взволнованно.       Затем он выпрямился, разгладив свою тунику.       — Пойдём, – сказал он. – Пора готовиться к очередному выступлению.       Та ночь была… ужасной. Она заставляла меня петь. И петь, и петь ещё. Каждый раз – новую песню, как будто она пыталась найти тот самый момент, когда мой дух окончательно сломается. И только когда мой голос стал хрипеть, как ржавые петли, она вызвала другого исполнителя. Как будто я была игрушкой – изношенной, потерявшей блеск, и потому легко заменимой.       Ризанд держался где-то на краю двора. После первых нескольких ночей, когда он призывал меня сесть к нему на колени, словно любимую игрушку, он отступил. Больше наблюдал, чем прикасался. И я даже не знала, что было хуже. Я больше не знала, что и думать о нём. Я знала, что он тут пленник, как и все мы. Что он играл свою роль, которую ему выделила Амаранта. Но где заканчивалась эта маска? Когда представление перестаёт быть представлением и становилось… выбором? Иногда мне казалось, что я видела это – эту вспышку боли в его глазах, когда она отдавала ему приказ. Напряжение, застывшее в его плечах. А в другие моменты я видела лишь холодное безразличие.       Большая часть двора ненавидела его. Шёпоты скользили по коридорам, как змеи – шлюхой Амаранты они его называли. Узнать, что он её любовник, было… больно, по причинам, которых я не осмелилась тщательно разобрать. Был ли это его выбор? Ещё один способ выживания при жестоком правителе? Ему нравилось быть с ней? Была ли это игрой за власть, или просто способом получить разрядку с женщиной, которая так одержимо им желала? То, как она смотрела на него… было неправильным. Слишком собственническим. Слишком уверенным. Такой голод, который не видел в тебе человека, а только добычу. Было ли это то, чего он жаждал? Приносило ли ему это какое-то удовлетворение – быть таким желанным? Он хотел этого… или просто терпел? Был ли отказ для него вообще возможен?       И правда, разве кто-то может сказать «нет», такой, как она, и рассчитывать уйти невредимым? Тамлин, пожалуй, смог… хотя быть превращённым в безмолвную статую вряд ли можно назвать лучшим исходом.       Было очевидно, что другие фэйцы презирали Ризанда за его выбор. Но дело не могло быть в сексе. Фэ не смущались наготы или желания – они не морализировали по поводу чужих простыней.       Тогда почему столько яда?       И тогда я начала понимать, в чём дело. Некоторые из них называли это предательством – что он выбрал выживание вместо гордости, комфорт вместо сопротивления. Что, разделив с ней ложе, он совершил преступление всей Притиании. Другие же смотрели на него с чем-то более неприятными глазами. Не с отвращением – а с завистью. Для них его близость с Амарантой было властью. Влиянием. Положением, за которую они ненавидели его лишь потому, что сами жаждали занять его место.       Я видела эти взгляды, бросаемые в его сторону почти каждую ночь. И я не могла не посочувствовать ему. И не злиться. Потому что чем они были лучше? Когда королева смеялась, они смеялись вместе с ней. Кивали, даже когда явно не соглашались. Ни один из них не осмеливался перечить ей – ни одним словом. Может, я не до конца понимала, всю глубину магии, которая приковала их к её ногам, как прикованных цепью животных. Но серьёзно? Ни слова протеста? Или даже многозначительного молчания – паузы, достаточно тяжёлой, чтобы считаться сопротивлением?       Лицемерие – худшее из зол.       Потирая горло, я направилась к банкетным столам, выстроенным вдоль стен, как всегда. Я надеялась найти немного воды – мои голосовые связки горели, и мне повезёт, если завтра я вообще смогу говорить.       С тех пор как Ризанд перестал так контролировать мою каждую минуту времени после выступления, всё больше фэйцев осмеливались заговорить со мной. Иногда это было приятно. Иногда… не очень.       Однажды ночью мать Люсьена похвалила моё выступление, назвав его глотком свежего воздуха в Подгорье. А другая фэйка – высокая, темнокожая, с бесконечным количеством косичек, заплетённых в волосы, – заявила, что мы с Филлисом обязаны однажды посетить Летние земли и украсить их сумеречные берега концертом на закате. Были и другие – странные и неожиданные комплименты, все с едва уловимой пустотой, словно они мечтали о будущем, в которое уже не верили. Но их похвала всё равно что-то значила. На мгновение мне показалось, что я делаю именно то, для чего предназначена музыка. Даю им надежду.       А потом были фэйри, которые подходили ко мне вовсе не из восхищения, а скорее из холодного любопытства, смешанного с чем-то плотским. Их улыбки были резкими, а вопросы – назойливыми: о моём прошлом, о моей преданности, о том, что именно Верховный Правитель увидел во мне и что он со мной делает. Один предложил уединиться и научить петь по настоящему, причем его тон звучал скорее как угроза, нежели предложение. Другой провёл пальцем по краю моего кубка с вином, пока говорил, как ему понравилась песня «Naked» из репертуара Avril, сразу переходя к самому очевидному, поверхностному значению песни. Идиот. Возможно, с выбором той песни я и правда ошиблась. Но я научилась держать спину расслабленной, а голос ровным. По крайней мере, они никогда не прикасались к моей обнажённой коже.       Ризанд ни разу не вмешивался.       Но я всегда знала, что он следит.       Потягивая воду в надежде остудить горло, я заметила знакомую голову рыжевато-золотых волос. Люсьен. С того момента, как Ризанд увёл меня из Двора Весны мы не разговаривали. Мы оба понимали, чем рискуем. Тем не менее, я часто чувствовала на себе его взгляд, как безмолвного стража. Как друг, который пытается убедиться, что я в безопасности, даже если он ничего не смог бы сделать, если реально что-то пойдёт не так.       Но сегодня вечером – после всего, что мне рассказал Филлис – я больше не могла игнорировать тяжесть в груди. Мне нужно было что-то сказать. Что угодно. Поэтому я взяла бокал вина с проходящего мимо подноса и пошла прямо к нему. Он ни с кем не разговаривал. Просто сидел, напряжённо выпрямив плечи, наблюдая за тем, как двор развлекается, как всегда. Без слов я протянула ему кубок. Традиция. Артисты, которые хотели привлечь внимание Высшего Фэ, преподносили ему вино. Он поднял глаза, удивлённый, а затем его лицо смягчилось. Он взял кубок из моей руки. И прежде чем я успела передумать, я села ему на колени. Нам нужно быть тихими.       Несколько взглядов обратились к нам, но мне было всё равно.       — Почему ты мне не сказал? – прошептала я.       Люсьен замер.       — Не сказал что? – слишком быстро ответил он низким, напряжённым голосом.       — О проклятии. О том, что я должна была сделать. О том, чего вы все ждали.       Его челюсть напряглась.       — Потому что, если бы мы тебе рассказали, – он осёкся, оглянулся по сторонам и наклонился ближе ко мне, – … это бы не сработало.       — Ты мог бы мне довериться.       — Дело было не в доверии, – хрипло сказал он. – Дело в магии. В правилах. Ты должна была влюбиться сама. По настоящему. Без постороннего вмешательства. В этом и был весь смысл.       Я почувствовала, как моё горло болезненно сжалось.       — То есть это была просто… проверкой?       — Ты была нашей единственной надеждой, – тихо произнёс он. – И мы провалились. У нас было мало времени, и Тамлин… – он запнулся, с трудом сглотнув. – Он надеялся, что, может быть, если он будет рядом, если будет добрым, этого хватит.       — Но он меня не любил, – прошептала я.       Люсьен отвёл взгляд.       — Нет.       — И что теперь? – спросила я.       — Теперь мы терпим, – так же тихо сказал Люсьен. Он бросил на меня последний, почти нежный взгляд, а затем наклонился, прикоснувшись губами к моему уху. – И прости за то, что сейчас произойдёт.       Я даже не успела всё осознать, как он уже приступил к действию.       Одним плавным движением он встал, обхватил меня за талию и без труда поднял, а затем с редкой для него грубостью поставил на пол.       Его губы скривились в жестокую линию.       — Извини, милашка, – сказал он громко. – Но я не берусь за объедки Двора Ночи.       Он поставил кубок, который я ему дала, обратно на стол, повернулся и ушёл, не оглядываясь. Мои щёки горели от десятков глаз, словно кинжалы вонзились прямо в меня.       Я понимала, почему он так поступил. Но это не уменьшало жгучую боль унижения. Я глубоко вздохнула, заставила себя выпрямиться и снова взяла тот же кубок со стола. Сделала долгий, нарочитый глоток – и пожала плечами.       — Его потеря.       Но не насмешливые взгляды преследовали меня. Когда я медленно оглядела тронный зал, я увидела нечто худшее. Десятки стоящих поблизости фэйри – в основном мужчины – застыли в молчании, глаза их были полны раздумий, любопытства и едва уловимого голода.       И тут до меня дошло.       Предложив вино Люсьену – сев ему на колени – я послала сигнал.       Я была готова играть.       И определённые фиолетовые глаза были прикованы ко мне с таким взглядом, что, казалось, могли сжечь меня дотла.       На следующее утро моё горло было в ужасном состоянии. Я едва могла говорить; даже глотать было больно, будто ножом проводят по оголённой коже. Я попыталась напеть несколько нот – но из моего горла вырывался только хриплый и жалостный звук. Моему голосу требовался отдых. Филлис заметил это, как только я вошла в общую комнату, сжимая в руках кружку тёплого чая, словно она могла меня воскресить. Он посмотрел на меня, щёлкнул языком и сказал:       — Ты идёшь со мной.       Я попыталась возразить – что-то вроде: мол, всё в порядке, не хочу поднимать шум – но из моего горла вырвался такой жалостный хрип, что даже я сама не поверила себе. Филлис только закатил глаза.       — Береги силы.       Через несколько минут я уже шла за ним по незнакомым коридорам, всё глубже в гору. Воздух становился теплее. Тесан, Верховный Правитель Рассвета, находился в комнате, пахнущей апельсиновыми цветами и нагретым солнцем камнем. Здесь он выглядел совсем не так, как в тронном зале – менее внушал страх, более… мягок. Его волосы мерцали при каждом движении, а его улыбка казалась такой нежной, что я даже не понимала, как скучала по такому выражению лица. Моя попытка поздороваться вышла в виде писка.       Тесан окинул меня взглядом, добрым, но проницательным. Он сидел за небольшим столом, заваленными бумагами.       — Амаранта опять переборщила со своими развлечениями?       Я могла лишь криво кивнуть. Филлис тем временем подошёл к кровати и растянулся на ней, как будто она принадлежала ему.       — Подойди сюда, – голос Тесана был одновременно и тёплым и властным. – Посмотрим, что можно сделать.       Он протянул руку, и я сделала шаг вперёд. В тот момент, когда его пальцы коснулись моей шеи, боль отступила – под его ладонью мягко вспыхнул золотистый свет, прохладный и покалывающий. Я с удивлением затаила дыхание, когда мой голос вернулся, чистый и сильный.       Тесан улыбнулся. — Вот так. Лучше?       — Намного, – прошептала я, а затем прокашлялась, чтобы проверить. Мой голос почти полностью восстановился.       — Когда-то я мог бы и полностью исцелить… Садись, – мягко сказал Тесан, указывая на стул напротив стола.       — Я не хочу мешать…       Он покачал головой, уже поворачиваясь к полкам за спиной, чтобы что-то достать.       — Не волнуйся. Мешать – обычно его дело. – Он кивнул в сторону Филлиса, но в его глазах блеснуло озорство, тёплое и почти домашнее.       — Насколько я помню, – промурлыкал Филлис с кровати, – все мои отвлечения всегда были очень даже желанными.       Опа. Это что, румянец на лице Верховного Правителя Рассвета? Как мило. Я опустилась на указанный стул как раз в тот момент, когда передо мной появилась кружка с тёплым травяным настоем.       — Как ты? – спросил Тесан немного неуверенно.       — Уже лучше благодаря вам. – Я обхватила кружку ладонями. Она пахла мятой и чем-то цветочным.       Он ещё немного наблюдал за мной.       — Знаешь… твоё пение – оно достигает гораздо дальше, чем ты думаешь.       Я подняла на него взгляд. Он не стал пояснять, только слабо улыбнулся.       — Я… всегда хотела делать людей счастливыми таким способом.       Тесан смотрел так, будто взвешивал не слова, а что-то куда более тяжёлое. И когда он наконец заговорил, голос его стал осторожным – словно он сам не был уверен, не переступает ли он черту.       — Как Ризанд обращается с тобой? – в его глазах мелькнуло что-то, и он сжал челюсти. – Он любит играть в игры. Если он тебя обижает…       — Нет, – перебила я его твёрдо. – Он просто… раздражает.       Во многом.       Правда была в том, что я не знаю, что к нему чувствую. Мы не были друзьями. Мы не были доверенными лицами – не тогда, когда он прятал свои истины, как клинки, готовые нанести удар в нужный момент. В последнее время он отдалился. Не стал холоднее – просто… исчез. В том числе и физически. И меня бесило, насколько сильно я это замечала. Насколько сильно скучала по тяжести его взгляда, по касанию его пальцев к моей коже, по тому, как он склонялся чуть ближе, ровно настолько, чтобы у меня перехватывало дыхание и я не знала, отодвинуться ли мне… или нет.       Я не знала, что это значило. Не знала, как назвать то чувство, которое его прикосновение поднимали во мне. Потому что это было не просто возбуждение. Это даже не было зарождающийся похотью. Это было что-то более глубокое. Похожее на… безопасность. На узнавание. Я скучала по этому. Я скучала по нему, даже если по настоящему он мне никогда не принадлежал. Но даже чувствуя всё это, я снова и снова напоминала себе, что не могу ему доверять, потому что не знала его целей и мотивов. А без доверия любые отношения – дружба или что-то больше – просто бессмысленны.       Филлис фыркнул.       — Таким словом его и можно описать.       Я моргнула. Точно, хватит зависать.       — Правда. Он защищает меня… думаю. И этого достаточно.       Губы Тесана скривились в слабом неодобрении.       — Сохранять людям жизнь – одно из развлечений Ризанда, как я успел понять. За исключением тех случаев, когда ему проще проявить жестокость.       Это заставило меня замереть – так много лиц у этого мужчины.       — Филлис не ненавидит Ризанда, – сказала я тихо.       Он однажды рассказал мне своим спокойным, ровным голосом, что его друг Бран, когда его пытали… почти не чувствовал боли. Как будто кто-то заглушил её.       — Нет, но я ему не доверяю, – отозвался Филлис с кровати, голос его был приглушён подушками. – Возможно, он сделал это из жалости. А возможно, и по другим причинам. Я же предупреждал тебя: не делай с фэйри предположений. Принимай всё как есть, а не как хотелось бы.       Но в моей голове так же громко звучали и другие слова.       Доверяй тому, что чувствуешь, а не тому, что видишь. Последнее, что сказал мне Ризанд в Ночь Огня.       Так какой путь был правильным?       — Я заметила, как двор относится к Ризанду, – сказала я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. – Но я не совсем понимаю… почему?       Тесан аккуратно поставил чашку, его глаза устремились вдаль.       — Пойми одно, – произнёс он медленно, – то положение, в котором сейчас оказался Притиания… такого не было никогда. Наши земли видели войны, союзы, предательства. Дворы и раньше враждовали. Но чтобы все мы – целиком – стали рабами? Такого никто не мог даже представить. – Он умолк на мгновение, затем продолжил. – Мы до сих пор не знаем, как Амаранте это удалось. Мы подозреваем, что Гиберн, земля, откуда она родом, приложил к этому руку в… реализации этого плана. Не думай, будто мы, Верховные Правители, не пытались ей сопротивляться. Мы пытались. Но наши люди умирали. Десятками. Она посылала свои войска уничтожать целые деревни, ни щадя ни детей, ни стариков.       Его глаза на мгновение закрылись.       — Есть ещё один… ужасный факт. Амаранта никогда не угрожала нам, Верховным Правителям, напрямую. Её власть над дворами связана с нашей магией. Какое-то время мы думали, что если один из нас… умрёт, эта сила перейдёт к наследнику, тем самым её контроль ослабнет. Один из нас… – он запнулся, – попытался принести эту жертву. Я не скажу, кто. – В его взгляде мелькнула боль. – Но заклинание отскочило. Вместо этого оно убило семерых случайных фэйри – вместе с их семьями. Что-то в её магии не позволяет нам умереть. Держит нас подвешенными, пока сохраняется тот баланс, что она удерживает.       Он снова замолчал. Тишина затянулась.       — Ризанд всегда был загадкой, даже до Амаранты, и после – он с самого начала изолировался. Он не искал союзников, не стремился ни с кем сближаться. Воздвиг вокруг себя стену из насмешек и дистанции. Из всех нас семерых именно он сохранил больше всего силы. Я не знаю, доверяет ли ему Амаранта, но… он всегда был ближе всех к ней. И это делало очень – очень – сложно не держать на него зла.       — Может быть, вам легче ненавидеть его, – мягко сказала я. – Потому что вы слишком боитесь показать, что ненавидите её.       Некоторое время мы сидели в тишине.       Боги, поняла я. Я его защищаю.       Я видела, каким он может быть безжалостным. Видела, как он может убить, не моргнув и глазом, – что в моём современном мире это сразу бы пометили как красный флаг, психопатию. Но, возможно, в давние времена смерть вне больниц или несчастных случаев было обычным делом. Более постоянной. И мир фэ отражал эту давно утраченную нормальность – ту тихую правду, что жизнь может исчезнуть в мгновение ока, с причиной или без.       Тяжесть нашего разговора повисла в воздухе вокруг нас.       Ну класс.       В какой-то момент Филлис плавно соскользнул с кровати и подошёл к Тесану. Одна его рука обвила плечи, а пальцы небрежно зарылись в волосы Тесана, перебирая пряди, словно пытаясь утешить своего Верховного Правителя.       Он взглянул на меня с ленивой, многозначительной улыбкой, что слова были не нужны.       Послание получено. Правитель Рассвета весь твой. Я подмигнула ему. И да – румянец снова вернулся на щёки Тесана.       — Спасибо за исцеление, – тихо сказала я, поднимаясь на ноги.       — Обращайся в любое время, – ответил Тесан, голос теперь у него был чуть хрипловатым.       Я дошла до двери и оглянулась.       Филлис уже устроился у него на коленях, прижимая его к себе поцелуем, настолько страстным, что у меня одновременно потеплело на душе и вспыхнул жар на щеках. Его пальцы запутались в волосах Тесана, а их губы двигались медленно, мучительно жадно – будто у них впереди была целая вечность, чтобы исследовать друг друга. В этом и было и тихое отчаяние, рождённое не только потребностью, но из жизни в мире, где нежность была редкой и потому бесценной.       Я тихо прикрыла за собой дверь.