Двор шёпотов и звёзд

      Амаранта всё сильнее раздражалась. Ризанд видел это по тому, как её улыбки становились всё острее, как пальцы нервно и нетерпеливо постукивали по подлокотнику трона каждый раз, когда Тамлин молчал рядом. Она ожидала, что он сломается или, хотя бы попытается дать отпор. Но Тамлин не дал ей ничего. Даже ненависти, с которой она могла бы поиграть. Это сводило её с ума, медленно, но неуклонно. Ей нужно было от него вовсе не любовь – по крайней мере, не настоящая. Ей нужна была власть. Подчинение. Признание её силы.       Но безразличие? За него она взбесится. И выплеснет ярость не на Тамлине, а на остальных, которые были для неё лёгкой добычей.       Особенно на девушку. На одну из тех людей, которых она презирала сильнее всего.       Амаранта наблюдала за ней каждый раз, когда та пела. Не с радостью, а с таким задумчивым вниманием, каким коллекционер осматривает редкий артефакт, ещё не решивший – оставить его или раздавить. Музыка её забавляла: она дарила ей иллюзию утончённости, власти, ощущения, что красота сама склоняется перед её волей. Но в голосе девушки скрывалось нечто опасное, несломленное. И Амаранта чутко ощущала непокорность – так же легко, как запах крови. Иногда песни, которые она пела, балансировали на грани того, что Амаранта была готова терпеть. Королеве нравились песни о любви – как бы иронично это не было – возможно, из глупой надежды, что они могут подтолкнуть Тамлина одуматься. Разве она не лучший вариант, что у него остался? Он что, всерьёз намерен хранить целомудрие до конца времён?       Но были и другие песни. Те, что отзывались чем-то куда глубже, чем мимолётная романтика. Они задевали струны, связанные с чем-то древним, и тихим, почти забытым. Они пробуждали воспоминания о звёздном свете, о свободе, о давно утраченных именах за пределами этого двора. И тишина после таких песен не была пустой – она напоминала благоговейную паузу. Будто весь двор затаил дыхание, заново вспоминая, что значит чувствовать.       И именно в этом таилась опасность.       Надежда расцветала в направлении, которое не вело к трону Амаранты.       Сначала он думал, что девушка делает это случайно – выбирает песни просто потому, что ей нравятся их мелодии, ритм, красота. Но затем он начал замечать в её глазах искру непокорности. Самые сильные строки она пела так, словно произносила заклинания, а не слова. И через связь между ними он чувствовал её тихую решимость, её продуманное намерение.       Она прекрасно знала, что делает.       А он никак не мог решить: остановить её… или воспользоваться тем огнём, который она пытается разжечь. Но ради чего? С какой целью? Исход был почти очевиден – безудержная ярость Амаранты. А это… она не могла пережить. Но он всё равно не остановил её.       Он следил за её губами, словно каждое слово, что она пела, было тайной, предназначенной только ему. Он впитывал каждый звук, каждый подъём её голоса – и всё равно ему казалось, что этого никогда не будет достаточно. Её песни пробуждали в нём что-то глубоко спрятанное, тихую боль, осевшую в самой его душе. В эти моменты ничего больше не существовало. Только её голос, прорывающийся сквозь тени, пронзающий его маски до самой сути.       После их сделки что-то изменилось.       Та сонная связь, что раньше мерцала между ними, теперь стала тусклой, приглушённой. Она всё ещё была там, но казался далёким, как свет, расплывающийся в густом тумане. Заменённая – или, возможно, затмеваемая – связью сделки, которая теперь связывала их. Как будто та старая, странная связь выполнила своё предназначение в тот миг, когда он нашёл её во Дворе Весны. Он задался вопросом, не одолжили ли звёзды ему своё благословение лишь для того, чтобы привести его к ней… а теперь, сделав своё дело, вновь умолкли, оставив его наедине с ней как никогда.       В тронном зале он позаботился о том, чтобы пометить её – бесспорно и прилюдно, каждым тщательно рассчитанным прикосновением. А потом ему пришлось остановиться. Никаких больше пальцев, скользящих вдоль её позвоночника. Никаких больше губ, слишком близко касающихся её шеи под видом шёпота. Потому что любое касание к ней превращалось в искушение, обострённое до потребности. И каждая клетка его тела кричала о том, чтобы забрать то, что только делал вид, будто принадлежит ему. Прижать её к ближайшей стене и целовать до тех пор, пока она не забудет о каждом жестоком взгляде вокруг. Просунуть руки под шёлк и заново изучить её тело не как представление, а как право.       Но это было не то, чего она хотела. Пока нет, и, возможно, никогда. Её взгляды по прежнему были осторожны. Её прикосновения, если они и были, были аккуратными и сдержанными. А он никогда бы не взял то, что не предложено добровольно.       Особенно в таком месте.       Сегодняшнее представление было самой смелой провокацией королевы Тамлину.       На бархатной платформе две низших фэ – обнажённые по пояс, с золотыми цепями, свисающими с мускулистых тел – двигались с медленной, хищной грацией между парой танцовщиц. Женщины, закутанные в полупрозрачные ткани, обтягивающие каждую линию их тел, растворились в музыке, покачиваясь так, будто мира за пределами сцены больше не существовало. Более высокий мужчина подошёл к одной из них сзади: его губы скользнули по тонкой дуге её позвоночника, его руки уверенно нырнули под лёгкую вуаль, лаская её грудь, дразня чувствительные соски, пока она не вздыхала, издавая тихий и жаждущий звук. Другой фэ прижал свою партнёршу к себе, его губы очертили нежную линию её шеи, рука нежно сжимала её волосы, когда она выгнулась назад, предлагая себя с дрожащей, трепетной сдачей. Воздух между ними будто дрожал от жара, каждое прикосновение было медленным и преднамеренным, каждое движение обещало, как легко удовольствие может перейти в опасную грань.       Да, это был танец, но едва ли.       Всё замедлилось чувственного ползания, с общим дыханием и тоскливыми взглядами. Каждое движение казалось преднамеренным, растянутым напряжением и жаждой.       Первая пара двигалась, как огонь – ярко и пожирающе. Мужские руки скользили по изгибам её тела с почтительной уверенностью. Его пальцы очерчивали её рёбра, бёдра, внутреннюю сторону бёдер – дразня, но никогда не требуя. Она выгнулась к нему плавно, голова откинулась ему на плечо, когда его губы опустились. Он целовал нежную линию её подбородка, затем ниже, по изгибу шеи, остановившись только для того, чтобы развернуть её к себе и обвести языком сосок через влажный шёлк, прилипший к её груди. Она цеплялась за его бёдра, умоляя о большем, а он продолжал мучительно медленно поддерживать темп.       Вторая пара была полной противоположностью – свет и тень, неподвижность и медленное искушение. Он стоял на коленях перед ней с ленивой самоуверенностью мужчины, который знает, как близко он может довести её к краю. Его губы скользили по обнажённой коже её икры, колена, затем выше – по безумному, лёгкому как перышко по внутренней стороне бедра, от которой её всего трясло. Она стояла неподвижно, дыша поверхностно, с приоткрытыми губами, зажатая между желанием и отчаянием. Он остановился в опасной близости от того места, которого она так жаждала – но не коснулся. Даже не провёл пальцем. Лишь поднял голову, его ухмылка была чистым грехом и молчаливым вызовом: попроси. Его руки обхватили её бёдра сзади, уверенно, почти грубо, пальцы раздвинулись, показывая власть, которой он мог воспользоваться в любую секунду. Но всё же он ждал, лениво покачиваясь в такт музыки, наслаждаясь как она рассыпается.       Каждый вздох и стон артистов, разносившийся по тронному залу, был как благовоние – густой, сладкий и дурманящий.       Это было эротично. Прекрасно. Беспощадно прямолинейно.       Это было не просто выступление, это было приглашение. Провокация. Вопрос, направленный прямо в того единственного мужчину, который отказывался двигаться.       А Тамлин так и сидел неподвижно.       Улыбка Амаранты медленно сошла с лица.       Не в силах сдержаться, Ризанд перевёл взгляд на девушку.       Она смотрела на представление с таким вниманием, что у него перехватило дыхание. Её глаза следили за каждым движением на сцене, не мигая, как будто она пыталась запомнить всё. На её лице не было ни отвращения, ни шока. Только что-то мягкое, что-то тёмное. Очарование.       И всё же под этим он уловил едва заметную рябь чего-то ещё – осознанности. Мгновенное проявление самосознания, когда она на секунду опустила взгляд, будто слишком поздно поняла, насколько глубоко она погрузилась в происходящее на сцене. Её плечи напряглись, пальцы сжались у неё на коленях. Это был не стыд за увиденное – а скорее из-за того, что её поймали наблюдающей.       Ему не понравилось мысль, что кто-то ещё мог прочитать выражение её лица.       Он видел, как фэйцы наблюдали за ней. Они двигались по двору широкими, ленивыми кругами, делая вид, будто бродят без цели, но не спускали с неё глаз. Другие артисты тоже были объектами их внимания, но она всё ещё оставалась новинкой. Они пока не решались приблизиться – в их позах всё ещё ощущалась осторожность, настороженная дистанция, – но интерес был очевиден. С каждым их взглядом, брошенным в её сторону, напряжение в плечах Ризанда становилось всё сильнее.       Он едва заметил приближение Каллиаса, пока Правитель Зимы не наклонился чуть ближе и не произнёс своим привычно сухим и невозмутимым голосом:       — Похоже, сегодняшнее выступление будет достаточно, чтобы растопить самые древние льды в моём дворе.       Ризанд не смог сдержаться и коротко, тихо рассмеялся – резкий выдох, окрашенный неожиданным весельем, от которого он сам вздрогнул.       — Может, это растопит решимость Тамлина раньше, чем та растопит терпение королевы, – пробормотал он, не отводя взгляда от девушки.       — Держишь дистанцию? – тихо спросил Каллиас, едва заметно кивнув в сторону девушки.       Ризанд медленно повернулся к нему, в его движениях читалось нежелание.       — Тарквину следует поблагодарить тебя? – через мгновение так же негромко добавил Правитель Зимы, слова тонули в музыке, которая всё ещё заполняла зал.       Взгляд Ризанда стал острее; на его губах появилась едва уловимая тень ухмылки, но его голос вышел ровным и резким.       — За что? За то, что убил его друга? – Его глаза говорили: будь осторожен.       Каллиас коротко кивнул.       Некоторое время они просто наблюдали друг за другом молча. Как соперники, высматривающие первую трещину в броне другого. А может даже, как будущие союзники, тихо оценивая силу, намерения и выгоду.       Время покажет.       И тут раздался резкий звук удара по коже. Звон разбитого стекла. Вздохи.       Весь зал обернулся к длинному, банкетному столу.       Девушка стояла, слегка дрожа, сжав кулаки по бокам со сведённой челюстью. Перед ней младший из сыновей Берона опирался на стол, одной рукой прикрывая пылающую щёку, а другой, зависнув в районе паха, побелевшими костяшками пальцев от напряжения.       Она… ударила его? И пнула?       Наступила абсолютная тишина.       Амаранта медленно поднялась со своего трона, шаг за шагом спуская вниз с помоста, и каждый её шаг отдавался эхом, как приговор для смертной. Её глаза – острые, сверкающие голодным восторгом – были прикованы к девушке.       — Какое счастье, – произнесла она тихо, почти ласково. – Похоже, наша маленькая поючая пташка наконец показала свои коготки.       — Она напала на меня, – прорычал младший сын Берона, всё ещё потирая щёку, его голос был полон уязвлённой гордости.       — Она лишь ответила, – сказал Ризанд с напором. Никто не осмелился поддержать его, а королева и вовсе проигнорировала его.       — Она подняла руку на того, кто выше её, – прозвучал протяжный голос другого – второго сына Берона, в котором слышалось нотка самодовольства. – Ваши законы ясны, Ваше Величество. Никто, даже фавориты, не смеют избежать наказания. Ответить она могла голосом, а не кулаком.       Улыбка Амаранты стала ещё шире.       — И правда, законы ясны. Двадцать ударов плетью, – промурлыкала она. – За нападение на благородного фэйри. За то, что забыла своё место.       Девушка не дрогнула, но Ризанд заметил, как она затаила дыхание и с трудом сглотнула. А на другом конце зала Филлис застыл. Пальцы Ризанда заметно дёрнулись, он горел желанием возразить, остановить это. Но он был уверен – не мог быть уверен – что его вмешательство не ухудшит её положение. Амаранта наблюдала. Если он вмешается, это станет вызовом.       Всего двадцать ударов.       Переживёт.       Он видел и хуже. Пережил худшее.       И всё же – его грудь сжималось от тяжести бездействия.       Двое стражников выволокли её вперёд, заставили опуститься на колени, а затем наклониться над низким каменным помостом у подножья трона Амаранты. Её спина была обнажена, одежда разорвана по швам, чтобы открыть кожу. Волосы ниспадали на плечи, как занавес.       Первый удар опустился с отвратительным звуком.       Она не закричала. Лишь выдохнула – коротко и резко – когда алое расплылось на её спине.       Второй удар был сильнее. Третий – ещё сильнее. А следующий – пролил кровь.       К следующему удару её пальцы впились в каменный пол, а тело дрожало от усилия сдерживать всё.       — Стойте!       Голос был хриплым, отчаянным – Филлис.       Он прорвался через двух стражей и упал на колени перед Амарантой, протянув руки, с влажными глазами.       — Пожалуйста… Пожалуйста, Ваше Величество. Позвольте мне принять остальное. Что стоит певчая пташка без спины, которая держит её?       Зал затаил дыхание.       Ризанд не моргнул. Его взгляд был прикован к ним двоим – к Филлису, стоящему на коленях и пытающемуся защитить её своим телом, и к девушке, которая, сжавшись в комочек, пыталась подняться на дрожащих руках.       Это была не храбрость. Это была любовь – или что-то опасно близкое к ней.       Амаранта наклонила голову, и в уголках её губ появилась веселье.       — Как трогательно, – казалось, она взвешивала своё решение целую вечность.       Ризанд видел, как грудь девушки судорожно вздымалась, когда она сделала вдох – поверхностный, дрожащий.       — Нет, Филлис, – сказала она, её голос вышел хриплым, но твёрдым, грубым и упрямым. – Это была моя ошибка. Не твоя.       Её непокорность, пусть и тихая, перевесила чашу весов.       Губы Амаранты изогнулись.       Она сделала шаг вперёд, и звук её сапог по мрамору напоминал тиканье медленных, жестоких часов. Затем она протянула руку и схватила Филлис за подбородок, рывком поднимая его лицо острыми пальцами, достаточно сильно, чтобы оставить синяк.       — Хочешь занять её место? – прошептала она голосом полным яда, – Тогда получишь двойное наказание. Сорок ударов плетью. И твой драгоценный Верховный Правитель не вправе исцелить тебя. Никакой магии.       Её взгляд метнулся к Тесану, который побледнел. Его губы приоткрылись, но слов из них не вышло. Только дыхание. Только неподвижность. Только сжатые кулаки по бокам, ногти впивающиеся в ладони, и посмотрел он на Филлиса как человек, пытающийся запомнить солнечный свет перед тем, как его заберет буря.       — Нет! – разорвал тишину голос Эли, дрожащий и панический. Стражники схватили её за руки, когда она попыталась встать, заставив её остаться на полу.       — Я согласен, – ответил Филлис, заглушая её голос. Всё так же стоя на коленях, он рывком сорвал с себя тунику, обнажив спину перед королевой.       Девушка рвалась, билась, но она не могла противостоять силе фэ.       Всё тело Ризанда замерло, будто один неверный вдох могло разрушить всё. И в этой тишине всплыла правда, с которой он не хотел мириться. Филлис сделал шаг. Филлис умолял и торговался. Филлис готов был пролить кровь – ради неё.       В этот момент Ризанд почувствовал, как стыд жжёт и горчит его грудную клетку – не только за молчание, но и за правду, которую оно раскрыло. Его остановила не Амаранта. Не двор, и даже не правила игры. А он сам. Его сдержанность, его логика, его бесконечная потребность контролировать игровое поле и просчитывать всё, что происходило, заставили его оставаться на месте. И потребовался кто-то более смелый – более простой – чтобы сделать то, чего не смог он.       После того как наказание закончилось, Амаранта вернулась на свой трон с ленивой грацией кошки, вдоволь наевшаяся чужими мучениями. Пир возобновился, хотя никто всерьёз не верил в это притворство. Смех звучал слишком резко, бокалы звенели слишком громко. Воздух был насыщен запахом крови и чем-то более тяжёлым – возможно, стыдом.       Тесан уже двинулся к Филлису, протягивая тому руку, который осел вперёд, тяжело дыша, с тонкими струйками крови, стекающими по спине. Эли уже была рядом, всхлипывая, подхватывая его под другую руку, несмотря на то, как скованно двигалась она сама, несмотря на боль, всё ещё отдающуюся в её теле, на окровавленную спину.       Ризанд был уже на полпути к ним, когда чья-та рука легла ему на плечо – крепкая, неуступчивая.       Каллиас.       — Не обесценивай то, что он сделал, – прошептал Правитель Зимы, его голос был низким и настойчивым. – Она всё ещё наблюдает. И для многих в этой комнате ты всё ещё принадлежишь ей.       Риз замер. Эти слова ударили его прямо в цель ледяным клинком.       Он оглянулся – всего раз – и увидел Амаранту, опершуюся на спинку трона, подбородком на ладони, с многозначительной улыбкой на губах. Её взгляд был прикован к нему.       Не к Филлису, не к девушке.       К нему.       Испытание. Всегда испытание.       Он заставил свои руки опуститься. Заставил своё тело вернуться в элегантную неподвижность. А затем просто смотрел – пустой, окаменевший – как трое медленно двигались к выходу. Каллиас был слишком умён, чтобы задержаться, слишком хорошо понимал, сколько глаз продолжают следить за каждым их шагом. Он исчез в толпе.       Девушка – его девушка, хотя он не имел права так её называть – держала голову высоко, несмотря на боль, проступающую в каждом её движении. Филлис едва держался на ногах, опираясь на них обоих. Дверь закрылась за ними со звуком слишком тихим для того, что у него, по сути, отняла.       А Ризанд остался.       Один.       Он стоял там, как статуя, красивый, но холодный и пустой.       Они хотя бы были друг у друга, пусть даже в боли и отчаянии, по крайней мере, этой ночью. А у него же не было ничего, кроме масок.       Он развернулся, медленно и плавно, как тень, возвращающаяся обратно на своё место. И с каждым шагом прочь от двери, за которой они исчезли, он закапывал ещё один осколок себя – под долгом, под игрой, под мучительным притворством.       Позже той ночью Ризанд стоял у погасшего камина в покоях Амаранты. Часами ждал её вызова, зная, что он неизбежен. Амаранта сидела у зеркала на другой стороне комнаты, как хищник, которому настолько скучно, что он позволяет времени стекать между когтей. Она не сразу посмотрела на него. Иногда это и было частью игры: позволить тишине натянуться, почти до разрыва, только чтобы посмотреть, как он выдержит, как будет ждать её.       Наконец она повернулась. Её губы изогнулись в улыбке, а глаза холодно блеснули.       — Ты усвоил урок, Ризанд?       Он чуть наклонил голову, ровно настолько, чтобы это можно было счесть уважением.       — Вы превосходный учитель, миледи.       Это вызвало смех. Острый и звонкий, похожий на хруст разбитого стекла под ногами.       — Ты всегда такой собранный. Но даже алмазы трескаются, если ударить по ним достаточно сильно.       Он не ответил. Даже не шелохнулся.       — Твоя маленькая игрушка быстро поправится, – добавила она. – Обе. И будут готовы снова поиграть.       Его челюсть едва заметно напряглась. Она это заметила.       — Сколько раз ты задавался вопросом, почему я всё ещё держу её в живых?       Вот и оно. Он осторожно посмотрел на неё.       Взгляд Амаранты заострился. Улыбка стала шире – слишком широкой, слишком блестящей.       — Прошли столетия с тех пор, как фэйри перестали по настоящему заниматься людьми. Но мудрый хищник всегда изучает свою добычу, – она помолчала на мгновение. – Пятьдесят лет я ждала, задашь ли ты наконец другой важный вопрос. Знаешь, какой?       — И какой же вопрос, миледи? – ровно спросил он.       Она наклонила голову набок, глаза вспыхнули как у ястреба, пикирующего на добычу.       — Зачем я делаю всё это.       Её рука поднялась в небольшом, ленивом жесте, как будто этим движением пальцев она могла охватить гору, весь двор, каждую сломанную душу под ней.       Он молчал. Не пытался очаровать или перехватить инициативу, чтобы вернуть контроль над разговором. В эту ночь – они были далеко за пределами таких игр, они уже проходили это.       — Ты ведь давно это подозревал, – продолжила она, и в голосе теперь слышалась насмешка. – Ты слишком умён, чтобы не понимать. Всё это… – она снова жестом обвела комнату, – никогда не было концом. Лишь началом. Гиберн наблюдает.       Её голос понизился, стал низким и густым от предвкушения.       — Притиания – лишь первый кусок. Земля, которую нужно размягчить, обескровить, расколоть… и посадить на цепь.       Ризанд смотрел на неё, не мигая.       — А потом? – спросил он уже тише.       Она улыбнулась.       — Люди. Земли смертных. Мир, который ваши драгоценные договоры пытались защитить. Ты ведь помнишь, как всё было до стены, Ризанд? Когда люди знали своё место?       Она подалась вперёд, словно желала прошептать ему на ухо:       — Мы напомним им.       Он не дрогнул. Потому что он всегда знал об этом. С самого начала. В течение последних пятидесяти лет. Всё это – Гора, медленное распадание дворов, точечные унижения, подавление сопротивления – никогда не были просто местью.       Это была прелюдия. Стратегическое вступление к войне.       — Теперь можешь идти, – почти пропела она. – Сегодня ты мне не нужен.       Она бросила на него последний пронзительный взгляд.       — И напомни своей маленькой поючей пташке, что она поёт для моего развлечения, а не для того, чтобы поднимать восстания своими песнями.       Ризанд не столько вернулся в свои покои, сколько сбежал в них – медленно и сдержанно, как человек, которому нужно укрыться в одиночестве, прежде чем треснет маска. Он долго сидел на краю кровати, опустив голову и упершись руками о бёдра.       И он потянулся к ней.       Не с помощью магии, не с помощью мысли – а с помощью той тонкой серебряной нити, что связывала их. Татуировка на его предплечье, сделанная в рамках сделки, слабо пульсировала, словно второе сердцебиение под кожей. Он сразу же нашёл её – резко и мгновенно – и связь пронзила его, как физический удар.       Боль, резкая и жалящая, расползалась по спине – отголоски ударов плетью. Горечь разрывало её сердце, переплетаясь с чувством вины не за себя, а за Филлиса. И мучение не от собственных страданий, а от того, что кто-то другой пострадал из-за неё.       Он сжал кулаки в простынях. Он мог чувствовать это – слишком реально, слишком ясно. Каждый её дрожащий вздох, каждое содрогание её разорванной кожи при движениях. Её сердце колотилось слишком быстро, безумные от беспомощности, неспособные замедлиться.       Он закрыл глаза, сосредоточившись только на том, чтобы дышать вместе с ней – желая, чтобы она обрела покой, желая, чтобы она смогла выстоять.       А затем…       Связь погасла.       Не разорвана. Не сожжена.       Просто – исчезла.       Пустота пришла мгновенно и полностью, словно пламя погасили холодными пальцами.       Паника охватила его так быстро, что он едва не пошатнулся, вскочив на ноги.       На одно мгновение он подумал, что…       Но затем…       Что-то мягкое, тихое и неестественное коснулась границ нити. Сон. Глубокий, без сновидений, вынужденный.       Тесан.       Целитель заставил её пасть в бессознательное состояние – заглушил боль, страдание, чувство вины – потому что сама она не позволила бы себе успокоиться. Ризанд тяжело опустился обратно на край кровати, обеими руками зачерпывая волосы назад.       Это было правильное решение. Это было милосердно.       Пустота её сна давила на него, слишком глухая, слишком безжизненная. Он откинулся на холодные подушки, даже не утруждая себя раздеться, и уставился в потолок. Ризанд позволил словам Амаранты переплетаться в его голове, раскручиваясь и вновь виться, как клубок дыма, который он не мог рассеять.       В её речи не было ни капли случайности – каждый слог был обдуман, отмерен, чтобы ранить и подавить его. Это была не угроза, высказанная в гневе и не жестокость скучающей королевы – а тщательно спланированный план, уже зародившийся под их ногами.       На мгновение он позволил себе признать то, что всегда подозревал, но никогда не осмеливался высказать: Амаранта была не истинным виновником их страданий. Она была лишь первым предвестником. Порывом ветра перед бурей.       И сегодня ночью она раскрыла достаточно, чтобы он понял.       Закрыв глаза, Ризанд медленно и осознанно дышал, заставляя нарастающую волну страха отступить назад – туда, где её можно было удержать холодными и острыми гранями мыслей. Страх – вот чего она хотела. Беспомощности. Покорности.       Она стремилась заставить всех поверить, что битвы была проиграна ещё до того, как она началась, – что сопротивление обернётся ничем иным, как медленной и неизбежной гибелью.       Он не подарит ей такого удовлетворения.       Но теперь это был уже не вопрос выносливости. Теперь это вопрос времени, расчёта, тихого неповиновения, настолько глубоко вплетённого в ткань этого двора, чтобы оно могло выжить даже после раскрытия. Ему пора уже что-то плести, потому что, как он теперь ясно видел, покорность уже не спасёт их. Послушание лишь давала время, спасало жизни от самых жестоких проявлений Амаранты, но это была не защита, а лишь отсрочка. Дворы могли стоять на коленях пока не треснут позвоночники, – и всё равно этого было бы мало. Ни поклоны, ни сделки, ни тщательно выверенная тишина не остановит того, что грядёт.       Если они хотят выжить – по-настоящему выжить, – им придётся перестать терпеть и начать сопротивляться. Даже если они лишены полных сил, даже если лишены власти и магии, которые когда-то определяли их, наверняка у них всё ещё осталось хоть что-то.       Беспомощность была иллюзией, которую тщательно создавала Амаранта, вплетая её в каждое наказание, каждый приказ, каждую смерть, устроенную для зрелища. Но это была ложь. У них всё ещё были умы, их память, воля – и это их оружие, которое она так просто уничтожить не могла.       И когда Ризанд позволил своим мыслям вернуться к девушке – к звуку её голоса, раздающемуся по каменным залам, к вызову, зашитому в каждой ноте, которую она пела, – он понял, что она уже начала.       Не с помощью магии, и даже не с помощью клинков.       А с помощью памяти. С помощью красоты. С помощью тихого упрямства не позволить горе опустошить её.       Возможно, она даже сама не осознавала, какой властью обладала.       Но он знал.       И он не позволит этой искре погаснуть.