Двор шёпотов и звёзд

      В ту ночь я спала в спальне Ризанда.       Он не хотел, чтобы я возвращалась в комнаты для артистов – по крайней мере, пока Филлис находился под присмотром Тесана. И пусть раньше уже случалось, что я засыпала среди других артистов одна, без моего друга рядом, сейчас всё ощущалась иначе. Словно меня оторвали от причала и пустили дрейфовать в открытое море, где впереди не было никакой земли. Я даже не стала спорить. Воспоминание о том, как пару часов назад я лежала, не смыкая глаз, с мышцами, натянутыми до боли, всё ещё висела на мне, как дым. Я помнила тихое утешение от дыхания Филлиса рядом со мной в предыдущие ночи, и постоянное присутствие Тесана, как маяк в темноте. Мне этого не хватало. Мне не хватало той хрупкой иллюзии безопасности, в которую я успела почти поверить.       Кровать Ризанда была большой, в ней было достаточно места для двух тел, не задевая друг друга ни рукой, ни тенью. Я молча высушила волосы, провела пальцами по влажным прядям, будто этот нехитрый жест мог вернуть мне чувство опоры, затем скользнула под одеяло и свернулась калачиком на самом краю матраса. Я оставила ему пространство. Границу.       Наши лёгкие препирательства давно утихли. В итоге он так и не извинился. Сволочь. Он просто выслушал мои списки обид – с этой раздражающей улыбкой на губах, как будто каждое моё обвинение забавляло его всё сильнее. Но я не злилась. Не очень то и надо.       После этого на меня навалилась усталость. Тяжёлая и внезапная. Я знала, что мне нужно поспать, отдохнуть немного, прежде чем снова начнётся очередные ночные игры Амаранты – прежде чем начнётся новый раунд вины, жестокости и масок, которые мы все будем вынуждены надеть.       Ризанд долго стоял у кровати. Я чувствовала его – его запах, этот странный морской ветер, что всегда тянулся за ним, будто нарушая все законы этого мрачного места, – мягко скользил по воздуху, словно бархатная тень.       Как раз когда я уже начала гадать, ляжет ли он рядом, Ризанд повернулся к двери.       — Тебе нужно поспать, – сказал он тихим, почти ласковым голосом.       Он не стал дожидаться моего ответа.       И затем он снова исчез, оставив в комнате тишину – за исключением звука моего дыхания и эхо его отсутствия. Сон пришёл через пару мгновений, как капитуляция. Медленно и неохотно, обвивая мои мысли и затягивая меня вниз.       Когда я вернулась в тронный зал на следующий вечер – после нескольких ночей, проведённых других местах, – я поняла, что за эти несколько дней многое изменилось.       Амаранта перестала притворяться.       Какую бы игру она не вела с Тамлином – какую бы извращённую игру соблазнения она не разыгрывала ночь за ночью – всё это закончилось. Она больше не полагалась на иллюзию соблазна, больше не вызывала к себе хоры из полуобнажённых танцоров, словно красота или похоть могли заставить Тамлина заговорить. Она больше не была заинтересована в тонкостях. Теперь её послание было предельно ясным, звучало каждым взглядом, в каждой жестокой улыбке: если он не поддастся на искушения, она сломает его силой.       Одной ночью она призвала нас не в тронный зал, а в место, расположенное гораздо глубже. Где-то под горой, где даже звуки, казалось, боялись задержаться. В древнюю комнату, высеченную прямо в нутре земли, пропитанную памятью слишком старой и слишком жестокой, чтобы о ней говорить вслух.       Мы стояли в кругу из холодного камня, когда вперёд выволокли мужчину-фэ. Закованного. Израненного. Его голова была склонена, но не от стыда, а от чего-то гораздо более холодного – чистого, беспомощного ужаса. Никто не произнёс его имени. Никто не говорил. Не было ни обвинений, ни суда.       Голос Амаранты прозвучал как отравленный шёлк.       — Убей это, и, возможно, останешься жить.       Вот и всё.       А затем камень задрожал.       Пол разверзся, раскрывая пасть гигантской ямы, от которой пахнуло гнилью и чем-то куда более древним, более влажным и более голодным. Пространство заполнило глубокое, сиплое шипение. Такое, от которого у меня ломило зубы. Что-то шевельнулась в темноте внизу, что-то огромное. Я могла видеть его полностью – лишь отблески мокрых, блестящих сегментов, металлический скрежет хитина о камень, низкое рычание хищника, никогда не видевшего солнца.       Червь.       Они сбросили туда фэйца.       Он закричал – высоким и пронзительным голосом – и попытался бежать. Но далеко он убежать не смог, червь был быстрее. Его крик оборвался на полуслове, словно сама гора проглотила его целиком, а не только существо.       Тишина, которая наступила после этого, была хуже, чем крик.       Тяжёлая, удушающая тишина, которая накрыла нас, как погребальный саван. Никто не шелохнулся. Даже Амаранта замерла – будто смакуя страх, висевший в воздухе густым, дурманящим облаком.       — Ну что ж, – произнесла она наконец, тоном почти скучающим, – какая жалость.       В другую ночь – другой мужчина. Другое преступление. Ему тоже дали «шанс». Загадка, которую он не сумел разгадать вовремя. И его наказанием стала металлическая решётка с шипами, раскалённая до красноты, которую опускали медленно и мучительно, прямо ему на грудь, пока крики не превратились в сиплые рыдания и, наконец, в тишину.       И были другие.       Я заставила себя забыть эти воспоминания, похоронила их глубоко. Ещё глубже. И с каждым новым ужасом я задавалась вопросом: сколько ещё я могу так? Сколько ещё я могу сложить в одну тёмную комнату внутри себя, прежде чем она переполнится? Прежде чем всё, что я туда спрятала, вырвутся наружу сразу как пружина, натянутая до хруста, наконец-то лопнувшая от давления.       Может быть, именно поэтому Тесан не отпускал от себя Филлиса днём.       Я оставила их наедине. Никто не любит быть третьим лишним, даже если они предлагали мне не раз снова жить с ними в одной комнате. И иногда меня тянуло согласиться. Но в итоге я неизменно возвращалась в покои Ризанда.       Я знала – хотя ни разу не поймала его на этом – что почти каждую ночь, рано или поздно, он приходил и ложился рядом. Но никогда, пока я бодрствовала. Каким-то образом он всегда знал, когда я окончательно провалюсь в сон, исчезал до того, как я успевала открыть глаза. Мы не обсуждали это. Да и что тут можно обсуждать?       Он просто давал мне более безопасное место для ночлега – ничего особенного, учитывая, что я всё ещё была его фавориткой, его излюбленной игрушкой в глазах двора, даже если между нами не было ничего по настоящему интимного. Никаких прикосновений, задержавшихся дольше, чем нужно. Только тишина. Тени. И его кровать, которая помогала мне забыть о событиях ночи, когда я наконец падала в неё.       После каждого заката я сидела в дальнем углу тронного зала и слушала, как один из фэйских исполнителей пел военные баллады – тихим голосом, который больше напоминал прощание, чем празднование. С тех пор как нас наказали… с тех пор как настроение Амаранты резко изменилось… она больше ни разу не вызывала меня или Филлиса для выступления. Ни разу. Словно любовные песни, которыми она раньше размахивала перед Тамлином – те сладкие мелодии, предназначенные для соблазнения и очарования – утратили свою полезность. Словно она больше не была заинтересована ухаживать за ним с нежностью.       И это меня пугало.       Потому что если не через песни, то чем я могла заслужить своё место?       Я держала голову опущенной, изо всех сил стараясь быть незаметной. Её взгляд пока ещё не задерживался на мне сегодня вечером, но я чувствовала, как он скользнул мимо меня один раз, возможно даже два. Как ленивое движение хищника, кружащего вокруг своей добычи. Наверное, она наслаждалась страхом, исходившим от меня волнами – напряжением в моей спине, застывшим дыханием, ожиданием того, что может случиться в любую минуту.       В последнее время Амаранта всё время улыбалась.       Она вальяжно развалилась на троне, но под этой безмятежной позой что-то явно давало трещину. Её окружала неспокойная энергия, что-то опасное, кипевшее прямо под поверхностью. Она больше не носила свою красоту как вуаль, как нечто, тщательно созданное для восхищения. Сегодня на ней было красное – цвет свежих ран, ярости. Каждый её жест, каждое движение сияло угрозой. Возможно, отчаянием. И гневом, безусловно.       Её глаза редко отрывались от Тамлина.       А он – он всё ещё сидел рядом с ней, даже не шелохнувшись. Статуя, высеченная из плоти, холодная, безупречная и совершенно недосягаемая. Он сидел рядом с ней день зв днём, пока другие истекали кровью, ломались и сгорали за его молчание.       Иногда я задавалась вопросом: что-нибудь изменилось бы, если бы он уступил? Если бы он откинул свою гордость и позволил ей получить то, чего она так хотела – пощадило бы это остальных? Нашла бы её месть меньше жертв, если бы Тамлин пожертвовал собой?       Потому что она перестала просить. Это было ясно. Она больше не пыталась покорить его.       Она показывала ему – показывала всем нам – что если красота не соблазнит его, если её извращённые представления и завуалированные угрозы не помогут, то она обнажит зубы. Она будет ломать его или других, пока он окончательно не сломается.       Я старалась держаться на краю тронного зала, всё время перемещаясь, не задерживалась слишком долго на одном месте. Стоять на одном месте было равносильно приглашению – к разговору, к вниманию – а я не хотела этого. Не тогда, когда воздух был полон невысказанных угроз.       Ризанд же держался на расстоянии.       Не было ни одного фэйри в этом зале – кроме самой королевы и Тамлина, сидящего рядом с ней, – который притягивал бы столько взглядов, сколько он. За каждым его шагом следили, взвешивали. Точно так же, как когда-то наблюдали за мной, когда я впервые появилась здесь, странной маленькой человечкой среди них. Любопытством. Аномалией. Бывали ночи, когда я всё ещё чувствовала отголоски тех взглядов, словно чьи-то глаза следят за мной с интересом, к которому я не хотела давать имён.       Но Ризанд? Он жил под этими взглядами пятьдесят лет. Не под любопытством, а под презрением. Не интересом, а ненавистью, смешанной с мрачным восхищением. И я… я даже представить не могла, какого это.       Его отстранённость была не жестокостью. Это была защита. Ещё один щит между мной и опасностями двора. Я не была слепа. Поэтому мы держались подальше друг от друга. Негласное соглашение. Тихая, но необходимая дистанция. Для остальных я, вероятно, выглядела как выброшенный питомец – всё ещё его, но уже не интересная. И меня это полностью устраивало.       Мы с Филлисом пришли к такому же негласному соглашению: не появляться вместе слишком часто. Не привлекать лишнего внимания, только если сама Амаранта вызовет нас для выступления. Мы итак показали слишком много – когда он бросился ко мне, когда принял на себя удары, предназначенные мне. Мы показали двору нашу слабость. Нашу привязанность. А слабость здесь была тем, чем Амаранта лакомилась с удовольствием. Мы не могли стереть то, что было увиденно. Но могли стараться не напоминать всем и ей лишний раз. Поэтому я держала голову пониже. Плыла от факела к факелу как тень, не имеющая места, где остановиться. Просто ещё одно украшение в бесконечном параде королевы.       Этой ночью я заметила Люсьена у дальнего арочного проёма. Его рыжие волосы, обычно яркие, как языки пламени, сейчас тлели, словно угасающий уголёк в полумраке, их привычное сияние приглушено вечными сумерками под горой. Рядом с ним стоял мужчина, которого я раньше никогда не видела так близко, но о котором я знала.       Гелион. Верховный Правитель Двора Дня.       Ему здесь не место.       Никому здесь не место, но Гелион… он был тем, кто хуже всех переносил ночную тьму.       Всё в нём кричало о свете. О тепле и открытом небе, о золотых полях и прогретых солнцем камней. О смехе, разносившимися по залитым светом дворам, об одеждах, сияющих, как рассвет. И всё же он был здесь, запертый в недрах горы, тусклая искра, которую медленно душила тьма. Его золотистая кожа потеряла блеск, потускнела, а та живая, яркая энергия, что я всегда представляла себе исходящей от него, как солнечный свет, теперь была лишь едва тлеющим угольком.       Он выглядел больным.       Люсьен заметил меня первым. Его янтарный взгляд встретился с моим, и что-то в его выражении смягчилось. Я подошла ближе.       — Я не могу там дышать, – тихо сказала я.       Люсьен слегка, едва заметно кивнул.       Гелион повернул голову, его взгляд был вялым, но достаточно острым, когда он остановился на мне. На его лице читалось усталость. Смирение.       — Становится хуже, – сказал он тихим, но твёрдым голосом. Затем он поднял глаза – к невидимым вершинам горы, к миру наверху, который всё ещё вращался. – Такая сила, как у неё – украденная, искажённая и нестабильная – она гниёт. А когда загнивает, тянет за собой всё.       — Перестаньте говорить, мой лорд, – прошипел Люсьен, бросив взгляд в сторону трона. Его голос был резким, но с нотками страха. Я вспомнила слова Филлиса: что стены в Подгорье имеют уши – и они всегда слушают.       Я присмотрелась к Гелиону по внимательнее. Это был Верховный Правитель. Одно из самых могущественных существ в этом мире. И всё же он выглядел так, будто распадался по ниточкам.       — Это больно? – тихо спросила я. – Быть здесь. Для вас?       Гелион посмотрел на меня, по настоящему посмотрел, и на мгновение будто растерялся. Как будто никто раньше не додумался спросить об этом. Как будто ответ не имел значения, ведь какой выбор был у них?       Он кивнул. Одним-единственным торжественным движением.       — Каждое мгновение, – сказал он. – Мой двор – это открытое небо, мягкое солнце, не такое палящее, как на Летних землях, но тёплое, успокаивающее. Мы – существа дня. А быть погребённым вот так… это медленная смерть.       Голос Люсьена стал тише, ровнее.       — А говорить бездумно может приблизить более быструю.       Гелион не ответил, но его молчание было достаточно громким. Иногда быстрая смерть это милосердие, а верховные правители не могут даже надеяться на эту милость.       Напряжение между ними висело тяжёлой завесой, и на мгновение мне не хотелось ничего говорить – хотела, чтобы тишина затянулась, потому что так было безопаснее, проще. Но потом я увидела, как плотно сжаты губы Люсьена, как он выглядел, когда боялся. Он всегда был остёр со мной, быстро отзывался шуткой или рычанием. Но страх делал его углы тупее.       И я дала ему единственное, что у меня было.       — Осторожнее, – сказала я, стараясь придать своему голосу прежний тон, – ты почти звучишь как разумный взрослый фэйри, а не как тот избалованный хам, которого я знаю.       Люсьен моргнул, явно ошеломлён, и уголок его губ дрогнул вверх – совсем немного. Призрак той усмешки, которую он носил раньше.       — А ты, – пробормотал он, – опасно близка к тому, чтобы стать моей любимой смертной особой.       — Ну, – сказала я, бросая взгляд в сторону двора, – даже в Подгорье случаются чудеса, разве нет?       На этот раз я получила настоящую улыбку. Небольшую, но живую. И на мгновение мне показалось, что стены ослабили свою хватку.       — Чудеса – это всё, что нам сейчас остаётся, – тихо добавил Гелион. Затем он протянул ко мне руку. – Пойдём со мной. Прошу.       Я колебалась, изучая его позу, напряжение в его плечах, изгиб губ. За этим приглашением не скрывалось ничего. Никакой жестокости. Никакой мерцающей угрозы, к которой я привыкла в глазах у некоторых мужчин-фэйри здесь. Просто спокойная просьба, мягкая, как свет на воде.       И я приняла его руку.       Вместе мы двинулись к выходу, его шаги были неторопливыми и размеренными. Он не торопил меня, не вёл за собой – я шла рядом с ним, а не позади.       Глаза Ризанда нашли меня, как только я переступила порог арки. С другого конца он наблюдал за мной с каким-то спокойным выражением лица.       Я не остановилась. Лишь скользнула взглядом мимо него – к Тамлину, который по прежнему молча сидел рядом с Амарантой. К самой королеве, одетой в багряное и декадентское платье, с лицом, искаженным улыбкой, которую я знала слишком хорошо. Она провожала меня взглядом. И снова в её глазах появился тот блеск удовлетворения, глубокий, холодный и сверкающий. Как будто то, что я покидала комнату под руку с другим Верховным правителем, отнимало у Ризанда что-то важное. Как будто я принадлежу ему, и теперь меня уводят.       Глупая сука. Амаранта никогда ничего не понимала, кроме владения.       Для неё отношения начинались и заканчивались властью. Желание было игрой в подчинение. Привязанность – форма подчинения. Любовь была настоящей только в том случае, если она доказывалась сломанной волей и согнутыми коленями. Саму мысль о том, что кто-то может остаться не из-за приказа, не из за страха, а потому что хочет?       Она никогда этого не поймёт.       Дружба, верность, любовь… это не валюта, которой можно торговать, или битвы, которые нужно выигрывать. Это выбор, которую делают свободно. Ей было невдомёк, что кто-то может быть волен уйти – и всё равно решить вернуться.       Она не понимала, что любовь может иметь разные лица. Что привязанность может расцвести в тихих жестах, в едва заметных взглядах, а не только в покорности. Что дружба не обязана походить на поклонение, не обязана быть пропитана нуждой или чувством собственничества. Она может быть запутанной, странной, неидеальной. Она может быть полна смеха с одним человеком и зародиться в тишине с другим. А любовь может расцвести бурно и ярко или медленно и нежно.       Но ничто из этого не вписывалась в чёткие рамки, в которых Амаранта построила свой мир. Она не видела людей – только трофеи, пешки, игрушки которыми можно было хвастаться или которых можно было наказать.       Поэтому она смотрела на Ризанда так, словно он что-то терял. Словно моё присутствие рядом с Гелионом – это вычитание, а не началом чего-то другого. Не возможность новой связи, нити, которая однажды может соединить с кем-то другим… через меня.       Она никогда бы не поняла, что чувства не работают в системе «ноль или один». Что, отдавая себя одному человеку, я не отнимаю себя у другого. Что забота может разрастаться, переплетаться, становиться глубже, когда в твою жизнь входят новые люди.       Мы молча покинули тронный зал.       Гелион провёл меня по одному из коридоров, отвлетвляющихся от главного тронного зала, всё дальше и дальше в глубь горы – туда, где начиналось приватное крыло, выделенное Верховному Правителю Рассвета. Камень здесь казался более древним, более тихим. Он был наполнен тайнами и магией, давно забытыми остальной частью двора. Его покои находились в самом конце, высеченные глубоко в склоне горы, словно заброшенный храм. И хотя помещение было скромным, почти пустым, но я могла видеть, отчаянную попытку заполнить пустоту. Полки тянулись вдоль всех стен, заваленные книгами и свитками, даже отдельные страницы были сложены стопками, словно импровизированные алтари знания. На каменном столе лежали полураскатанные карты. Возле камина лежали разбитые солнечные часы, будто их принесли сюда на зло тьме. В углах слабо светились кристаллы – искусственный свет, тёплый и золотистый, имитирующий солнечный в отсутствии настоящего. И хотя воздух был неподвижен и холоден, в том, как он пытался воссоздать эхо своего двора, было что-то глубоко ностальгическое. Упрямый ум учёного, который отказывался сдаваться. И любитель света, пытающийся сохранить солнце живым.       Я вошла следом, стараясь не потревожить свитки, разбросанные по полу у порога. Гелион не заговорил сразу. Он двигался по комнате с тихой привычкой, поправляя положение хрустальной лампы, касаясь отрывной страницы, как будто напоминал себе, что она всё ещё реальна. Всё ещё его. Убежище учёного, опустошенного заключением и временем.       — Вы собирали всё это, с тех пор как оказались здесь? – спросила я тихо, не желая разрушать странное спокойствие, витавшее в воздухе.       Он бросил на меня взгляд через плечо.       — Я попросил принести мои книги. Многие из них не разрешили. Но те, за которые я боролся больше всего… они здесь.       В его голосе звучала гордость. И печаль.       Я провела пальцами по корешку потрепанной книжки. Язык был незнакомым, а почерк старинным и витиеватым.       — Что это?       — Свод небесных созвездий моего двора, – ответил он тихо. – Мы иначе составляем карту неба, с помощью света и магии. Здесь показано, как выглядели звёзды пятьсот лет назад.       — Звёзды движутся? – осторожно спросила я, не уверенная, существует ли здесь такие науки – или даже что-то столь же базовое, как астрономия, – так же, как в моём мире.       Гелион слабо улыбнулся.       — Разумеется. В конце концов всё движется. Звёзды смещаются медленно – со временем. Небо никогда не бывает одинаковым.       Я посмотрела на него. Но он смотрел не на книгу. Он смотрел на меня.       И было в его взгляде что-то, отчего моя сердце сжалась. Ничего хищного, нет. Просто… осознание. Любопытство. Как будто я была головоломкой, которую он совсем не знает, как собрать, но всё же хочет попробовать.       — Зачем вы привели меня сюда? – спросила я через мгновение.       Он не медлил ни секунды.       — Потому что мне хотелось быть рядом с чем-то живым. – Он повернулся ко мне полностью, сцепив руки за спиной. – Эта гора пожирает всё живое. День за днём она отнимает у нас память, магию, себя самих. Здесь, внизу, очень легко забыть, кто ты есть на самом деле. Мне нужно было напоминание.       Последовавшая тишина была не тяжёлой. Она была задумчивой.       Я подошла к ближайшей полке и начала вслух читать названия книг на языке, который был мне знаком:       — «Геометрия пламени», – пробормотала я. – «Искусство световых уз», «Об иллюзиях, сотканных намерением», «Песнь разума и магии».       Гелион тихо рассмеялся. Его взгляд задержался на мне ещё мгновение. Затем он повернулся к камину и опустился на колени, чтобы разжечь маленький, упрямый огонь. И в этой комнате, спрятанной на краю проклятого двора, среди книг, помнящих о звёздах, я почувствовала то, чего не чувствовала уже несколько недель.       Спокойствие.       Он медленно поднялся с камина, стряхивая пепел с ладоней, и повернулся ко мне с нечитаемым выражением лица. Тепло в комнате усилилось, но не сильно. Теперь между нами возникло что-то новое – близость, построенная не на прикосновениях, а на тишине и на всем том, что оставалось невысказанным.       Гелион легко опёрся на край стола, его золотые глаза не отрывались от моих.       — Ты ему доверяешь? – наконец спросил он.       Я моргнула.       — Кому? – Он не стал уточнять. У меня пересохло в горле. – Ризанду?       Гелион медленно и выразительно кивнул.       — Ты проводишь ночи в его покоях. – Он глубоко вдохнул, и это движение было слишком намеренным, чтобы казаться случайным. – И всё же он ещё не забрал свой… трофей.       Жар бросился мне в щёки раньше, чем я успела совладать собой. Я отвела взгляд, сжав челюсти. Я старалась не слишком часто думать о фэйском обонянии – о том, что оно означает, что раскрывает. Как мало мне здесь принадлежит – мысли, эмоции, желания – где всё выдавал запах. И то, как Гелион сказал это… не с осуждением, даже не с любопытством, а как просто факт.       — Ты сидишь в его тени. Я видел, как он смотрит на тебя – даже когда делает вид, что не смотрит.       Я замялась, затем перевела взгляд на хрустальные лампы, их мягкое, мерцающее сияние.       — Он не причинял мне вреда.       — Это не одно и тоже, что и доверие.       — Нет, – произнесла я. – Не одно и тоже.       Я медленно пересекла комнату и позволила пальцам провести по корешку другой книги. Что-то о теории света и резонансе – что бы это не значило. Это дало мне повод не смотреть на него.       — Я не знаю, чего Ризанд хочет от меня, – сказала я наконец. – Думаю, он и сам не знает.       Гелион чуть наклонил голову.       — И тебя это пугает?       — Да.       Затем я подняла на него взгляд.       — Но не так, как должно бы.       Он на мгновение замолчал, слегка прищурив глаза – не в знак осуждения, а в знак понимания. Будто он слишком хорошо знал это чувство. Тягу к кому-то, которое невозможно объяснить, грань между опасностью и защитой.       — Мы всё ещё пытаемся разложить его по категориям, – сказал Гелион. – Поместить его в идеальный ящик – союзник, враг, чудовище, спаситель для одних, предатель для других. Но правда в том, что такие фэйцы, как Ризанд, в эти категории не помещаются.       — Нет, – прошептала я. – Не помещаются.       Я замерла, опустив глаза на раскрытые книги, на тусклый, почти умирающий свет его кристаллов, отчаянно имитирующих солнце. Я подумала о мире, из которого я пришла, о том, как мы любим лепить ярлыки. О нашей потребности давать определения вещам.       Ризанд был бы настоящим кошмаром в кабинете психолога. Слишком много противоречий. Слишком много масок. Ходячая загадка. В моём мире его назвали бы манипулятором, обаятельным нарциссом. И всё же – под всем этим было что-то ещё. Что-то… ужасно одинокое.       — Я думаю… – начала я, но запнулась. Доверять здесь было слишком опасно. – Я думаю, он чего-то ждёт, – тихо закончила я.       — В каком-то смысле мы все чего-то ждём, – ответил Гелион, смягчая голос. – Ждём конца этому.       Но теперь его голос стал тише, тяжелее. Как будто даже тепло очага и искусственное освещение не могли больше поддерживать его. Будто он начал погружаться в летаргию – угасая, сдаваясь.       — Нет, – сказала я резко. – В этом-то и разница. Остальные ждут, когда что-то произойдёт. А Ризанд… он ждёт момента, чтобы действовать.       Гелион ничего не ответил.       Он просто смотрел на меня, и я поняла, что моё присутствие его больше не успокаивает. Я была теперь не утешением для него, а испытанием.       Но я вспомнила ещё кое-что – Верховный правитель Двора Дня был величайшим учёным во всей Притиании. Он копил знания так, как другие копят золото. Если кто-то и мог знать…       — Я вижу, вы устали, – сказала я быстро, прежде чем он успел попросить меня уйти. – Но можете ответить на один вопрос? В обмен я дам вам кое-что.       Фэйри ведь любят сделки, разве нет?       Гелион весело усмехнулся.       — Сделка не нужна, маленькая певчая. Спрашивай.       Он опустился на край кровати, его фигура очерчена мягким светом, льющимся из зачарованных кристаллов. Он ждал, терпеливо и неподвижно, пока я набираюсь смелости заговорить.       Я стояла напротив него, нервно переплетая пальцы.       — Вы когда-нибудь слышали о существах, которые способны путешествовать не только между землями людей и фэ, но и между разными мирами? Разными измерениями?       Он не ответил сразу. Затем в его глазах что-то изменилось. Не шок. Не отрицание. А осознание.       Взгляд его смягчился.       — Я никогда не встречал таких существ. По крайней мере, не в моём понимании. – Он наклонился вперёд, опершись локтями о колени, будто тема была для него слишком тяжела, чтобы говорить о нём стоя. – Но я читал эти истории. Полумифы, спрятанные в свитках старше самих дворов. О мирах, наложенных друг на друга, как страницы книги. О нитях, которые проходят между ними – тонких, но настоящих.       Моё сердце стучало в висках.       — А… что бывает с теми, что пересекают границу? – спросила я. – Что с ними происходит?       — Если верить рассказам, существует только одно правило. – Он встретил мой взгляд. – Они могут вернуться лишь в том случае, когда остаются неизменными.       Оставаться неизменной. Что это значит? В таком месте, после всего, что я видела, – как я могла вернуться той, какой была раньше?       Гелион не стал расспрашивать, хотя мог бы. Но я видела в его глазах, что он понял то, чего я умолчала. Что я не просто любопытствую. Что я искала путь домой.       — Закройте глаза, Верховный правитель, – тихо сказала я. – Я ведь обещала вам что-то взамен.       Гелион наклонил голову, приподнимая бровь, но послушался, сложив руки на коленях и закрыв глаза без вопросов. Огонь тихо потрескивал. Свет кристаллов ровно гудел в камне.       И я запела.       Не громко. Не с тем шиком, с которым я пела в тронном зале, и не с тем отточенным голосом, который я использовала под взглядом Амаранты. Сначала это был низкий, ровный гул, а затем мелодия плавно набирала силу. Слова песни из другого мира. Песня, принадлежащей месту, где есть солнечный свет, города и окна, из которых видны улицы, а не камни.       И когда я дотянула последние строки припева – I only see daylight, daylight, daylight, daylight – мне показалось, что в его глазах блеснули слёзы.