Двор шёпотов и звёзд

      Мне потребовалось несколько дней, чтобы перестать вздрагивать каждый раз, когда Эрис хотя бы мельком смотрел в мою сторону в тронном зале. Первое время я с трудом подавляла инстинкт – отшатнуться, опустить глаза, приготовиться к жестокости, скрытой за шелками и вежливой улыбкой. Его присутствие нёсло в себе холод огня, который не давал тепла, а обжигал. И хотя с тех пор он не проронил ни слова, я чувствовала тяжесть его пристального внимания, словно он уже составлял список способов, которыми я могла бы снова ему пригодиться. Но он держался на расстоянии. Со временем я научилась выдерживать его взгляд, не вздрагивая. Не потому, что неуверенность исчезла, а потому что я отказывалась позволить ему увидеть её.       С ним было что-то глубоко неправильное. Нечто, выходящее за рамки отточённой жестокости, которую он носил как знак отличия, за пределы язвительного веселья, скользившего по его губам, когда он наблюдал за чужими страданиями. Он жаждал контроля. Не грубого, жестокого господства, как у некоторых мужчин, а более холодного, более методичного. Такого, что сначала изучает тебя и расчленяет на слабости, и лишь затем прижимает к земле. Я видела это в его глазах той ночью – острых, отстранённых, выискивающих трещины, куда можно вонзить когти.       Он увёл меня в свои покои не ради удовольствия. Он хотел власти. Доказательством, что он может воспользоваться мной, загнать Ризанда в ловушку, в смысл которой я ещё не была посвящена, и уйти, не запятнав себя. Я была всего лишь средством для достижения цели.       Та улыбка, та лениво раскинувшаяся поза, небрежное прикосновение к моему телу – всё это было ложью. Ничего из этого не было связано с желанием. Это было связано с завоеванием. И всё же под этой жестокости, я уловила нечто иное – тень в его взгляде, напряжённую линию челюсти, когда он думал, что я не смотрю. Сомнение? Вина? Возможно. Но я всё равно была для него просчитанным риском – допустимым, оправданным, даже если на одно короткое мгновение он почувствовал себя виноватым.       Я ненавидела его за это. Ненавидела за то, что он сделал. Ненавидела за тот диссонанс, который я почувствовала в нём, этот извращённый клубок вины и удовлетворения. Ненавидела за то, что он заставил меня почувствовать себя такой беспомощной. Ненавидела за то, что он мог улыбаться, пока я изо всех сил пыталась не рассыпаться. Ненавидела за то, что он в конце концов получил желаемое от Ризанда.       И, конечно, я думала о том, что если бы я приняла помощь Лешего и сбежала, всего этого можно было избежать. Но «если бы» ничего не меняет, не так ли?       Однако самым пугающим оказалось то, что та кошмарная ночь в покоях Эриса – ещё до того, как Ризанд принял его вызов – вскоре поблекла на фоне того, что ждало впереди при дворе Амаранты. Страхи, выжженные в моей памяти той ночью, со временем показались бы почти детской игрой по сравнению с истинными ужасами, которым только предстояло начаться.       В последующие дни воздух в ПодГорье стал давить на плечи каждого фэйри без исключения – это было невозможно игнорировать. Двор больше не звенел винно-сладким смехом, его наполняло нечто надломленное, отчаянное. Страх пропитал сами камни, впитался в окровавленные полы. Даже придворные теперь двигались словно призраки, настороженно и тихо. Никто не задерживался на виду дольше необходимого. Никто не встречался с взглядами без крайней нужды. Шёпоты наполняли пространство, сухие и тревожные, как шелест мёртвых листьев. Шёпоты о том, что Амаранта может делать дальше.       И всё началось с возвращения Аттора. Пса Амаранты. Создания Хайберна, преданного, подлого и слишком радующегося возможности служить.       Однажды ночью двойные двери в дальнем конце тронного зала распахнулись от порыва холодного, застоявшегося воздуха, и двор погрузился в гнетущую тишину, когда Аттор шагнул внутрь, двигаясь с хищной целеустремлённостью, кожистые крылья были плотно прижаты к его искривлённому, почти скелетообраному телу. От него исходил смрад гниения, липкий и удушающий, словно вторая кожа, отравляя воздух вокруг и заставлляя даже высших фэ отступить, морщась. Само его присутствие словно высасывало всё тепло из зала, оставляя после себя лишь пустую, разъедающую изнутри тревогу.       Он прошёл через зал, бесшумно ступая по каменному полу, волоча за собой двух пленников – фэйри, израненных и избитых, закованных в кандалы на запястьях. Их головы были опущены, колени подгибались при каждом шаге.       Я инстинктивно напряглась, с трудом подавляя желание отвернуться.       Из того, что Филлис шептал мне украдкой в редкие часы между рассветом и полным изнеможением, я знала достаточно, чтобы бояться того, что грядёт. Никто не знал точно, лишь догадывались, но многие подозревали, что амбиции Хайберна простираются далеко за пределы этой Горы, далеко за пределами Притиании. Он вновь жаждал земли смертных – хотел видеть людей в цепях и на коленях, чтобы их жизнями обменивались как монеты, а волю ломали под тяжестью фэйских шагов.       Лицо Аттора был полон хладнокровным триумфом, когда он тащил пленников к подножью трона Амаранты.       Тамлин сидел рядом с ней, неподвижно, каждый его мускул был натянут до предела под безупречной ментальной бронёй. Его золотые волосы, обычно сияющие, в свете факелов казались почти тусклыми, а сжатые губы были единственным признаком ярости, клокочущей под его безмолвной маской.       — Моя королева, – произнёс Аттор, низко кланяясь, жестокость сочилась из каждого звука, – я привёл вам предателей.       Двое фэйцев рухнули к её ногам, слишком обессиленные, чтобы удержаться на ногах. Двор зашевелился, молчаливо и настороженно. Амаранта слегка подалась вперёд, и в её глазах вспыхнул хищный блеск.       — И что же мы сделаем с предателями сегодня?       Аттор улыбнулся – тонко, ледяной улыбкой. Из складок тёмных доспехов он извлёк кинжал из ясена, такой острый, что казалось, его лезвие разрезает сам воздух. Первый фэйри – самец, почти мальчишка – поднял голову, его лицо было залито кровью и искажено ужасом. Он открыл рот, вероятно, чтобы взмолиться.       Ему не дали шанса. Одним плавным, почти небрежным движением Аттор вогнал клинок ему в живот – не с целью убить, а так, чтобы причинить боль, растянуть агонию. Мальчик выгнулся, губы распахнулись в безмолвном крике, затем он закашлялся кровью и осел на каменный пол. Второй пленник заскулил – именно заскулил – но никто не вмешался. Никто не осмелился. Аттор повернулся к нему с той же медленной, расчётливой жестокостью. Он вцепился в его волосы, резко запрокинул голову, и вонзил клинок в бедро, чуть выше колена. Из горла фэ вырвался хриплый, рвущий плоть крик, когда он рухнул набок, дёргаясь и задыхаясь. Кровь хлынула потоком, пропитывая треснувший каменный пол.       Амаранта просто улыбнулась – спокойно и ужасающе – и впервые за очень, очень долгое время перевела взгляд на меня.       — Ты, – сказала она, её голос звучал мягко и одновременно ядовито. – Подойди, птичка.       Я заставила себя сделать шаг, потом ещё один, хотя сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышит весь двор. Я ощутила слабую рябь, пробежавшую по татуировке Ризанда, словно предупреждение, но мой страх был слишком силён, чтобы я могла понять, что это значит.       Улыбка Амаранты стала шире. Она лениво указала пальцем на фэйца у своих ног.       — У тебя такой прекрасный голос. Было бы жаль тратить его впустую. Спой им прощальную песню.       Двор напрягся. Прощальную. Для мёртвых.       Оба фэйри слабо корчились на каменном полу, их тела изгибались в агонии, пока яд ясенового клинка медленно выжигал их изнутри, растекаясь по венам. Первый пленник судорожно хватал воздух, содрогаясь всем телом, а под его кожей проступали почерневшие вены – древесный токсин разъедал его, искажая и отравляя каждую клетку. Второй самец издал сдавленный стон, мышцы его конечностей сводило резкими спазмами, и боль была вырезана на его лице в каждом судорожном движении. Это была не просто боль – это была пытка, медленно и беспощадная коррозия, пожирающая саму суть, вытягивающая жизнь капля за каплей.       Амаранта откинулась на спинку трона, совершенно расслабленная.       — Пусть это будет даром, – пропела она. – Милосердием. Прекрасным воспоминанием для них, когда отправятся к Матери.       У меня сжалось горло. Я открыла губы, но ни звука из них не вырвалось.       Улыбка Амаранты стала острой, как лезвие.       — Пой, – приказала она, её голос хлестнул в тишине, как кнут.       В тот миг я возненавидела её, так, как ненавидела в своей жизни никого прежде. Ненавидела её жестокость, её равнодушное наслаждение чужой болью. Если уж она так хотела музыки, я дам её ей – но это не будет простым прощанием для умирающих фэйцев. Это станет посланием, тихим бунтом. Напоминание всем, кто оказался заперт в этой тьме, что мы ещё не сломлены – что даже из пепла мы можем подняться вновь.       Я судорожно вдохнула и начала.       Первые несколько нот дрожали, были слабыми и надломленными. Но я заставила себя удержать голос, вплести мелодию в песню, соткать из неё образы мест, где можно было укрыться от жестокости её мира.

Ты можешь забрать у меня всё,

Можешь сломить во мне всё,

Словно я сделана из стекла,

Словно я сделана из бумаги…

      Тамлин всё ещё сидел неподвижно рядом с троном, настолько напряжённо выглядело его тело, что, казалось, он мог рассыпаться под тяжестью собственного усилия. Его когти наполовину выдвинулись, едва сдерживаемые, золотые волосы поблекли в свете факелов. Он смотрел прямо перед собой, застывший как статуя, отказываясь реагировать. Но лёгкое раздувание ноздрей, едва заметная дрожь пальцев, сжимающих подлокотник, выдавали его. Я почему-то знала, что стоит ему сдвинуться хотя бы на дюйм, и он уже не сможет остановиться, не сможет удержаться от безрассудного шага.       Ризанд же прислонился к колонне, скрестив руки на груди, его фиолетовые глаза были прикрыты – но в глубине мелькнуло нечто тёмное и яростное, слишком быстрое, чтобы дать ему имя. Он выглядел до смешного безучастным, скучающим придворным, но напряжение в его челюсти говорило об обратном. Его сила едва уловимо завивалась в воздухе вокруг него, как призрачный туман, удерживаемая лишь железной волей. На одно мгновение я уловила краткий взгляд, брошенный на меня – предупреждение? Возможно, обещание?       Чуть дальше стоял Каллиас, неподвижный, как статуя, от его ботинок узорами расползался иней по камню, лёгкий, как дыхание. Его руки были сжаты по бокам, бледный взгляд был прикован не ко мне, а к умирающим фэйцам, линия его губ была жёсткой и холодной. На долю удара сердца лёд расцвёл на его пальцах, и тут же исчез, когда он взял себя в руки, вся его фигура была напряжена от тяжести бессильной ярости. Каждая черта излучала сдержанный, ледяной гнев Верховного правителя, вынужденного смотреть и ничего не делать.       У нижних ступеней стоял Тесан, Верховный правитель Двора Рассвета, его смуглая кожа была натянута на высоких скулах, его золотые глаза закрыты. Он держался с вымученной неподвижностью, но лёгкий наклон плеч выдавал отвращение, которое он отчаянно пытался скрыть. Рядом с ним стоял Филлис. Его рука на мгновение коснулась руки Тесана, настолько легко, что это касание можно было счесть за иллюзию, как если бы он искал опору, свой якорь в кошмаре, разворачивающемся перед ними.       Вокруг них весь двор затаил дыхание. Некоторые фэйри неловко переминались с ноги на ногу, кто-то бросал тревожные взгляды на Амаранту – и тут же поспешно отводили глаза. Шёпоты зашевелились по краям тронного зала, едва различимые, похожие на сухой шелест мёртвых листьев, но никто не осмеливался заговорить вслух. Страх схватил всех за горло, плотный и удушающий, как тяжесть Горы над их головами.       Это был не первый раз, когда кто-то умирал у подножья её трона. Но прежде это всегда были придворные – её собственные игрушки, её пленники. Фэ, которые её чем-то раздражали, допустили мелкую оплошность. Сейчас всё было иначе. Эти двое не были частью её двора. Они были чужаками. Теми, которые должны были быть в безопасности – после всех жертв, которые каждый из них уже принёс, чтобы выжить здесь, по своей воле или нет. И хуже всего было то, что никто из них даже не знал, в чём именно заключалось их предательство. Их смерти не было правосудием. Это было послание. Предупреждение. Влияние Амаранты вновь протянулась за пределы этих стен – и на этот раз вернулось кроваво.       А над всем этим она полулежала на своём троне, сияя извращённым наслаждением. Она впитывала тишину, страх, оцепенение тех, кто когда-то были горды и могущественны. Её глаза лениво скользили по Верховным правителям в толпе – Тамлину, Каллиасу, Тесану, и других – и что-то вроде экстаза мелькнуло на её лице, при виде их беспомощности. Когда-то они повелевали дворами, армиями. Теперь же они могли лишь стоять и смотреть, со связанными руками – цепями, не менее настоящими от того, что их нельзя было увидеть. Улыбка Амаранты была оружием, каждый удар их подавленной ярости, было для неё как подношение, брошенное к её ногам.       И пока я пела, Аттор двинулся.       Медленно, почти благоговейно, он опустился на колени перед первым пленником и прижал клинок к его груди.       Я запнулась. Незаметный сбой в мелодии. В глазах пленника мелькнула вспышка боли, из его губ вырвался последний дребезжащий вдох – и тогда Аттор вогнал клинок до упора. Тело фэйца напряглось, из него вырвался тонкий, искажённый стон, а по коже расползлась чёрная сеть. Он застыл на полувдохе, полумолитве.       А я всё продолжала петь.       Я даже не могла отвернуться. Мелодия окутывала зал, как саван, хрупкий и тихий, противопоставленный ужасу, разворачивающемуся передо мной.       Аттор повернулся ко второму пленнику. На этот раз он не колебался.       Слёзы жгли мне глаза, но я не осмелилась дать им пролиться.

Попробуй, сломай меня до конца,

Я всё равно поднимусь с низа,

Как небоскрёб…

      Я закончила свою песню шёпотом, мой голос сорвался на последней ноте. На мгновение тронный зал погрузился в абсолютную тишину. А затем Амаранта захлопала, медленно и с явным наслаждением.       — Прекрасно, – произнесла она. – И правда прекрасно. – Я стояла там, дрожа всем телом, сжав кулаки так сильно, что пальцы ныли, а колени подгибались, грозя подвести меня в любой миг.       А затем она посмотрела мне прямо в глаза. С усмешкой. Её забавляло выбранная мной песня, забавлял мой бунт – даже этот крошечный, хрупкий бунт. Потому что это было слишком очевидно. И не имело значения. Не для неё. Не здесь. Ни одна мелодия, ни одно сопротивление, завернутое в музыку, не могли её коснуться или что-то изменить. Я могла вылить душу в каждую ноту, и всё равно осталась бы всего лишь очередной фигурой на её доске, очередной игрушкой, которую она сломает, когда ей вздумается.       Аттор выпрямился, окровавленный и равнодушный, он повернулся к королеве.       — Хорошо справился, – промурлыкала Амаранта.       Двор так и застыл, боясь пошевелиться, заговорить, даже вдохнуть слишком громко.       Я вонзила ногти в свои ладони так сильно, что остались полумесяцы, заставляя себя не двигаться, не отводить взгляд.       Это было послание.       Не только предателям.       Всем нам.       Никто больше не был в безопасности.       Никто из нас. ***       Та ночь была только началом.       После возвращения Аттора с первыми пленниками всё стало повторяться с пугающей, тошнотворной регулярностью. Почти каждый день кто-то умирал на каменном полу перед троном Амаранты. Это превратилось в мрачный ритуал, в извращённый ритм, под которой подстроился весь двор – ожидание тяжёлых, беззвучных мгновений, когда двойные двери сами собой со скрежетом распахивались, впуская внутрь смрад крови и страха вместе с очередной жертвой, выволоченной Аттором из мира наверху.       Я не знала, какие миссии Аттор выполнял, покидая Гору, чьи приказы нёс, за какими тенями охотился – но это уже не имело значения. Потому что он всегда возвращался. Иногда уже на следующий день, иногда – спустя несколько ночей отсутствия, но финал всегда был один и тот же: очередной фэйри, очередное сломанное тело, брошенное к ногам Амаранты, как трофей.       Он всегда называл их предателями. Всегда произносил это слово с такой липкой, сладострастной насмешкой, что оно будто зависало в воздухе даже после того, как двор распускали. Это было слишком продумано, чтобы быть случайностью. Слишком выверенно. Как если бы Амаранта – или, что ещё хуже, король Хайберна, о котором осмеливались лишь шептать, – готовились к чему-то большему.       Двор стал ещё тише – если такое вообще было возможно. Всё реже раздавался смех. Придворные жались к стенам, к колоннам, стараясь держаться в тени. Открытых разговоров больше не существовало. Шёпоты превратились в опасную цену, словно одно неосторожное слово могло стать смертным приговором. Страх поселился в каждом углу, разъедающий яркую, показную жестокость двора Амаранты, превращая её во что-то отчаянное и пустое.       Я начала замечать, как Верховные правители напрягались всякий раз, когда двери начинали скрипеть. Даже те, кто довёл искусство безразличия до совершенства – вроде Ризанда или Каллиаса, – позволили себе на долю секунды бросить взгляд в сторону входа. Словно задавались вопросом, не вернётся ли однажды Аттор не просто с чьим-то подданным, а с кем-то дорогим им самим.       Иногда он возвращался торжествующим, с тонкой, хищной улыбкой, рассекающей его лицо. В другие разы – раздражённым, почти рычащим, словно добыча выскользнула из его когтей. Но он никогда не возвращался с пустыми руками. Жертва находилась всегда.       Однажды я попыталась спросить об этом Ризанда. Загнала его в угол после одного из собраний, когда большинство придворных, пошатываясь от опьяняющего ужаса, разбрелись кто куда, а в коридорах звучали лишь наши шаги.       — Кого он ищет? – прошептала я, слишком напуганная, чтобы произнести имя Аттора вслух.       Ризанд просто посмотрел на меня, его фиолетовые глаза были прикрыты и холодны, и он ничего не сказал. Ни слова. Лишь долго, пристально изучал меня, а затем исчезнул в тени.       Я не понимала. Не знала, было ли это молчание попыткой защитить меня – или правда была чем-то куда более страшным, чем я могла вообразить.       Он перестал спать в своей спальне. Даже тогда, когда я крепко засыпала, даже тогда, когда коридоры становились безмолвными, а сама Гора словно замирала, задерживая дыхание. Я не знала, куда он уходил в эти бесконечные дни, или что удерживало его вдали от покоев, которыми он когда-то хотя бы притворялся, что пользуется.       Ризанд стал ещё более отстранённым. Холодным, резким на изломе. Словно ночь нашего поцелуя, ночь, когда между нами проскользнула редкая, изношенная откровенность, была всего лишь сном. Воспоминанием, истончающимся по краям каждый раз, когда я пыталась к нему прикоснуться. Я убеждала себя, что мне всё равно. Но пустая боль в груди говорила об обратном. Теперь он носил свою маску так безупречно, что порой я начинала сомневаться, а не придумала ли я ту мягкость, то одиночество, которое, как мне казалось, я увидела под ней.       Наш поцелуй, наш честный разговор… они стали лишь призраками, и я была глупа, оплакивая их.       Спустя ещё несколько ночей я вернулась в нишу артистов. Ризанд не возражал. Он лишь бросил на меня взгляд – пустой, лишённый и беспокойства, и протеста – и позволил мне уйти, не сказав ни слово.       Филлис теперь спал там каждую ночь. Он и Тесан начали избегать друг друга после той первой ночи, когда погибли те двое фэйри. Словно заключили безмолвную сделку – стереть любую связь, которая когда-то между ними существовала, заставить двор забыть, что они вообще были близки.       Может, в этом и заключалось истинное мастерство жестокости Амаранты. Не только крови, пролитой у подножья её трона, не только в телах, сломанных ради её целей. А в медленном, неумолимом процессе, в котором она заставляла их уничтожать самих себя. Ей не нужно было вырывать сердца. Достаточно было внушить, что безопаснее выбрать одиночество. Безопаснее отвернуться. Безопаснее отказаться друг от друга, позволить связям увянуть и умереть, пока не останутся лишь пустые, изолированные оболочки там, где когда-то были люди – фэйри.       Они выбрали стать пустыми, чтобы защитить то, чего действительно хотели, но не могли иметь здесь – не без риска увидеть, как это будет разбито, искажено или использовано против них самих.