Двор шёпотов и звёзд

      Ризанд мерил шагами пустую комнату ещё долго после того, как остальные ушли, сжимая кулаки по бокам. Тени клубились вокруг него, густые и беспокойные, подпитываясь его яростью. Он созвал их сюда – Каллиса, Тарквина, Тесана, Гелиона, – пойдя на огромный риск, задействовав все крупицы своей хитрости и влияния, которыми ещё располагал под бдительным оком Подгорья.       И ради чего?       Ради осторожных слов. Ради вялых, половинчатых обещаний. Ради страха.       Он изложил всё настолько ясно, насколько только мог. Прошло пятьдесят лет. Пятьдесят лет игр Амаранты, пятьдесят лет, когда они прижимали к груди жалкие крохи своей силы, веря, что терпение спасёт их народ. Что, не провоцируя её, склоняя головы и улыбаясь сквозь стиснутые зубы, они смогут защитить заложников Подгорья и дворы, которые были вынуждены оставить.       Но король Хайберна не забыл. Всё это время Хайберн наращивал мощь, и теперь Ризанд был уверен: время терпения прошло. Амаранта была лишь началом – плацдармом, который Хайберну необходим для вторжения и завоевания. И если они не начнут действовать сейчас, если наконец не поднимутся против неё – пусть даже неизвестно как, – защищать вскоре будет уже нечего.       Но Верховные правители… Даже Каллиас, чей Зимний Двор был полностью обескровлен. Тарквин, потерявший половину флота из-за прихотей Амаранты. Гелион – больной, но самый мудрый из них всех. И Тесан – мягкий, добрый Тесан, который лучше других должен был понимать, что принесёт с собой армия Хайберна.       Все они колебались. Боялись. Возможно, просто не доверяли ему.       Он понимал, что с их магией, скованной проклятиями Амаранты, Верховные правители мало на что способны. Мало чем они могли рискнуть, не обрушив её ярость на пленников, запертых Под Горой, и на дворы, которые они едва удерживали на плаву над ней.       Но истина была жестокой, и неизбежной. Даже если они подчиняться. Даже если они продолжат играть по её правилам, унижаться и выторговывать ценой собственного достоинства, это их не спасёт.       Когда армии Хайберна придут – а они придут, – послушание не будет значить ничего. Солдаты перейдут их границы. Их города запылают. Их народ падёт, порабощённые или истреблённые с той же небрежной жестокостью, к которой их приучила Амаранта. Пленники, ради защиты которых было принесено столько жертв, станут всего лишь сопутствующим ущербом. Сломанные тела, вымощающие путь власти Хайберна.       И никакой страх, никакое терпение и никакой тщательно оберегаемый нейтралитет этого не остановят.       И всё же они цеплялись за хрупкую надежду, что Хайберн никогда не вторгнется. Что каким-то образом, опустив головы и притворившись, будто покорность – это сила, они смогут избежать войны, накатывающей на них, как неудержимая волна.       Глупцы.       Ризанд вошёл в тронный зал, и сразу почувствовал перемену. Воздух стал плотнее, холоднее, словно буря сгущалась где-то рядом. Он уже знал это ощущение: едва заметное напряжение, разлившееся по двору; то, как дыхание будто одновременно перехватывало в десятках грудей; то, как тени склонялись ближе, словно жаждали стать свидетелями этого.       Амаранта была в ярости.       Знакомый, острый, как лезвие, страх кольнул вдоль позвоночника. Но это не могло быть из-за… нет, она не могла узнать о встрече. Это было невозможно. Он был осторожен – более чем осторожен. Он укутал собрание Верховных правителей столькими слоями иллюзий и теней, сплёл столько безмолвных, тончайших чар, что сами стены Подгорья должны были забыть, что оно вообще происходило.       — Похоже, – промурлыкала Амаранта, лениво откинувшись на троне и скользя взглядом по собравшимся фэйри, – что одному из моих драгоценных пленников удалось сбежать.       Значит, не встреча.       Леший.       Это ощущение обрушилось на Ризанда, как удар в живот. Он чувствовал, как взгляд Амаранты скользит по нему – острый, оценивающий, пронизывающий. Узнала ли она, что именно его магия сняла чары, сковывавшие двери темницы Лешего? Сложила ли она все части воедино? Он заставил тело оставаться расслабленным, небрежным, его лицо вновь надело маску холодного, насмешливого безразличия. А внутри сердце грохотало, ударяясь о рёбра.       На мгновение её внимание обострилось: её глаза задержались на нём с змеиной рассчётливостью. Затем она отвела глаза, будто потеряла интерес. Словно Ризанд был для неё не более чем очередным украшением двора. Её взгляд скользнул по залу, как лезвие, пока не нашли свою цель – и не опустились на неё тяжёлым, беспощадным грузом.       — Вы двое, – её голос прорезал шёпоты собравшихся фэйри, одновременно резкий, нежный и ужасный. – Подойдите.       Девушка и Филлис замерли в движении. Пауза – одно сердцебиение. Потом ещё одно.       Медленно, осторожно, они сделали шаг вперёд, словно заключённые, вызванные на эшафот, каждый шаг отдавался слишком громким эхом в огромном тронном зале. Никто не смел поднять глаза. Ризанд стоял как камень. Он не позволял ни одному чувству коснуться его лица – это искусство он освоил слишком хорошо, – но внутри грудь сжалось, каждое сердцебиение отдавалось глухим, ноющим ударом.       Придворные шевельнулись, нервно, волны тревоги проходили через них, как ток. Даже Тамлин, неподвижный у её стороны, мельком коснулся взглядом пары, прежде чем снова зафиксировать взгляд вперёд, его поза была железной, руки его сжаты в кулаки на коленях.       Амаранта, откинувшись на своём сидении с ленивым удовлетворением, позволила своим красным волосам спадать на плечи, словно река крови. Глаза её сияли предвкушением, освещённые изнутри какой-то жестокой радостью.       — Сегодня я хочу кое-что другое, – она замолчала, позволяя тишине растянуться невыносимо, смакуя, как весь зал, казалось, сжимается вокруг её слов. – Станцуйте для меня, – прошипела она. – И спойте. Одновременно. Что-нибудь милое, как раньше. Что-то, что поможет мне забыть, как сильно я разочарована, потеряв одну из своих игрушек.       Её улыбка расширилась – медленно и ужасающе – обнажив вспышку зубов, острых, как лезвие.       Один взгляд на Ризанда сказал ей всё. Сообщение было ясно в блеске её глаз, в жестоком изгибе её губ. Его наказание ещё не было определено. Но пока что страдать должны другие.       Руки девушки беспомощно трепетали по бокам. Губы Филлиса сжались в тугую, безжизненную линию. Они обменялись взглядами. Оба бледные. Оба напряжённые. Никто из них не был танцором. Но они всё же поклонились и вышли в центр, где пространство освободилось отступившими придворными, готовые стать свидетелями боли, которой им самим удалось избежать.       Они начали петь – медленно, рассчётливо, прекрасными голосами, пронизанными страхом. За последние несколько недель, артистов, не угодивших королеве, были отправлены под тронный зал, в подземелья. Их не убивали – но держали там, как напоминание. Как стимул для остальных стараться лучше.       Филлис и Эли начали двигаться, и это выглядело неловко. Рука Филлиса зависла у талии девушки, не решаясь коснуться, будто боясь, что даже сам акт прикосновения вызовет насмешку – или что хуже. Его пальцы дернулись один раз, затем замерли, застыв в сомнении. Девушка шагнула слишком поспешно, затем отступила на одно сердцебиение позднее, их ритм сломался ещё до того, как начался. Они не были танцорами, и это проявлялось в каждом движении.       Их тела двигались не в такт, их ноги искали долю, а руки были зажаты от неловкости. Они ещё слишком ошеломлены вызовом, чтобы найти грацию в движениях, слишком потрясены, чтобы легко войти в роли, которые требовала Амаранта. Ни одного плавного движения, ни лёгкой связи, как у тех, кто умеет скользить по отполированному полу. Это было выживание, замаскированное под танцем – прерывистое, неловкое, болезненное. Они знали, что просто покачиваться в такт ритму недостаточно, поэтому пытались повторить некоторые трюки, которые видели у других – но без умения всё выглядело пусто.       Она пропустила шаг, едва не споткнувшись. Филлис поймал её, сжимая слишком крепко, прежде чем заметил это и ослабил хватку. Её дыхание прервалось. Они старались, но каждая часть их была слишком понимающим для зрителей, и глаза королевы, молчание фэйри, давящих как угроза.       В их телах не было музыки. Только напряжение. Только страх.       Их движения были резкими, хрупкими, остатками ритма, разбитого под тяжестью ужаса. Каждый шаг они спотыкались, едва выглядившим как танец, а каждая нота было дрожащим вздохом, едва походящей за песню. Когда последние, сломанные звуки растворились в тишине, они стояли – переводя дыхание, – глядя на Амаранту почти с мольбой в глазах.       А королева лишь улыбнулась.       — Ещё, – сказала она, и голос её был так сладок и остёр, как отравленный мёд.       Следующая песня была такой же. И та, что после неё – ещё хуже. Их страх поднимался, как удушающая волна, вздуваясь всё выше с каждой сбившейся строкой, с каждым сломанным движением. Он лип к ним, густой и давящий, пока даже наблюдающие придворные не начали отступать назад, будто запах ужаса был заразным.       Они рассыпались.       А Амаранта лишь улыбалась, её голод обострялся, пока она наблюдала, как они ломаются.       Ещё одна песня, ещё один танец. И ещё один следом.       И вдруг девушка запела иначе. Медленнее. Чуть спокойнее.       И что-то изменилось.       Было ясно, что эту песню они репетировали раньше. Теперь ноты звучало увереннее, и вместе с ними менялись их тела. Она выпрямилась. Шаги Филлиса обрели устойчивость. Их руки больше не замирали в нерешительности; они двигались тихо и слаженно, уже не наугад, а словно по памяти. Искусными танцорами они не были. Но в этот миг они двигались, как пара, которая инстинктивно знает форму этой мелодии.       — Сердце бьётся быстро… цвета и обещания…       Слова были мягкими, дрожащими. На второй строке её голос чуть сорвался, но она не остановилась. Она снова потянулась к руке Филлиса, на этот раз крепче, – и он последовал за ней, вплетая в мелодию тихую гармонию, его более низкий голос заземлял её, словно корни землю.       — Как быть смелым, как мне любить, если я боюсь упасть…       Их шаги становились увереннее. Точнее. Они двигались вместе не из комфорта – а из понимания. Из нужды. Если они не дадут Амаранте того, чего она хочет, та заставит их танцевать всю ночь или придумает ещё более жестокое развлечение. И потому они отдадут ей всё, что у них есть, каждую эмоцию, до которой смогут дотянуться. Ризанд видел это по тому, как расправились плечи девушки, по стали, блеснувшей под страхом. Она вкладывала себя целиком – в каждое слово, в каждый шаг.       И Филлис тоже.       Несмотря на недели притворства, будто им больше нет дела друг до друга. Несмотря на недели рассчитанной дистанции, избегания взглядов, которые могли их выдать. Несмотря на тишину, растянувшейся между ними. И только сейчас, вынужденные выступать вместе – они позволили себе встретиться вновь. Двигаться в унисон. Вспомнить то, что притворялись забывшими.       В этом была отчаянная красота, подумал Ризанд. Не пылающая страсть любовников, не мучительная тяга истинных пар, – а яростная, упрямая связь двух душ, выбравших друг друга задолго до того, как жестокость заставила их разойтись. Дружба столь глубокая, что стала тихой, нерушимой нитью, которую не смогли перерезать ни страх, ни наказания.       Они пели не для Амаранты. И танцевали они не ради её забавы. Они танцевали друг для друга. Ради памяти о том, кем они были прежде, чем их разлучили, чтобы спасти друг друга.       — Но когда я вижу, как ты стоишь один… все мои сомнения вдруг исчезают…       Их тела приблизились.       Филлис положил ладонь ей на спину, направляя в медленный поворот. Их глаза встретились. Их голоса слились во что-то призрачно-прекрасное, вплетая боль и надежду в каждую ноту.       — Ещё один шаг ближе…       Двор замер. Зачарованный.       — Я умирал каждый день, ожидая тебя…       Ризанд наблюдал, ощущая, как что-то холодное давит под рёбрами. Это была не ревность. Но это было нечто острое, царапающее изнутри, когда он видел, как её тело склоняется к Филлису, как она запрокидывает голову, приоткрывая губы, когда их голоса взмывают вместе.       Словно он предчувствовал надвигающуюся беду.       — Милый, не бойся, я любила тебя тысячу лет…       Это выглядело как самая чистая форма любви – обнажённая и безмолвная, что-то настолько глубокое, молчаливое обещание держаться друг за друга сквозь бурю. Их лбы соприкоснулись. Рука девушки скользнула по линии челюсти Филлиса, пальцы были уверенными, пока она тянула ноту, пока их тела качались в движении, слишком интимном, чтобы быть случайным.       Ризанд был не единственным, кто это заметил.       Через весь зал Тесан подался вперёд, губы его приоткрылись, глаза были прикованы к паре, словно перед ним было видение из наполовину забытого сна. Очарованный. Тронутый. Почти… благоговейный.       И Амаранта перестала улыбаться.       Изгиб её губ исчез, как если бы его стер внезапный порыв ветра. На его месте расцвело нечто холодное, обнажённое – ярость, да, но под ней таился страх. Глубокий, до костей пробирающий страх, будто она чувствовала, что что-то меняется. Словно отголосок древней, давно забытой магии. Её глаза сузились. Пальцы сжали подлокотник трона так сильно, что побелели костяшки.       Ризанд чувствовал, как магия сворачивается в воздухе подобно дыму, поднимающемуся от ещё не разгоревшегося огня.       Он смотрел, как девушка поёт так, словно через каждую ноту истекает её душа, будто эта песня единственное, что удерживает её от полного распада. Он видел, как Филлис держал её с такой бережной нежностью, словно и он сам забыл, где заканчивается представление, и где начинаются они.       — Я буду храброй, я не позволю ничему отнять то, что сейчас передо мной…       Пальцы Ризанда медленно сжались у его боков.       — Каждый вдох, каждый час вели к этому…       Их последний поворот был медленным, почти объятие. Их голоса дрогнули и слились в последней строке:       — Я любила тебя тысячу лет… и буду любить ещё тысячу.       А затем будто что-то разбилось.       Тишина оглушала.       Они стояли, затаив дыхание, всё ещё прижатые к друг другу. Затем Филлис сделал шаг назад. Девушка тоже отступила, и их руки разомкнулись, как в конце сна.       Амаранта поднялась. Это движение было медленным. Ужасающе медленным. Мгновение её лицо оставалось непроницаемым, а затем исказилось чистым ядом.       — Как ты смеешь… – прошептала она, и слова свернулись в воздухе, словно кислота.       Девушка вскинула голову, ошеломленная. Филлис инстинктивно шагнул вперёд, заслоняя её собой.       Ризанд тоже двинулся – но слишком поздно.       Амаранта сошла с трона, и каждый её шаг отдавался ударом военного барабана. Её сила вспыхнула, плотная и удушающая, заполняющая собой воздух в зале. Волна этой силы вырвалась наружу – яростная, невидимая – и обрушилась на Филлиса, швырнув его назад, словно тряпичную куклу. Он ударился о камень с тошнотворным глухим звуком.       Девушка едва успела вдохнуть, прежде чем Амаранта оказалась рядом.       Она схватила её за горло, поднимая над полом, её хватка была железной и беспощадной.       — Ты думаешь, я не вижу? – прошипела она. – Думаешь, можешь петь и заставишь их восстать?       Девушка раскрыла рот, но не смогла издать ни звука. Только хрип, только паника, вспыхнувшая в её глазах.       — Маленькая смертная. Красивая марионетка, – презрительно процедила Амаранта, её лицо исказилось яростью. – Думаешь, я не знаю, что ты пытаешься сделать?       Филлис, пошатываясь, поднялся на ноги и шагнул вперёд.       — Она не… она ничего не сделала!       — Молчать! – взревела Амаранта.       Новая вспышка её силы ударила его вновь, сбивая с ног, вдавливая коленями в каменный пол, вжимая всё глубже в холодный камень. Тесан шагнул вперёд, его лицо исказилось от ужаса, но прежде чем он успел добраться до Филлиса, очередная волна магии хлестнула по залу. Она прокатилась по двору, вынуждая всех отступить на шаг. Но по краям рваной, хищной магии королевы, Ризанд заметил нечто иное. Нечто более древнее. Оно царапало воздух, словно поднимающийся прилив, ища выход, настойчиво и неостановимое. Но слишком, слишком медленное.       Ризанд зарычал, выбрасывая вперёд свою силу – тень и ночь хлестнули в сторону королевы.       Слишком слабо.       Филлис вновь рванул вперёд, и вновь был отброшен.       Амаранта сжала пальцы.       — Больше никаких песен, – выплюнула она. – Никаких игр.       И затем, одним-единственным, зверским движением, вонзила когти в горло девушки.       — Ну что ж, спой мне теперь, смертный мусор.       Ризанд закричал. Филлис завопил и бросился к королеве.       Одним жестоким рывком Амаранта разорвала горло девушки, а затем швырнула её прочь.       Брызнула кровь, яркая и ослепительно алая, растекаясь по камням жестокой дугой. В свете факелов она сверкала, как россыпь рубинов. Её тело обмякло, лишённое жизни, – как марионетка с перерезанными нитями. Филлис рухнул на колени вместе с ней, успев подхватить её прежде, чем она ударилась о каменный пол. Он прижал её к себе, и её кровь пропитала его грудь и его руки.       — Нет, нет, нет… пожалуйста, пожалуйста… – шептал он снова и снова, будто одни лишь эти слова могли обратить случившееся вспять.       Ризанд был уже рядом, тени закручивались вокруг них, как надвигающаяся буря. Магия жгла его пальцы – жгучая, рвущаяся, отчаянная.       Он чувствовал, как она ускользает. Чувствовал, как её сущность освобождается от их сделки и растворяется, уходя, как дым.       Он не мог отпустить её. Не позволил бы. Но она исчезла… исчезла…       Вокруг них весь двор застыл. Ошеломлённый. Безмолвный.       А затем…       Воздух разорвал звук.       Рёв.       Глубокий. Яростный.       Он сотряс камень под ногами, расколол тишину, словно гром, обретший форму.       Амаранта замерла. По всему тронному залу маски фэйри из Двора Весны разлетелись вдребезги.       Тамлин вновь взревел, наполовину обращаясь в зверя.       Сила Верховного правителя хлынула в него ослепительной волной, срывая чары, молчание и оковы. Маска исчезла – сожжённая золотым пламенем. Его тело мерцало первозданной магией, каждый его сантиметр гудел от возрождения силы Двора Весны.       Каменный пол треснул под его ногами, из под плит вырвались лозы, густые и дикие, усыпанные белыми цветами и шипами, острыми, как кость. Двор ахнул. Сила прокатилась по залу, словно первый вдох после утопления.       Амаранта отшатнулась.       — Невозможно… – прошептала она.       Однако Тамлин уже шёл вперёд – медленно, без колебаний.       Его голос прозвучал, глубокий и холодный, разрезая вязкую тишину:       — Хочешь шанс разрушить проклятие? Тогда слушай внимательно, Верховный правитель…       Он вернул ей её собственные слова, безупречно, до последнего звука.       — Приведи в Притианию смертную девушку. Ту, что собственными руками пролила кровь фэйри. Затем она должна полюбить другого – по-настоящему. Не игрой, и не чарами. Пусть она скажет: «я люблю тебя». У тебя есть пятьдесят лет, чтобы бродить по своим прекрасным садам, прежде чем я утащу тебя обратно туда, где твоё место. Столько времени я позволю тебе играть в свободу. Постарайся. Сломай проклятие. Я бросаю тебе вызов.       Голос Тамлина был низким, как гром, окончательным.       — Я не хотела…       — Неважно, что ты хотела. Важно то, что ты сказала. И я запомнил каждое слово. Навсегда. Я привёл её из мира смертных – и она полюбила фэйри.       А затем он ударил.       Двор взорвался хаосом.       Лозы рванулись вперёд, как змеи, сшибая с ног стражников, достаточно безумных, чтобы броситься на помощь королеве. Аттор уже мчался к дверям. Магия Тамлина оплела Амаранту, сковывая её конечности, его когти вытянулись, а сила прорвалась сквозь воздух золотой дугой. Она закричала, её сила хлестала во все стороны, но было слишком поздно.       Он добрался до неё.       Один удар.       Второй.       Третий, пылающей древней яростью.       Амаранта взвыла – и умолкла.       Её тело рухнуло грудой разорванного бархата и раздробленных костей. Она была мертва. По-настоящему, окончательно мертва. Настала тишина. Оглушающая и бездыханная.       А затем – магия.       Магия расцвела как рассвет над Верховными правителями Притиании один за другим – цепи, сковывающие их, исчезли. Гнёт пал. Ризанд тоже почувствовал это – дрожь в груди, будто натянутая до предела струна наконец лопнула. Ночь шевельнулась за его глазами, древняя и безграничная. Его сердце сбилось с ритма.       Они пробуждались.       Глаза Гелиона вспыхнули, словно солнечный свет вернулся на небо. Тесан вскинул голову, озарённый тихой благодатью; воздух вокруг него потеплел, как от первого света рассвета. Каллиас застыл, подобно льду, и у его ног завился холодный порыв ветра, резкий и кристально чистый. Тарквин выдохнул протяжно и облегчённо, словно всплывая на поверхность после долгих лет под волнами. А в глазах Берона вновь затеплился разгоревшийся огонь.       Ризанд не сказал ни слова. Он лишь подумал – вложил саму идею, посеял её семя в сознании каждого Верховного правителя. Не обмолвившись ни словом, они шагнули вперёд и сомкнулись вокруг её тела – всё ещё сжатого в объятиях Филлиса.       Они принесли дар. Каждый призвал искру, осколок, семя собственной силы.       Их магия хлынула в неё, как реки, сходящиеся в море – без приказа, без произнесённого заклинания. Лишь тихое, общее намерение. Дар, отданный добровольно.       Ризанд смотрел на её лицо, бледное и неподвижное.       Он чувствовал связь между ними, натянутую до предела, но не исчезнувшую. Слабую – но существующую. И осторожно потянул за неё.       Девушка, что пела всем своим сердцем, которая сражалась без мечей и когтей. Смертная, которая сказала «я люблю тебя» и вложившая в эти слова не желание, а истину.       Она разрушила проклятие.       И теперь…       Теперь она дышала.       Неглубокий вдох. Потом ещё один.       Её пальцы дрогнули.       Её глаза распахнулись – уже не смертные.       Возрождённая как Высшая Фэ.       И в тот миг, когда она вдохнула, внутри Ризанда что-то оборвалось.       Это было похоже на нить, внезапно и яростно натянувшуюся между ними, ослепительную в своей ясности. Притяжение не магии и не долга – а души. Судьбы. Парных уз.       Осознание обрушилось на него сильнее любого удара Амаранты.       В груди поднимался рёв триумфа – и тут же был безжалостно задавлен. Потому что в этот момент он не был один. Двор всё ещё наблюдал. Верховные правители всё ещё наблюдали. И слишком многие здесь – слишком многие – ненавидели его достаточно, чтобы попытаться уничтожить то, что сочли бы его слабостью.       Ризанд проглотил это откровение словно яд. Он захлопнул свои ментальные щиты с такой силой, что воздух вокруг него будто заискрился. Похоронил сокрушительный инстинкт подойти к ней, коснуться её, обнять её. Заставив руки остаться свободно опущенными вдоль тела, заставил себя не двигаться. Заставил выглядеть так, будто ничего не изменилось.       Если бы они узнали – если бы хотя бы заподозрили – она стала бы их целью в самый уязвимый миг своей новой жизни. Она стала бы орудием, которое использовали против него. Никто не должен знать. Пока что. Не тогда, когда двор всё ещё будут метаться, пытаясь установить новый баланс после падения Амаранты. Не тогда, когда Берон всё ещё смотрел на него, как на клинок у горла. Не тогда, когда само будущее было столь неопределённым. Она даже ещё не почувствовала этого. Не до конца. И если бы он заявил на неё право сейчас – если бы только посмотрел не так, как следует – она стала бы мишенью прежде, чем сделала бы свой первый шаг в этом новом теле.       И потому Ризанд сделал самое трудное, что когда-либо делал.       Он отвернулся.       А когда она повернулась к нему, моргая, привыкая к новой жизни, дарованной ей, Ризанд лишь улыбнулся – медленно и насмешливо, так, как от него и ожидали.       Даже если внутри него это оставило рану, которую не смогла бы исцелить ни одна сила, ни одна магия.