Падальщик

И мне простит мой грех один

Тень матери твоей, мой сын.

Укрыли прах ее цветы,

Чужою грудью вскормлен ты.

Насмешкой встречен, наг и сир,

Без имени вошел ты в мир…

Джордж Гордон Байрон.

      Мать молчала... Она всегда молчала, когда Асмадей убивал. Безмолвно наблюдала, как исчезают города, как рушатся судьбы и погибают планеты. Она видела всё глазами того, кто был частью тени, нависшей над миром, — глазами Асмадея. Мать и сама давно стала частью того же мрака, что и сын. Растворилась в нём, слилась с этой бездной.       Мать молчала... Ведь слова были бессмысленны. В мире Асмадея они не могли ничего изменить. Здесь правила только сила. Сила, что не знала пощады. Сила, что сметала всё на своем пути, не оставляя ни надежды, ни памяти.       Мать молчала, вдыхая пепел цивилизаций. Тишина звенела в ушах. Тишина не требовала ни оправданий, ни покаяния, ни прощения. Она просто была.       Мать молчала… Ибо мертвые не говорят. Мертвые не судят — они лишь смотрят из теней.       Гигантский чёрный корабль неподвижно висел над городом. Он будто притянул к себе тучи, которые, как тёмная вуаль, скрывали его силуэт. Казалось, эта чёрная громадина впитывала в себя всё: свет, тепло, жизнь. Миру не нравилось его присутствие. Мир сопротивлялся. Тучи хмурились всё сильнее и сильнее, пока не разразились проливным дождём. Он начался внезапно — вначале мелкий и несмелый, а затем небо обрушило на землю всю свою мощь. Ливень хлестал город, превращая улицы в реки, а небо — в бездну. Дождь не принёс его жителям ни облегчения, ни надежды. Он был тяжёлым и холодным, но дождь прибил к земле пепел.       Асмадей сидел в полумраке каюты, поглощённый видом. Вечерело, и город внизу замерцал редкими огнями. Где-то там, под ливнем, люди молились богам. Зря. Боги уже никого не спасут. Боги покинули эту планету. Людям внизу было страшно. Когда-то этот страх обжигал Асмадею душу. Когда-то.       У города внизу всё ещё было имя. Непозволительно долго. Он носил его тысячи лет. Старый-старый город. Ему было о чём рассказать Асмадею. Но имя больше не имело значения, ведь мир был обречён. Через пару дней никто и никогда не вспомнит об Эридане — городе небесной реки.       Сквозь тучи проглядывало мертвенное серебристое сияние купола. Сотни чёрных кораблей захватчиков замкнули небо в силовое кольцо. После орбитальной блокады с планеты не сбежать и не позвать на помощь. Ни один сигнал не прорвётся наружу, ни один корабль не покинет этот обречённый мир. Отныне планета Талеон — тюрьма. Камера смертников. Но внизу в порту, толпились те, кто ещё верил в бегство. Они верили напрасно.       Люди внизу проиграли. Их не спасли ни древние знания, ни военная мощь, ни технологии. Обгорелые рёбра крейсеров теперь торчали из плоти планеты. Обломки боевых кораблей стали воинскими надгробиями. Жаль. Асмадей мечтал о поражении тех, кого называл сослуживцами. Кого называл падальщиками.       Дождь рисовал на иллюминаторе призрачные леса. Асмадей провёл пальцем по холодному стеклу, следуя за каплей, которая, извиваясь, стекала вниз. Её путь прервался, столкнувшись с другой, — две капли слились в одну, чтобы исчезнуть в пустоте. Он вздохнул. Нет, дождь рисовал лишь безымянные руины.       — Прости, мама. Не сегодня, — прошептал Асмадей, почти не слыша собственного голоса. — Здесь тоже скоро останется только пепел. Они всегда оставляют только пепел, ты же знаешь.       Мать молчала…       Дверь каюты приоткрылась, впуская полосу света. В проёме мелькнула тень, и мгновенье спустя внутрь скользнула хрупкая женская фигурка. Она была похожа на сломанный механизм, небрежно собранный заново: слишком худая, слишком угловатая, будто сделана из несовпадающих деталей. Кожа бледная, почти прозрачная. Глаза выцветшие и печальные. Волосы совсем седые стянуты в тугой узел на затылке. На шее старый шнурок с кусочком зелёного камня. Босые ступни её касались холодного пола ровно в такт биению двигателя, словно шаги встраивались в ритм корабля.       Затаив дыхание, она остановилась рядом с Асмадеем. Прислушалась. За бортом раздавались глухие удары, похожие на раскаты грома.       Асмадей не обернулся. Он сидел, напряжённо вглядываясь в небо. По тучам бежали волны ряби.       — Видишь? Стреляют по куполу, — его голос прозвучал неожиданно, заставив девушку вздрогнуть.       Она ответила не сразу. Взгляд метнулся к иллюминатору, как будто она ожидала увидеть падение купола — но там было только серое небо. Медленно, словно силы покидали её, опустилась на пол. Прижала колени к груди, ссутулилась. Долго сидела молча, прежде чем заговорила:       — Им его не пробить. Никому не пробить. Мы тоже пытались освободиться, но лишь навлекли на себя гнев.       Снаружи снова раздались удары. В ответ корабль сердито загудел.       — Я просил не приходить, Манника, — глухо сказал Асмадей. — Тебе здесь нечего делать. Этот мир, слабый и униженный, причинит лишь боль.       — Я знаю, но… — неуверенно произнесла она, будто сомневалась, стоит ли вообще говорить то, что собралась.       Манника Сёррен. Манни… Так ее звали. Тихая девушка с белыми волосами.Она появилась в жизни Асмадея после гибели офицера Илара Марта́ха. Тот исчез во время взятия Са́ксиса, планеты на краю галактики. Тело Илара так и не нашли и объявили погибшим. По протоколу, если офицер умирает, все его вещи переходят к другим офицерам. Даже если это не совсем вещи. В списке имущества Илара Манника была помечена как «биологическая единица». Без деталей и пояснений. Даже имя её начиналось с маленькой буквы.       Асмадей мог бы отказаться от такого наследства, но не стал. Просто поставил подпись внизу бланка. Маннику доставили в его сектор спустя пару часов. Сопроводительное письмо, которое она молча протянула, гласило: «Женщина. Репродуктивна. Происхождение — планета Земля. Дар стихийной магии подавлен. Телепатические способности подавлены. Состояние стабильное. Без склонности к побегу». Асмадей не стал читать письмо до конца.       В первую ночь в отсеке Манника не плакала и не жаловалась. Просто лежала на жесткой койке тихая и невыносимо одинокая на чужом корабле, в чужом мире, в чужой жизни, которой не просила. В отсеке было холодно, и она с трудом заснула, свернувшись калачиком. Имущества рабыням не полагалось, даже одеяла, чтобы укрыться. Асмадей стоял у двери, опираясь плечом о косяк. Не входил. Просто смотрел. Ему не верилось, что Манника — человеческое существо. Такой покорной и тихой она была.             Ничего не просила и не возражала. Словно кто-то вырезал её волю — искусно, с хирургической точностью. «Дар подавлен», — повторил он строки из письма. И не только дар… Асмадей встречал сотни рабынь. Разных. Искалеченных жизнью на корабле и своими хозяевами попадалось много, но не все они были такими, как Манника.       Хозяин. Слово всплыло в мыслях. Мерзкое, отвратительное слово. Теперь он хозяин этой девушки. Сжав челюсти до боли, Асмадей отвернулся и пошел к себе. Каюта была пуста. Как всегда. Тускло светились ночные лампы на потолке. Холодный воздух пропитался запахом металла. Асмадей достал из тайника небольшую лакированную шкатулку. Внутри, на бархатной подложке, лежала короткая черная трубка и маленький стеклянный флакон с серебристой пылью. «Никотиниан», так его называли алхимики космических городов. Средство, чтобы забыться. Асмадей насыпал щепотку пыли в чашу трубки, поднес к губам и зажег. Он глубоко затянулся, задержал дыхание до тех пор, пока легкие не начало жечь.       Комната поплыла. Стены изогнулись. Тени в углах каюты зашевелились, начали густеть, сплетаясь в единое темное пятно. Оно росло, вытягивалось, обретая форму женской фигуры.       Мать всегда приходила такой — усталой, с нежной улыбкой и непослушной прядкой волос, спадающих на глаза.       — Аси, — прозвучал тихий голос. — Бедный мой мальчик… Мать опустилась на колени перед его креслом. Асмадей молчал, не в силах вымолвить ни слова. Слеза скатилась по щеке.       — Тише, тише, — призрачные пальцы коснулись мокрой кожи. Прикосновение прохладное и нежное. — Я знаю, что тебе больно. Но посмотри, что ты делаешь… — Она подалась вперед и коснулась губами его лба. Поцелуй был невесомым, как дуновение ветра, но оставил после себя волну тепла, которая прошла по всему телу. — Тот, кто сломал эту девочку, погиб. Теперь её жизнь в твоих руках, и какой она будет зависит только от тебя. Аси, помнишь я просила тебя всегда оставаться человеком. Глаза матери наполнились мольбой.       — Посмотри на эту девушку и увидь только одно, самое простое: она живая! И ей холодно.       Призрачные пальцы легко коснулись его руки.       — Согрей её, Аси, — прошептала мать, начиная таять в серебристом дыму. Она улыбнулась на прощание той самой улыбкой, что снилась Асмадею по ночам. — И, может быть, тогда ты согреешься сам. Не дай им победить, сын…       Дым рассеялся, забрав с собой образ. Асмадей неподвижно сидел еще несколько минут. Потом медленно поднялся с кресла. Взял одеяло — серое, колючее, но теплое. Когда вернулся, Манника не шевельнулась. Дышала едва слышно. Он не хотел смотреть на неё — и всё же смотрел. Минуту. Другую. Просто стоял. Потом укрыл её одеялом. Осторожно, чтобы не напугать.       Манника открыла глаза. Во взгляде скользнуло удивление — она не ожидала, что среди холодных стен и тьмы космоса кто-то проявит к ней хоть каплю внимания.       — Спасибо, — тихо сказала она. Это были первые слова, которые он услышал от Манники.       Асмадей вернулся в свою каюту и замер посреди комнаты.       «Проклятая женщина», — мысль была горькой. Он сжал кулаки. Даже мертвая, даже будучи горсткой праха мать находила способ дотянуться до него. Она всегда была такой. С простыми истинами, которые не имели никакого смысла в холодной пустоте космоса, где выживание — синоним жестокости. В её мире такой жест был единственно верным решением. В его мире непростительной ошибкой. Слабостью, которую рано или поздно используют против тебя. «Упрямая, добрая женщина», — прошептал Асмадей в пустоту своей каюты.       Так Манника и осталась. Бывшая «единица» офицера Марта́ха стала имуществом Асмадея. Ни пленница, ни трофей, а та, кого нельзя было просто отправить обратно. Потому что отправлять её было некуда. Миры, из которых забирали таких, как Манника, имели скверную привычку переставать существовать.       Первое время Асмадей просто терпел ее присутствие. Он не знал, что с ней делать. Не понимал, зачем ему нужна эта странная и молчаливая девушка. Манника часами сидела у иллюминатора, наблюдая, как корабль стремительно мчится сквозь темноту космоса, или забивалась в самый темный угол и перебирала пальцами шнурок с зеленым камнем. Асмадей не трогал Маннику и старался не обращать на нее внимания, но ничего не получалось. Он знал, что она почти не ест, знал, что вздрагивает при каждом шорохе, но ничего не спрашивал. Манника же ничего не рассказывала.       Однажды Асмадей поймал себя на том, что в очередной раз пристально наблюдает за ней. Манника сидела на своей койке и что-то шептала. Вместо того, чтобы как обычно отвернуться, Асмадей прислушался. Он ожидал услышать молитву или проклятие, но в этом тихом бормотании не было ни того, ни другого.       — Дождь… — донеслось до него. — Капли тяжелые и прохладные... Город притих… Листья деревьев, умытые и блестящие, пахнут свежестью... Мокрая кора… Запах горьковатый, насыщенный… Липа цветёт. Аромат медовый, приторный… Часть сознания Асмадея, холодная и циничная, хотела посмеяться. Это был бред сломленной рабыни, не более. Но другая его часть, заинтересовалась.       — Небо на востоке уже светлеет. Полоска у горизонта сначала лиловая, холодная, а теперь теплеет, становится персиковой, потом золотой... Ветер с моря. Солёный. Остаётся на губах…       Тихий голос действовал гипнотически. Он вел Асмадея за собой по тропам памяти Манники, и Асмадей покорно пошел, увлеченный колыбельной о мире, которого он никогда не знал.       Образы были знакомыми. Асмадей уже слышал нечто подобное. Пленница, рассказывающая о своем доме... Асмадей смотрел на Маннику, и в ее изможденном лице, в глазах, смотревших на то, чего нет, он видел другую женщину. Слышал, как она оплакивает такой же безвозвратно погибший мир, и видел не Землю, а Кхон, планету Милены Саахас — своей матери.       Асмадей не знал ее. Мать ушла, подарив ему жизнь и оставив единственное наследство — воспоминания о Кхоне. Еще до рождения, когда Асмадей был лишь частью этой женщины, сквозь окружающую темноту к нему проникали тепло ее рук и тихий голос. Мать не рассказывала о войнах и гибели. Она дарила ему свой дом, живой и прекрасный, и этот утраченный мир стал самой сокровенной частью души Асмадея. Он всегда воспринимал это как чудо — магию, сотворенную матерью из любви и отчаяния.       Манника говорила долго. А потом среди слов он расслышал имена. Манника повторяла их по кругу, медленно и упрямо, словно пыталась удержать в памяти то, что уже не вернуть, заново создавая свой погибший мир из фраз.       — Зачем ты повторяешь эти слова? — Голос прозвучал хрипло, будто Асмадей не говорил целую вечность.       Взгляд Манники, блуждавший где-то далеко, сфокусировался на нем. Тихий шепот оборвался на полуслове. Она застыла, и хрупкий мир ее иллюзий рассыпался в прах. Глаза расширились от испуга. Она вжала голову в плечи и инстинктивно закрыла лицо руками, выставив локти вперед, как щит.       — Почему ты боишься? Прежний господин наказывал тебя за это?       Манника кивнула и покорно опустила голову. Она ждала, что Асмадей ударит ее. Бедная девочка. Со смертью Илара для Манники ничего не изменилось. Асмадей лишь стал новым воплощением чудовища, лишившего ее дома. Верным слугой системы, которая жестоко карает за любую провинность. Да, так устроен этот суровый мир. Хозяин владеет рабыней, а она безропотно терпит издевательства. Сослуживцы Асмадея утверждали, что это благо и такова воля великого темного Нор-Талена. Асмадей же ненавидел и это «благо», и кровожадного бога, которому обязан был служить.       — Значит, Илар бил тебя… А ты все равно продолжала? Каждый раз, зная, что будет потом?       — Да, — выдохнула она, и это «да» было похоже на стон.       — Но почему?       Манника медленно убрала руки от лица. Она долго молчала, так долго, что Асмадей подумал, что ответа не будет.       — Потому что я забываю. И это страшнее любых побоев. Асмадея обдало холодом ее отчаяния.       — Время, — продолжила она, глядя на свои руки, — оно стирает всё. Голоса, запахи, лица тех, кого я любила. Скоро не останется ничего. Совсем.       Асмадей смотрел на ее поникшие плечи, и ему почему-то захотелось, чтобы безнадежный ритуал имел хоть какой-то смысл.       — И… это помогает? — спросил он.       — Иногда... да, — ответила Манника. — Это похоже на тропу. Когда я только… оказалась здесь, тропа домой была широкой и ясной. Я могла легко по ней вернуться на Землю. Закрыть глаза и пройти по улицам родного города, заглянуть в окна, — ее голос был печальным. — Но постепенно тропа зарастает. Теперь, чтобы пройти по ней, мне приходится продираться сквозь колючие заросли. Каждый шаг причиняет боль. А иногда я и вовсе захожу в тупик.       Она снова опустила взгляд.       — Однажды я просто не найду дорогу назад. Тропа исчезнет, и я останусь здесь навсегда.       Воспоминание… Оно было таким живым. Асмадей глубоко погрузился в прошлое и не заметил, как Манника, словно эхо, повторила слова, сказанные ему тогда.       — …Я не останусь здесь навсегда.       — Что ты сказала? — переспросил Асмадей, и его голос дрогнул.       — Я хочу спуститься туда, — Манника кивнула в сторону иллюминатора, где за пеленой дождя мигал редкими огнями Эридан. — Пожалуйста, отпусти меня. Оставь на Талеоне.       — Что? Нет… Манни, нет, — он подошёл к ней и опустился на колени. — Ты не понимаешь, что говоришь. Ты не можешь этого хотеть. Завтра Талеона не станет. Ты погибнешь, Манни.       — Я знаю, что будет, Асмадей, — спокойно ответила она. — И я этого хочу.