Падальщик

Глава 2. Манника

Случалось — вихорь бушевал

И содрогалася скала;

И с жадностью душа ждала,

Что рухнет и задавит нас;

Свободой был бы смертный час.

Джордж Гордон Байрон

      Проклятый колокол прозвонил, оборвав наш разговор. Один удар — и мой почти обретенный конец рассыпался в прах. Свобода ускользнула, и вот я опять на коленях. Я молюсь. Нет, не своим богам, а Нор-Талену. Кому же еще? Этот демон упивается нашим унижением. Знает ли он, что каждый раз, склоняя голову, я мысленно желаю ему сдохнуть в агонии? Слышит ли он мои мысли за хором рабских голосов? И если да, то почему не покарал до сих пор? Или мое наказание — вечно блуждать во мраке этого железного левиафана, где собственная совесть жалит больнее любого кнута.       Слова молитвы мне ненавистны. Как можно просить о насыщении и процветании для вампира? Как можно молиться о победе его слуг, на руках которых кровь миров? Это неправильно. Эти твари уничтожили мою планету, сожгли всё, что я любила, а я… Я покорно повторяю вместе со всеми: «Да будет воля твоя». Я содрогаюсь, выдавливая из себя заученные строки. После этих слов мне хочется вырвать собственный язык, но я покорно вторю толпе: «Да станет хаос порядком, живое неживым, а сложное простым».       Я — Манника Сёррен, и на моей спине горит огнем рабское клеймо… Я из «перевоспитанных». Из тех, кто сломался, чтобы выжить.       Как я до такого дошла? «Меня принуждали, били, ломали…» — услужливо подсовывает оправдания внутренний голос. Ложь. Всё это ложь. Миллиарды умерли, не сломавшись, а я живу и ношу клеймо темного бога как доказательство того, что у всего есть цена. И моя цена оказалась ничтожно мала — всего лишь право на жалкое, бессловесное существование. От этой грязи не отмыться. Трусость не искупить. Я выжила, да. Но та Манника, которую все знали, умерла в тот день, когда впервые покорно опустила глаза. А все эти слова — «принуждали», «хотела жить» — это просто попытка оправдаться перед единственным судьей, которого я боюсь, — перед памятью о тех, кого больше нет. Да и памяти почти нет. Ничего не осталось, кроме страха.       «Да приумножатся силы твои…» — шепчу я.       Снова удар. Кто вообще придумал назвать эту какофонию колоколом? Ничего общего с чистым, летящим звоном земных колоколов. Звук просто омерзительный. Скрежет, переходящий в писк. Руки рефлекторно дергаются закрыть уши, но я застываю. Нельзя. За это наказывают.       Такие сборы — редкость и всегда предвещают беду. Зачем нас созвали в час их триумфа? Талеон пал. Самое время сделать с ним то же, что и с Землей. Но слуги Нор-Талена медлят. Почему?       «Почему?..» — бормочу я, ощущая, как глубоко внутри загорается робкая искра надежды. Но на этом корабле ей не место. Не стоит терзать себя пустыми мечтами. Ожидание чуда, которое никогда не случится, ранит слишком глубоко.       Зал собраний разделен надвое полосой света. По одну сторону — мы, рабыни. Сотни согнутых спин и опущенных голов. По другую — наши хозяева. Офицеры в черных мундирах напоминают статуи из обсидиана. Между нами — пустое пространство, которое во время ритуала нельзя пересечь, не лишившись головы.       Я осматриваюсь. Взгляд скользит по ближайшим рядам склоненных фигур. Здесь только изможденные женщины в серых робах. В первых же рядах — любимицы высших чинов. Их тела лоснятся от дорогих масел, но этот блеск лишь подчеркивает багровые синяки.       Я ищу своих. Ищу хоть кого-то с Земли. Но вокруг лишь чужаки с других планет. Я по-прежнему одна… Я так давно одна…       Чудовищная тень накрывает город за иллюминатором. Гигантский корабль, по сравнению с которым наш кажется песчинкой, медленно заслоняет Эридан. Он ужасен. Он пожирает свет, как чёрная дыра. Даже лампы в зале собраний будто тускнеют от его близости.       Резкий толчок. Раздается металлический скрежет — это сработали гравитационные захваты стыковочного модуля. Звук обрывается так же внезапно, как и начался, и наступает тишина. Мертвая, пугающая тишина. Мы замираем, боясь привлечь внимание офицеров.       Внезапно тени в углах оживают. Тьма, которая секунду назад была просто сумраком, медленно расползается. Лампы мигают, а языки теней текут по полу. Они приближаются, а затем жадно обвивают тела рабынь. Извиваясь, они проникают прямо под кожу. Мы все уже переживали подобное и знаем, кто тянется к своим слугам. Никто не кричит, хотя зал пропитан страхом. Никто не двигается, хотя хочется сбежать. Я чувствую Его. Он здесь. Бог смотрит на нас.       Со звуком третьего колокола в зал собраний вплывает нечто, наполненное силой Нор-Талена. При его появлении воздух в зале сгущается. Становится трудно дышать. От фигуры веет сладковатой гнилью.       — Пророк... — благоговейный шепот проносится по рядам офицеров.       Я смотрю на свои руки. Под кожей, как змеи, извиваются черные тени. Меня сковывает ледяной ужас, и память безжалостно швыряет назад в прошлое, в комнату с рунами. В тот день, когда тьма ожила так же, как и сейчас. Я снова чувствую холод алтаря и жар чужого, смрадного дыхания на лице. Грубые руки первого хозяина… Его губы шевелятся, произнося непонятные слова, но я смотрю не на них, а на его плечи. На черную вязь татуировки. Узор движется, пульсируя багровым светом. Я готовилась к боли. Я готовилась к смерти. Но я не была готова к этому.       Хозяин — проводник. Живой мост. В момент соединения он распахивает врата в настоящий ад. Из своего слуги Нор-Тален перетекает в меня. Могущественный и абсолютно чуждый человеческой природе. Тело мгновенно реагирует спазмом, пытаясь отторгнуть мертвую материю. Внутри всё сжимается, но тьма игнорирует сопротивление плоти. Меня выгибает дугой. Сердце сбивается с ритма. Вены под кожей вздуваются и чернеют. Я чувствую, как тьма просачивается в легкие, лишая возможности вдохнуть, как она оплетает сердце черной паутиной. Бог по-хозяйски занимает мое тело. Отныне я его. Навечно.       Реальность возвращается тошнотворным спазмом. Я делаю судорожный вдох и впиваюсь ногтями в запястья. Мне хочется содрать кожу, под которой кишит тьма. Хочется избавиться от этой грязи, выскрести остатки чужой воли. Я трясу руками. В такой важный момент это недопустимо, но я в ужасе, и мне все равно. Одним наказанием больше, одним меньше — какая разница? Я пытаюсь стряхнуть паутину теней под кожей, но тьма сидит глубоко внутри. От нее не так просто избавиться.       Меня трясет. Взгляд мечется по рядам черных мундиров, пока не находит его. Асмадей стоит чуть в стороне от остальных и смотрит на меня. В его голубых глазах нет ни жалости, ни обещания спасения. Взгляд тяжелый, прямой, не терпящий возражений. Он пригвоздил меня к месту.       — Прекрати! — безмолвно кричат его глаза. — Просто терпи, — читаю я в жесткой складке губ.       Этот приказ действует как пощечина и останавливает истерику. Не сразу, через силу я подчиняюсь. Дрожащие руки медленно опускаются вдоль тела. Дыхание, только что рваное и хриплое, выравнивается. Я выпрямляю спину. Тени все еще здесь, Пророк все еще источает смрад, паника по-прежнему сжимает горло ледяной рукой. Но я — рабыня, а рабам положено терпеть.       Фигура в черном балахоне медленно пересекает полосу света, разделяющую зал. Пророк не идет — он скользит над полом. Тяжелый подол балахона скрывает ноги, и от этого возникает жуткое ощущение, будто под тканью вовсе нет тела. Лишь сгусток тьмы, который принял человеческие очертания.       За ним, чеканя шаг в мертвой тишине, шествует свита. Дюжина фигур в черных одеждах. Их лица неподвижны, как маски. В глазах нет ни гнева, ни злобы — лишь скука.       Я знаю, кто это. Я видела подобных существ на Земле. Именно они когда-то запечатали мою силу. Это не просто офицеры — это элита армии Нор-Талена. Телепаты. Их оружие темный дар, подавляющий волю. Одним взглядом они могут свести с ума, а взмахом руки — подчинить целые легионы. Они создают иллюзии. Для каждого свою. Например, возвращают умерших. Близкие стоят перед тобой живые, теплые, протягивают руки — и просят сделать всего одну вещь: открыть шлюз, отключить щит, опустить оружие или следовать за ними. Ты подчиняешься не приказу захватчиков, а выполняешь просьбу родных. Телепаты способны погрузить человека в бесконечный кошмар. Пять минут реальности могут превратиться в годы изощренных пыток в видении. Но их истинное мастерство — воздействие на память. Они не просто стирают воспоминания. Они их заменяют.       Я невольно кошусь на Асмадея. Рядом с этими монстрами дар моего хозяина кажется лишь бледной тенью. Да, он тоже читает мысли, тоже внушает страх, но я чувствую разницу. Его тьма иная. Она слабее, и, может быть, поэтому ощущается... теплой. В ней есть что-то живое. Искалеченное, сломленное, но пугающе родное. Мой спящий дар отзывается на его присутствие не животным ужасом, а странной, тоскливой вибрацией. Словно мы — осколки одного целого. Я чувствую в Асмадее то, что чуждо этому мертвому кораблю. Чувствую отголосок силы, которая была и у меня до плена. Чувствую наследие моего мертвого мира. Но живая искра пугает. Она превращает Асмадея в человека, которого я могу понять, а поняв — начать жалеть.