Архив 9 «А»

Зима 2001. Утро. Тэкджу проснулся первым. Свет уже сочился сквозь шторы, серо-голубой, похожий на сырой снег за окном. В комнате было холодно. Он лежал тихо, не двигаясь, дыша едва слышно — почти как животное, чтобы не потревожить покой. Он приподнялся на локтях и сел на ватном матрасе, осматриваясь. Женя спал рядом. Чуть отвернувшись, скрюченный, почти уткнувшись в край ватного матраса. Свитер Тэкджу, который был мелким для него задрался на спине и запястья остались открыты. Тэкджу моргнул, глядя на запястья Жени. На бледной коже — полосы. Одни — старые, затянувшиеся, как выцветшие следы на песке. Другие — тонкие, красноватые, почти свежие. Ни одного неестественного движения, ни грубого шрама — только аккуратные, повторяющиеся линии, словно кто-то проводил по коже лезвием, как по тетради. Тэкджу замер. Он почувствовал, как что-то под кожей уходит вниз. Как дыхание становится тише. Как будто кто-то ударил — не в грудь, а куда-то глубже. В детство, в позвоночник, по воспоминанию о том, как больно быть одному. Он не сказал ничего. Просто отвёл взгляд. Запомнил. ⸻ На кухне пахло гречкой и остатками остывшего супа. Мать уезжала — у неё была смена. Она поцеловала сына в макушку, кивнула Жене с доброй улыбкой и словно между делом, бросила ему: — Ты можешь остаться сколько хочешь. Здесь тепло. Здесь тебя никто не тронет. Женя не знал, что сказать. Он кивнул, робко и когда дверь за ней закрылась, на секунду стало так тихо, что слышно было, как капает с подоконника растаявший иней. Тэкджу стоял у раковины, чища свою тарелку и вилку. — Я видел, — тихо сказал он. Женя поднял голову на него. В его глазах мелькнула тень. — О чем ты? — На твоих руках. Он не говорил «порезы». Не спрашивал напрямую. Просто — “я видел”. Словно дверь приоткрыта, но не распахнута. Женя сжался. Его пальцы дрожали над чашкой. — Я… это давно. Пауза. Затем — ещё тише: — Иногда — когда я не могу… внутри… я просто не знаю, как по-другому. Это помогает. Он не смотрел на Тэкджу. Просто жевал губу. Неуверенно. Как будто стыдился самого факта, что живёт. Тэкджу не подошёл. Не обнял. Не сказал, что «всё будет хорошо» — потому что это была ложь. Он просто ответил: — Я буду рядом. Этого было достаточно. ⸻ Новый год подкрался тихо. Снег не ложился — ветер гонял снег и лёд по подворотням. Вечером мать Тэкджу пришла с двумя пакетами продуктов — пахло мандаринами, луком и хлебом. Женя помогал нарезать салаты. У него ещё болела губа, но он не жаловался. Они вымыли полы, переставили стулья, повесили старые китайские фонарики, оставшиеся с прошлых лет. Мать принесла маленькую ёлочку — пластиковую, с облезшими ветками. Женя украсил её шишками и конфетами. Они поставили ее рядом с елкой среднего размера на тумбу.  Вечером они сели за стол. Было скромно. Салат, лапша, два ломтика мяса, оливье, цезарь, сок…Зато тепло и свет лампы казался каким-то золотым. — Женя, — сказала вдруг мама Тэкджу, — ты очень воспитанный и красивый мальчик. У тебя внешность, как у милого ангела и глаза честные у тебя. Редкость Женя чуть не подавился. Он закашлялся, прикрыл рот рукой, а потом посмотрел на неё — и вдруг покраснел. По-настоящему. До ушей. Его губы скривились в неловкой, но тёплой, очень живой улыбке. — Спасибо, — пробормотал он, будто от такого комплимента мог расплавиться. А Тэкджу смотрел на него и вдруг понял: он не знает, когда в последний раз видел Женю таким. Настоящим. И очень страшно было за то, что всё это слишком хрупко. Словно стеклянная игрушка, повешенная на кривую ветку.