И взойдет закат солнца

***

Спокойные приливы и отливы волн отражали под каменными скалами переливающиеся блики от водоворотом кружащегося светила, являющегося эпицентром ничтожно маленькой вселенной. С течением времени яркий центр, распавшись на сотни звездных песчинок, витал над непотревоженной водной гладью, чтобы вновь и вновь собираться обратно и циклично повторять свои рождение и смерть. Вихрь сотворения — место, где по воле взора титанов восставали из пепла ужасов испытания новые полубоги как символ спокойного мира, сегодня принял в свое пристанище своего последнего златиуса — нет, принял того, кто шел к последнему с твердой верой в то, что безжалостная судьба планеты не коснется того единственного, кто без чьего-либо ведома всегда в самом конце оставался один. И пускай язык народа наследного принца никогда не знал слова «вера», это не мешало купающемуся в крови чужих и своих мужчине с гулко стучащим сердцем идти вперед. Застывший закат и не начавшийся рассвет алого неба Амфореуса до сих пор слепил зрение, словно со светлых прядей волос никак не переставала стекать расплавленная жидкость бурого цвета, когда-то текущая в жилах как врагов, так и самых близких соратников. Пальцы все равно бессознательно касались закрытых век и лба в попытке вернуть чистый взор и зрение, несмотря на то, что когти на перчатках могли истерзать кожу. Но было ли бессмертному дело до состояния своего тела, чья оболочка рано или поздно вернется в первозданном виде с душой прямиком из царства мертвых? Мог ли принца волновать он сам, когда волновало его? Шаги Мидея эхом отдавались по всей каменной платформе Вихря. Голоса титанов ранее часто можно было услышать эхом отраженные от уходящих ввысь скал, пусть они и не были понятны в своем бесконечном шепоте, однако сейчас мужчина был вынужден осознавать только звук своих тяжелых доспехов да затрудненное дыхание. Мидей клянется, что перед нехваткой воздуха позорно он пал только по причине того, что на его пути встала огромная волна врагов и совсем не вовремя — справиться с ней, конечно же, не составило труда, но на них у него действительно не было времени, поэтому мужчина немного… поторопился. К сожалению, даже в мыслях Мидей не мог себе признаться в причине своей спешки, ведь воинам павшего Кремноса неведомо о таких чувствах. Особенно о таких. Второй после Кастории ушла Аглая — будучи спасенной той, кто несла только смерть, но до последнего хотела нести жизнь, она пропустила самый точный удар стрелой от Охотницы ярости, укрыв уже остывающее тело девушки своей спиной. От Трибби осталась только маленькая неживая кукла, которая затерялась среди поля павших воинов, словно ее никогда и не существовало — Мидей не мог забыть, насколько часто ее ученик со знаменем солнца незаметно тер мокрые щеки, переворачивая вместе с ним тела мертвых в ее нескончаемых поисках. Цифер не справилась со своим самым главным врагом, и когда принц нашел ее, уже было поздно. Гиацинтия ушла, как и подобает целителю, вместе со своими пациентами, когда, изо всех последних сил сдерживая барьер над раненными людьми, на всех них внезапно обрушилась каменная плита, похоронившая всех в одной могиле. Но Мидей не смел лить ни по кому из ушедших слезы, ведь они означали признание, принятие. И боль. Эмоции, касавшиеся тех, кто невольно стал близкими, следовало спрятать внутри себя, чтобы они не посмели поглотить заживо непоколебимую душу — и все же по какой-то причине каждый раз принц ощущал, что отрицаемые его народом чувства все сильнее тянут его в свою неотвратимо глубокую бездну. Как чувства плохие, так и хорошие. Ха, да как будто воин позволит убить себя какой-то глупой сентиментальности! Мидеймос был полностью уверен в своей силе. Это он, тот самый откликающийся на зов всех беззащитных герой, полыхал своей искренностью и чистотой помыслом, даже когда изо всех сил по-идиотски улыбался, будучи уткнувшимся в пол из-за очередного проигрыша за выдержку в горячей ванне. Это только тот человек проигрывал бы сотни раз только ради того, чтобы извечный победитель, постояв над его бренным телом, вдруг однажды позволил появиться в уголках своих губ никому, кроме него, неведомой улыбке. Смотрящим со стороны все еще было неизвестно, как абсолютно два разных во всей своей сути мужчины столько времени проводили в компании друг друга, даже если большая часть их времени была занята соревнованиями в том или ином деле. Жаль, что теперь никто в этой умирающей планете не найдет в себе силы, чтобы спросить о чувствах, которые они так и не осознали, несмотря на все взгляды и слова по отношению друг к другу. Или, может быть, не понял только один? Взгляд янтарных глаз впился в издалека показавшуюся широкую спину единственного стоявшего возле чаши приливов человека, пытаясь разглядеть в чуть помутневших от капающей с волос крови глазах знакомые оттенки бело-синего. Такие до боли знакомые и яркие — ярче самого светила над головой, под которым все продолжали биться приливы и отливы. Он стоял, утопая стопами в воде, и смотрел куда-то ввысь, молча созерцая кружащиеся частицы возле созвездий титанов. Тишина, павшая на его плечи, глушила слух своей тяжестью, как бы переживший столетия и века бог, уставший от нескончаемого течения времени, нашел свое последнее пристанище, где мог наконец спокойно дождаться конца всего — в том числе конца самого себя. Уверенные шаги Мидеймоса на мгновение сбились, а дыхание снова подвело его, когда ему почудилось, что светлый сменился на темный. Когда знакомая спина оказалась чужой — оказалась принадлежащей тому самому, причинившему столько страданий златиусам и обычным людям. Ведь там, у чаши, стоял не тот, к кому Мидей так преданно спешил, а чудовище, которое причинило боль уже ему. — Ты! Мидей нападает с разбега, целясь точно в шею. Черный плащ Пламенного Похитителя даже не колышется, когда тот вовремя уворачивается и моментально нападает в ответ с помощью своего изломанного меча. Только вода под их ногами, потревоженная резкими движениями, поднявшись, окропила ткань одежд, разрушая мир и тишину единственного безопасного места на всем Амфореусе. А вместе с этим рушился мир самого Мидея, когда взгляд искал лишенное маски лицо, но находил лишь костяные выступы с темной прорезью. Он обещал, что будет здесь. Он обещал дождаться. Спаситель всегда сдерживает свое обещание. Так где же… — Где он? — рычит Мидей, посылая огромную волну алых кристаллов под ноги мечника, который с легкостью ломает их на осколки, из-за остроты которых ему приходится укрыться, отлетая подальше и выставив перед лицом сложенную боком руку. В этот миг он не ожидает услышать, как из-под чужой маски доносится ответный едва слышный вопрос: — Он? — такой пустой и вместе с тем вспыхнувший искрой жизни, появление голоса является неожиданностью, из-за которой принц едва не пропускает удар. Пламенный Похититель практически никогда не говорит. Мидей знает об этом из слов малочисленных выживших после его появления, но больше всего о нем мужчина знает благодаря тому, кому монстр причинил больше всего боли — Спаситель с ненавистью в глазах делился об этом как чем-то сокровенным, и клятва мести никогда не утихала на их дне, а наоборот возгоралась с новой и новой силой все ярче с каждым годом поисков. До такой степени, чтобы было возможно спалить пламенем дотла. Покуда не настанет рассвет. Но сейчас не это удивляет Мидея. Совсем нет. Никакого воина в пылу битвы не смеют волновать вещи, имеющие начало из его сердца. Никакого бойца не имеют право тревожить какие-либо препятствия на пути к его победе, которая стоила всем и всему слишком многого. Однако вышло так, что в наследном принце павшего государства, чьи мысли в этот миг были сосредоточены только на одном человеке, впервые за миллионы циклов что-то изменилось. Возможно, именно в этом зацикленном Амфореусе отношения двух мужчин были особенно крепки, что помогло Мидеймосу открыть глаза на то, что ранее под пеленой гнева он не замечал. Или замечал слишком поздно. — Кого ты ищешь, принц? — казалось, в говорившем можно расслышать искреннее любопытство и удивление. Но больше всего в голосе улавливается затаенной, глухой тьмы, уставшей и вместе с тем убежденной в своей правоте — множество раз поглощающая ради лучшего конца самое ей дорогое, она вновь пробудилась, чтобы свершить одно и то же. Но цикл принес изменения не только в том, кто понятия не имел об их существовании. Сам палач судеб повременил с концом с надеждой на новое начало, замялся в своем извечном решении закончить все безболезненно одним ударом, прислушался и вдруг вгляделся. В него. Пылающее ледяным пламенем сердце внезапно пронзило острием воспоминаний — тех, самых первых и драгоценных, которые практически уничтожило время и первостепенная цель, ради достижения которой сердце отринуло все те чувства, бережно хранимые в уголках памяти. Прошлый цикл закончился тем, что застывшая маска утопающего в золотой крови мужчины молча смотрела в безжизненные глаза лежавшего под ногами человека, до которого даже в посмертии не донеся исступленный шепот, полный сожалений и горя — тот, кто когда-то звался Спасителем, не нашел в себе смелости и воли произнести их в лицо живого. Да и имел ли он право услышать прощение от того, перед кем извинялся бесчисленное количество раз с надеждой на то, что этот конец — последний? Что после — только рассвет? Вместе с новым рассветом к нему должно вернуться старое пламя наконец выпущенных на волю чувств, потому что тот Мидеймос — единственный реальный Мидеймос Фаенона, который любой ценой после найдет именно его. Никого другого — никакой иной подделки из тех двадцати трех миллионов триста девяносто девять тысяч копий принца. Лишь одного единственного, кто остался жив в его памяти — Спасителю просто надо найти способ возродить его, только и всего. Он разорвет время и пространство, разыщет Танатоса, соберет по крупицам кости Мидея в человеческий скелет, чтобы слепить заново его тело и поместить в него душу. Ничего страшного, если придется сразиться с титаном и подождать возращения души. Фаенон может сражаться веками и ждать тысячелетиями. Тогда, когда все получится, и собственный цикл Фаенона наконец найдет свой конец. Найдет своего. И тут вдруг внезапно этот цикл начался с нечто необычного. Поистине неожиданного. Чужой на миг показался своим. Но этот Мидей ведь никогда не умирал на его глазах. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я, — сквозь зубы выдавливает Мидей, глуша в голове поистине ужасающие мысли. Они обмениваются несколькими ударами, не находящими необходимую цель, и Мидей, пытаясь нанести очередной, вдруг понимает, что их силы равны не просто так. Не просто так Пламенный Похититель ударяет мечом в правый бок, в то время как мужчина успешно отражает удар и наносит собственный в чужой левый, который так же спокойно — привычно — блокируют. Оба из них предугадывали действия другого, будто они не единожды и даже не несколько раз вступали в битву друг с другом. Как в дружеский спарринг, так и в сражение не на жизнь, а на смерть. И это понимание как никогда ужасает того, в чьей крови никогда не было место страху. «Люди Кастум Кремноса ничего и никого не боятся, — как извечная истина, как из поколение в поколение передающаяся через кровь правда, которой следовали как простой люд, так и благородная чета правящей семьи». А если выходит так, что единственный наследный принц чувствует страх за кого-то? Это тоже — неправильно и недопустимо? — Ты все еще ищешь его, Мидеймос? — склонив голову вбок, спрашивает голос. Даже будучи искаженным маской, в нем все равно угадываются такие знакомые нотки, — все в нем такое до боли знакомое — что Мидей больше не может сдерживаться. — Заткнись! «Ты все еще не видишь меня?». Вложив все силы в один удар, мужчина с ревом льва быстро набрасывается на стоящего, и тот, словно намеренно позволяя свершить задуманное, смиренно дает возможность обрушить всю силу на себя. Мидей целится точно в лицо и попадает в цель. Пламенный Похититель вмиг оказывается на спине, когда на нем в то же мгновение оказывается мужчина, оседлая бедра и с силой припечатывая к земле — сразу же раздается несколько звуков треска как от каменного пола под расплатившейся фигурой мечника, так и со стороны пошедшей трещинами маски, которая, не выдержав удара, начала раскалываться и оголять кожу. Где-то там, может быть совсем рядом, падает по воле хозяина и меч, купающийся в золотой крови. Рука в перчатке без промедления резко и окончательно срывает маску с чужого лица, отбрасывая в сторону с прозвучавшим всплеском воды. И время на миг замирает для обоих, зациклившись в одну секунду вместо растянувшихся для одного годов. Янтарные глаза наконец находят тот самый знакомый отблеск в истинной личине человека под ним. Мидей теряет дыхание и падает назад на чужие бедра, не в силах оторвать потрясенного взгляда. Те же незаменимые черты лица. Те белоснежные волосы. Те же, казалось бы, глаза, но эти — без бликов жизни, уставшие и пустые в своей замершей смерти. А еще там, под одним из них, Мидей увидел, как живая кожа разошлась будто на маске тонкой трещиной, являя под ней золотистую суть никогда не заживающей раны. — Твоя реакция, Мидей, — говорит лежащий Фаенон, снизу вверх пристально смотря на сидящего на нем, поглощая бездной глаз окровавленные изгибы плеч и талии, витиеватость алых следов на обнаженной коже и живой жар сильного тела. Подмечая что-то чужое и видя свое, он сам не замечает, как позволяет проявиться воспоминаниям, — вызывает у меня ностальгию. Сражение. Ты, заставивший пасть меня к своим ногам после моего позорного проигрыша. Как в старые добрые времена, верно? Пламенный… Нет, Фаенон широко и ребячески улыбается, но улыбка эта так и не доходит до его тусклых голубых глаз, которые все продолжают затягивает его в свое дно. — Этого не может быть, — с трудом выговаривает Мидей, перед лицом которого пролетело бесчисленное количество картинок, каждая из которых опровергала его слова. Потому что так вышло, что это не могло быть никаким помутнением сознания и ловушкой врага, решившего воспользоваться тем единственным дорогим, что у последнего златиуса еще осталось. — И все же ты прав, — улыбка вмиг спадает с лица мужчины, словно ее и не было. Одна из когтистых рук ложится на бедро продолжавшего сидеть на нем и, намеренно сжав, поднимается выше, чтобы лечь на участок прикрытого тканью бока, как бы заново познавая то, чего ранее касалась только в самых смелых и далеких мечтах, — Мы не соревнуемся. А я позволил тебе выиграть только потому, что захотел. Как сладка победа, как горько поражение… Только заметив на себе прикосновение, Мидеймос приходит в себя и скалится, сбрасывая с себя чужую руку и еще сильнее налегая в ответ на тело, будто желая не оставить даже мокрого места — сила златиуса всегда была велика, так что пол под ними еще сильнее пошел трещинами, однако он забыл, что и тот, кто был под ним, обладал не меньшей силой, а с огромным опытом даже большей. — Ты не можешь быть Спасителем, — заявляет мужчина, несмотря на то, что сердце говорит о другом и само тело предает его, когда реагирует на другого так, как реагировало только на своего. Поэтому, пытаясь прийти в себя привычным способом, выражающим насилие, он, не отрываясь от чужих ног, опускается корпусом ниже и резко хватает за горло посмевшего изображать его монстра. Мидей хочет уничтожить эту тварь. Он хочет убить ее за то, что она что-то пошатнула в нем, пробудила внутри страх и истерзала саму суть. Он хочет перестать находить в ней Фаенона. Мужчина, не показав ни капли боли, даже когда хватка на его горле усилилась, лишь продолжал слегка завороженно смотреть на то, как наливались яростью янтарные глаза и как перекатывались мышцы под кожей исписанных красным рук. Действительно. Все было практически как тогда, в самых сокровенных желаниях и снах. Прижавшиеся друг к другу тела — пока что не обнаженные и не покрытые жаркой испариной пота скользящей друг об друга кожи. Оседлавшие его сильные бедра — сейчас не двигающиеся на нем ритмичными движениями вверх-вниз до сорвавшегося голоса, а припечатывающие его к земле. Взгляд, не отрывающийся от другого — там взгляд любви и страсти, здесь — горя и ярости. И только Мидеймос все еще продолжал быть не тем. — Для тебя я могу быть кем угодно, — шепчет Фаенон, когда пальцы на нем исчезают и вместо этого вдруг осторожно касаются лица, словно наконец найдя в себе силы, чтобы самому начать убеждаться в реальности. В том самом настоящем, где Амфореус доживает свои последние минуты, давая возможность двум чужим и одновременно близким людям прожить это время так, как велит сделать сердце, — Но я бы хотел, чтобы ты хотя бы на секунду стал им. Ты позволишь мне исполнить это глупое желание, Мидей? Мидей не отвечает — лишь прикрывает глаза как человек, где-то внутри в полной мере осознавший то, о чем не посмеет думать до самого конца. Мидей не дает никакого ответа голосом, и, наверное не показывает даже глазами, но Фаенон, помнивший его лучше собственной матери, все равно понимает то, о чем молчит тело, но о ком говорит душа. А душа сейчас говорит только об одном. Неважно, о настоящем свете златиуса с солнцем за головой или о иллюзорной тьме луны под ногами палача и вершителя судеб. Осторожно обхватив широкие плечи, Фаенон приподнимается и обхватывает губами чужие, захватывая их в свой плен — так, как желал сделать очень давно. Сомкнутые и влажные то ли от крови врагов, то ли еще от чего, они через мгновения борьбы поддаются и позволяют проникнуть внутрь жаркому языку. Фаенон поглощает металлический привкус, отдающий солью, с жаждой путника, добравшегося до родника, и который никак не мог от него оторваться и вряд ли бы смог, даже имея последний вдох. А ведь последним вдохом Спасителя был наследный принц. — Мидей… Мидей бессознательно дергается, когда руки опускаются ниже, обхватывают уже талию до проявления красноты и заставляет налечь на себя всем телом до соприкосновения паха об чужой — наливающийся кровью головка под темной тканью проходит по только-только твердеющему стволу и толкается вновь вверх быстрым толчком, когда изнутри невольно вырывается выдох. Фаенон, услышавший волнительный звук сквозь какофонию волн Вихря Сотворения и шарканья стоп об каменную землю, спешит вырвать еще один, пальцами потирая чуть более меньший член поверх одежды до проявления мокрого пятна. Мидей, повержено пав на его плечо, почти утыкается под шею и делает глубокий вдох взамен ожидаемого выдоха — и тут в уголках глаз внезапно начинает щипать и хочется несколько раз проморгаться, когда в нос попадает характерный жар палящего солнца и нехарактерный, чужой и густой, запах кровавого золота. Несмотря на доспехи, несмотря на наличие одежды, их тела находят друг друга так, как запертые внутри души до сих пор ищут лишь одну. Слегка потрескавшиеся губы, мягко поцеловав оголившуюся шею, вдруг вгрызаются поверх алого следа, вырывая изнутри первый намек на стон. Фаенон как привязанный подхватывает дернувшегося было мужчину под бедра, приподнимая вверх и сажая на свой пах, вынуждая чуть проехаться по нему меж двумя половинками. Затем он делает это еще раз, сам приподнимая бедра и из раза в раз поступательными толчками и трениями поднимает и опускает Мидея то вверх, то вниз, не переставая покусывать подбородок из-за закинутой назад головы. Мидеймос открывает глаза, в которых пляшет небо над головой из-за нескончаемых движений, и вдруг понимает. В них, мутных от воды, будто насыпали звездный песок — тот самый, витавший в Вихре Сотворения, и никакое моргание не помогает от него избавиться. Так неожиданно больно. Так ощущаются чувства? Так кричит сердце? Мокрые губы неожиданно касаются его таких же мокрых щек. — Мидей, — шепчет Фаенон искуплено, толкаясь вверх последними бешеными толчками. Его рука сжимает уже чужой вялый член, размазывая по ткани эякулят, — Я обязательно найду тебя, мой Мидей. Дождись меня, ладно? Только дождись моего конца. Я вернусь к тебе. Я всегда буду к тебе возвращаться. Мидей слышит, что его сердце больше не хочет кричать. Оно хочет только реветь в своем последнем вое. Мидей видит. Там, за чужими плечами, где-то на краю каменной платформы, золотые лужи крови приводят его взгляд к лежащей и неподвижной светло-синей фигуре человека. А здесь, за спиной Мидея, Пламенный Похититель касается рукояти своего меча.

***