Venenum Dulce

      — Я бы предпочёл сперва выпороть паренька, — прошептал Кадмус, мерзко улыбаясь.       Тишину в сыром подвале разрывало лишь тяжелое, сдавленное дыхание пленника и грязные слова Эйвери. Рон был прикован к цепям, что впивались в его запястья, будто клыки волкодава в шею. Его глаза, полные животного ужаса, были прикованы к фигуре напротив.       Его мучитель не спешил. Он улыбался, широко и блаженно, словно собирался на долгожданный праздник, а не на акт насилия. Его движения были плавными, почти ласковыми.       Эйвери закинул голову, наслаждаясь хрустом позвонков, и медленно, очень медленно провел руками вдоль своего живота к пряжке. Его пальцы, длинные и цепкие, нежно обняли холодный металл, будто это была не часть одежды, а некий сакральный артефакт.       — Ты смотри, — прошептал он, обращаясь к Уизли, и в его голосе звенела сладкая, ядовитая игривость. — Какая прелесть, правда?       Щелчок пряжки прозвучал как выстрел в тишине. Он был нарочито громким, театральным. Мучитель замер на секунду, наслаждаясь тем, как вздрогнул его пленник, как его глаза расширились от предчувствия.       Затем началось самое невыносимое. Он не стал просто выдергивать ремень. Он начал медленно, с чувственным шипящим звуком кожи о ткань, вытягивать его из каждой петельки на своих брюках. Каждое движение было доведено до абсурдной медлительности, он смаковал этот шелест, этот акт обнажения.       — Чувствуешь? — он дышал тяжелее, его глаза блестели мокрым, ненормальным блеском. — Чувствуешь, как это... интимно?       Брюки на нем слегка провисли. Он провёл свободной рукой по оголившейся коже на животе, издав тихий, довольный стон. Рон пытался отвести взгляд, сжать веки, но был не в силах. Он был вынужден наблюдать за этим кошмарным ритуалом.       Наконец, ремень был освобожден. Кадмус держал его в обеих руках, как оружие, как священный символ. Он нежно погладил гладкую кожу, оценивая его вес и гибкость.       — Вот он, — выдохнул он с почти религиозным благоговением. — А теперь... теперь мы познакомимся с ним поближе. Все мы. Особенно ты, рыжеволосый.       Он сделал шаг вперед, и его улыбка стала совсем безумной. Хлопок ремня, шлепнувшегося о его же ладонь, заставил двоих пленников зажмуриться в немом, бесполезном ужасе. Предвкушение было хуже самой боли и Эйвери наслаждался именно этим предвкушением больше всего.       Воздух в подвале был густым и тяжёлым, пропитанным запахом пота, страха и медной пряжкой ремня, которую волшебник уже освободил. Его мир сузился до двух вещей: трепета кожи на животе и широких, испуганных глаз пленника, в которых он с удовольствием читал нарастающую панику.       Он знал, что сзади стоят свои. Он чувствовал их присутствие — смутные тени за спиной, тепло тел, доверительное молчание соратников, наблюдающих за его «работой». Их одобрительная тишина, точнее один взгляд полный ненависти, что прожигал его спину и молчание второго, были для него фоном, аккомпанементом к его собственному наслаждению. Он был альфой в этой стае, художником, демонстрирующим своё мастерство благодарной аудитории.       Поэтому его мозг проигнорировал легкий шелест плаща. Проигнорировал едва уловимый вздох, в котором было не восхищение, а решимость. Его рука уже сжимала освобожденный ремень, готовясь к первому, сладкому взмаху.       И именно в этот миг, на пике его могущества и концентрации, тишину разорвало не громкое, а нарочито четкое, ледяное и абсолютно лишенное эмоций слово:       — Petrificus Totalus.       Это прозвучало не как боевой клич, а как констатация факта. Как приговор.       У него не было ни миллисекунды на реакцию. Не было времени на удивление, на вопрос, на предательское «почему?». Его собственная защита, выстроенная на абсолютной уверенности в безопасности своего тыла, обратилась против него. Он был полностью открыт.       Алый свет ударил ему между лопаток не как вспышка, а как внезапное падение в ледяную пропасть. Все ощущения — предвкушение удара, вес ремня в руке, восторг — были мгновенно и безжалостно вырезаны из его сознания.       Он не успел даже понять, кто это сделал. Последним ощущением был не удар, а парализующее, абсолютное недоумение. Картина мира, где он был центром, где его друзья были его зрителями, рассыпалась в прах в одно мгновение. Предательство пришло не от врага, а из самого сердца его личной вселенной.       Его тело, только что гибкое и полное сил, застыло как камень и тяжело рухнуло на грязный пол. Лицо, за секунду до этого искаженное экстазом, застыло с пустой, идиотской маской непонимания. Он даже не успел упасть — он просто отключился, его праздник был грубо и бесповоротно прерван.       Ремень с глухим стуком вывалился из его онемевшей руки и покатился по камням, к ногам того, кто только что был его товарищем, а теперь стоял с дымящейся палочкой в руке и холодной яростью в глазах.       Мальсибер, ублюдок...       — Твою ж на лево, Обрен! — вскрикнул Велкан.       Гермиона дрожала от страха, Рон же побледнел. Ещё бы чуть-чуть и его бы ударили ремнём, а потом сделали самые ужасные вещи.       — У нас мало времени, свяжись с Дамблдором, — скомандовал мужчина и приблизился к пленникам, которые боялись даже дышать.       Ублюдки, так вы на стороне Дамблдора? Милорд с вас шкуру сдерёт, как узнает!       Мальсибер переступил через лежачего и мысленно кроющего ругательствами мужчину и подошёл к Рону, который пытался отдалиться от него, но цепи не давали этого делать. Да и ничего нельзя сделать, если ты буквально висишь.       — Reducto.       Яркая, ослепительно-белая вспышка заставила зажмуриться, чтобы не ослепнуть от слишком яркого света. Руки Гермионы и Рона больше не сдерживаемые путами, резко и непривычно падают вниз. На запястьях не осталось ни обломков, ни даже холода цепей — заклинание уничтожило всё полностью, оставив лишь ощущение внезапной, оглушительной свободы, о которой они так долго мечтали. Лёгкое покалывание в коже от прошедшей в сантиметре от неё магической энергии. Два слабых физически тела уже падали на пол, но их подхватили сильные руки. Недостаток пищи был слишком очевидным.       Уизли захрипел и с непониманием посмотрел на Обрена, который крепко держал парня на руках, будто он был сокровищем, а не пленным, которого хотели избить ремнём, а потом и вовсе надругаться.       — Вы правда на стороне Дамблдора? — совсем тихо спросила Гермиона, пытаясь выбраться из «объятий» Лестрейнджа, который просто пытался не дать девчонке грохнуться на холодный, каменный пол головой.       — Нет, но мы помогаем ему спасти вас.       Грейнджер попыталась вырваться из рук Велкана и тот её отпустил, но придерживал её. Ноги после длительного времени в плену, где они не касались земли, стали ватными. На них становилось даже больно стоять, казалось они вот-вот сломаются пополам.       — Идти можешь? — спросил Обрен Рона, который лишь кивнул. Мальсибер опустил его на землю и когда удостоверился, что тот более менее нормально стоит на своих двоих, то отпустил.       — Скажи Дамблдору, что мы их спасли, остался только пацан.       Лестрейндж достал кольцо, которое и раньше сильно нагревалось в его кармане, но не мог его достать ведь был не в самой удобной позиции. Колечко немного засветилось и послышался обеспокоенный голос Альбуса:       — Мистер Лестрейндж, у вас всё в порядке? Почему не отвечали?       — Сэр, мы спасли этих двоих, остался только Гарри.       — Гермиона и Рон не раненны? — Фламель чуть ли не пищал от хорошей новости о спасении этих двоих.       — Всё хорошо, — сипло ответил Рон и послышался удовлетворительный вздох. Это была первая хорошая новость за сегодня.       — Ладно, мы нашли квартиру Реддла, он сейчас куда-то ушёл, но не знаю насколько, поэтому мы пока что ждём. Приходите к нам, я вышлю свой Патронус, когда вы окажетесь на маггловской площади.       — Хорошо, тогда мы прямо сейчас отправляемся! — бросил Велкан и снял кольцо.       Кадмус же, начал уже двигаться, заклинание держалось не долго на довольно таки сильном волшебнике. Он уже тянул свою руку к метке, но Мальсибер его опередил:       — Stupefy!       Ещё одна вспышка и мужчина снова замер. Его палец хотел уже прикоснуться к метке, но остановился в нескольких сантиметрах. Мужчина уснул.       — Может, стоит что-то посильнее использовать?       — Стоит его приковать цепями, чтобы он не смог доложить Милорду.       Обрен присел на корточки, напротив уже спящего волшебника и повернул голову в сторону других камер, точнее цепей, которые были свободными и не уничтоженными его заклинанием. Один кивок и Велкан понял, что нужно делать. Шаг за шагом, Лестрейндж пошёл за цепями, чтобы связать ещё недавно, своего друга, своего соратника, которого они безжалостно предали ради каких-то ребят, которых впервые видят.       Когда Кадмус уже был связан так, чтобы одна рука была прижата к спине, а другая к животу, они ушли. Приходилось спешить, ведь Милорд рано или поздно поймёт, что что-то пошло не так.

***

      — Совсем недавно выпекли шоколадное печенье, — сказала молодая девушка, улыбаясь покупателю, которым являлся Реддл.       — Можете тогда и его посчитать? — с такой же улыбкой ответил мужчина. Эта улыбка наигранна, так же, как и улыбка девушки. Они все просто выполняли свою роль, носили маски, которые требуют общество.       Том не часто заходит в подобные места, ведь ненавидит сладкое, но вот Поттер его обожал, судя по его воспоминаниям, где он за раз умял несколько пачек печенья разного вкуса.       Может, тебе ещё и шоколад купить, который тебе давал Римус?       Удивительно, он мог читать мысли и воспоминания парня, где тот играл в квиддич, спорил с профессором Дамблдором, краснел во время разговора с рыжеволосой девчонкой Джинни, видел, как тот сражается за честь Гриффиндора, но не мог увидеть себя в этих воспоминаниях.       Почему я не могу увидеть себя, в твоих воспоминаниях, дорогой гриффиндорец?       Это ставило его в тупик. Он даже пытался прочесть и просмотреть воспоминания его друзей, но даже там... Были все кроме самого Реддла. Это заставляло скрипеть зубами и сражаться с желанием выпытать всю информацию о себе. Но даже после не преднамеренного Круциатуса, которые полетел недавно в Гарри, он не смог ничего увидеть нового, только ненависть, которую парень питал к нему.       — С вас тридцать фунтов, — девушка протянула пакет со всякими сладостями и Том оплатив наличкой, вышел из тёплого и приятно пахнущего магазинчика.       На улице было людно, многие были с огромными пакетами покупок, кто-то громко разговаривал, кто-то просто молча шел по своим делам. Всё было слишком обычным и нормальным. Это была жизнь магглов, частью которой Том Реддл не являлся. Здесь он был, как пятно чёрной краски на белоснежном холсте.       Уже была середина фервраля, но всё равно было холодно. В Британии всегда холодно. Мужчина постоял несколько секунд посреди улицы, обдумывая, что делать дальше. Конечно, можно было бы вернуться к Гарри, который будет смотреть на него с ещё большим омерзением, или же...       Прохожие не обращали внимания на него, а он просто прикоснулся к своей метке, которую никто даже не видел и прошептал:       — Ты выполнил своё задание, Кадмус?       Но ответа не последовало.       — Кадмус?       Этот придурок смеет меня игнорировать?       Реддл чувствовал, как раздражение начало загораться внутри него. Больше всего его злил игнор на его слова.       — Обрен, ты тут?       В ответ лишь молчание.       Выблядки.       — Велкан?       Больше всего Марволо ненавидел именно игнор. Все должны его слушаться и по первому же зову придти. А сейчас трое его людей его игнорируют.       Он почувствовал, как по спине пробежались знакомые, горячие мурашки. Дыхание стало коротким и прерывистым, а пальцы непроизвольно сжались на пакете, который жалобно зашелестел.       Реддл направился прямо в толпу людей, ожидающих зелёный на светофоре и слившись с ними он аппарировал.       Ворота Малфой-Мэнора были не просто входом, а первым и безмолвным испытанием для любого, кто осмеливался приблизиться.       Они возвышались между двумя массивными каменными столбами, увенчанными извивающимися змеями, высеченными с такой точностью, что казалось, будто их чешуйчатая кожа вот-вот зашевелится под дождем. Их пустые глазницы-самоцветы с холодным высокомерием взирали на подходящего.       Сами ворота были отлиты из черного, отполированного до зеркального блеска кованого железа. Они не были украшены ни гербами, ни цветами — только сложный, геометрически безупречный узор, напоминающий то ли сплетение кинжалов, то ли замерзшие ветви ядовитого растения. Каждый прут, каждый завиток был идеален и говорил не о гостеприимстве, а о безупречном вкусе, недоступном для простого смертного, и о деньгах, которых было так много, что их можно было тратить даже на ограду.       Между прутьями, несмотря на кажущуюся ажурность, нельзя было просунуть даже палец. Они не скрипели и не шатались — когда они были закрыты, то становились единой, монолитной преградой, холодной и непроницаемой.       Но главной их особенностью была не физическая прочность, а тихая, зловещая магия. Воздух вокруг них слегка вибрировал от сдерживаемой энергии. Прикосновение к металлу без приглашения хозяина обещало не просто удар током, а нечто гораздо более неприятное: пробуждение древних, жестоких чар, парализующий ужас или мгновенное оповещение владельца о непрошеном госте. От ворот веяло не просто запретом, а предупреждением: «Ты здесь лишний. Твоё место — по ту сторону. Стучишь на свой страх и риск».       Но сейчас они были открытыми.       Было много следов, нескольких пар ног. Здесь кто-то аппарировал. Следы продолжались от самого входа в особняк. Даже внутри на ковре, который встречал гостей, были грязные следы. Том сжал волшебную палочку, будто она была мечом, а не древком.       Он последовал в сторону лестницы, что вела в самое грязное место, самого чистого и дорогого особняка.       Подвал встретил его запахом сырости и пыли. Здесь и в правду воняло.       Было тихо. Слишком тихо для такого места, где всегда были слышны мольбы и крики. Волшебник шёл прямо к лишь одной камере, в которой были друзья Поттера, точнее должны были быть их трупы. Но не было никого.       Марволо посмотрел на цепи, которые кусками валялись на каменном полу, и на котром спал, связанный Кадмус. Мужчина был связан, а его брюки спущены.       Грязная свинья.       Он медленно опустился на корточки, его безупречный костюм не сморщился ни на складку. Мысль избивать его, пачкать руки о его плоть, показалась ему вдруг примитивной, грубой, недостойной. Зачем имитировать боль, если можно подарить настоящую.       Он мягко, почти по-отечески, коснулся пальцами виска спящего. Не для нежности. Для точности.       — Crucio, — произнёс он тихо, без злобы, с ледяной, хирургической точностью.       Это был не яростный поток пытки, а точечный, сфокусированный импульс. Игла чистой, магической боли, введённая прямо в сознание.       Эффект был мгновенным и ужасающим.       Тело на полу выгнулось неестественной дугой, как от удара током. Из лёгких вырвался не крик, а хриплый, захлёбывающийся вопль, оборвавшийся, не успев начаться. Глаза закатились, показав белки, а потом дико распахнулись, наливаясь кровью и абсолютным, непонимающим ужасом.       Сон сменился не пробуждением, а падением в самую гущу адской агонии. Он не понимал, где он, что произошло, почему всё тело, каждая его клетка горит невыносимым, белым огнём. Он не видел своего мучителя. Он видел только боль, которая стала единственной вселенной. Том наблюдал несколько секунд, видя, как сознание возвращается в тело лишь для того, чтобы немедленно сойти с ума от невыносимого ощущения. Он видел, как в глазах Кадмуса мелькают паника, вопрос, попытка понять — и тут же стираются новой волной пытки.       Он отпустил заклятие так же внезапно, как и применил.       Тело рухнуло на пол, дёргаясь в постравматических конвульсиях. Из горла вырывались сдавленные рыдания, слюна стекала по подбородку. Сознание было полностью разбито, возвращено в реальность через самые тёмные её врата.       — Доброе утро, — произнёс мучитель спокойно, глядя на это жалкое, трепещущее существо. Его голос был тихим и страшным после нечеловеческих криков.       — М-Милорд... — Кадмус хрипел так, будто его только что сожгли заживо и попросили начать говорить.       — Ты разочаровал меня.       — Милорд, я был не прав! Я ошибся!       — Да. Ты был не прав, ты ошибся, а разгребать теперь всё мне.       — Милорд!       — Рот закрой.       Эйвери с животным ужасом посмотрел на Реддла. Он пытался подняться, но цепи, которыми его связали, мешали этому действию. В глазах Тома читалось чистое отвращение.       Я не могу так позориться перед Милордом!       Воздух всё ещё вибрировал от эха нечеловеческих криков. Тело на полу дёргалось в последних судорогах, лёгкие хрипло ловили воздух, а глаза были застланы паническим, животным ужасом. Боль была ещё слишком свежа, слишком реальна, чтобы думать о чём-то ещё.       Он наблюдал за этим несколько секунд, с холодным любопытством учёного, изучающего реакцию подопытного. И когда первый шок начал отступать, сменившись глухим, оглушающим страхом, он начал действовать.       Он не стал наклоняться. Он просто вонзил свой взгляд в мокрые от слёз глаза Эйвери. После Круциатуса его ментальные щиты были не просто сломаны — они были стерты в порошок, выжжены дотла адской болью. Его разум был абсолютно голым, беззащитным и открытым, как свежая, кровоточащая рана.       Его сознание вошло туда не как клинок, а как поток ледяной воды, затопляющий каждую щель, каждую мысль.       Он не искал. Он видел всё.       Воспоминания всплывали сами, вытесненные всепоглощающей агонией:       — Ты хотел их грохнуть сам? — спросил Мальсибер, который стоял позади Кадмуса, вместе с Велканом.       — Да я с радостью! — улыбнулся Эйвери на предложение Лестрейнджа.       — Petrificus Totalus! — заклинание, что прилетело в спину Кадмуса.       — Нужно связаться с Дамблдором, — слова Обрена.       Он разорвал контакт так же резко, как и установил. Связь оборвалась.       Эйвери, окончательно раздавленный двойным ударом — физической пыткой и тотальным ментальным вторжением, — беззвучно захлёбываясь рыданиями, потерялл сознание.       Он медленно выпрямился, глядя на бесформенное тело. Теперь он знал всё. Не со слов, не по догадкам, а так, как будто сам на несколько мгновений стал этим подонком.       — Мусор, — произнёс Том тихо, сдавленно, и в этом слове был не гнев, а окончательный приговор и аппарировал прочь, оставив связанного Кадмуса на холодном полу.