Божество в клетке

Новый поход в лес. Да, Акудзи так и не смог оставить идею об изготовлении своего нового шедевра. Она въелась в его сознание, как ржавчина в сталь, проникла в каждую клетку, в каждый нейрон, отравляя мысли, но одновременно наполняя их странным, пугающим смыслом. Он, впрочем, и не собирался останавливаться. Остановка сейчас была бы равносильна смерти, признанию собственного бессилия перед лицом той тьмы, что копилась в нём годами. Он полностью погряз в этой тёмной, тягучей трясине, из которой для него уже не было выхода. Каждый шаг увязал глубже, каждое движение приближало к центру этого болота, где на дне уже мерцали огоньки безумия, манящие, как светлячки в ночи. И самое страшное — он не хотел выбираться. Эта трясина стала его домом, его убежищем, его единственным местом, где он чувствовал себя живым. Только вот одно не давало ему покоя — он всё никак не мог забыть идею о чистке этого общества от эгоистичных тварей, что ходят в плащах героев. Эта мысль, однажды зародившись, пустила такие глубокие корни, что выкорчевать их не представлялось возможным. Как бы Акудзи ни пытался избавиться от этих мыслей, но они всё продолжали преследовать его день ото дня, навязчивые, как кошмар, от которого нельзя проснуться. В его сознании возникали яркие образы, но самым ярким был образ того, как огненный герой погибает от своего жара. Он видел это так отчётливо, будто это уже произошло: фигура Эндевора, охваченная пламенем, которое он сам же и породил, его крик, заглушённый ревущим огнём, его тело, рассыпающееся в пепел, который ветер развеивает над холодным морем, над тем самым берегом, где танцевала Фуюми. Насколько навязчивой была эта мысль, настолько же она была ему… приятна. Это было тёмное, греховное удовольствие, от которого у него перехватывало дыхание и сладко ныло в груди. Ему будто бы хотелось увидеть то, как он сгорит в своих грехах. Сгорит также, как и сын, которого он погубил своими словами и деяниями. Сгорит также, как и шансы его дорогой Юми-сэмпай на счастливую семью. Удивительно, как такое представление грело ему душу лучше, чем любой огонь в этом мире. Лучше, чем любая печь, любое пламя, любая реакция в его пробирках. Это было пламя возмездия, пламя справедливости, пламя, которое он сам зажжёт в своей душе и направит туда, куда посчитает нужным. Какой же это был уже поход? Наверняка можно было сказать, что он прошёл уже более дюжины лесов, и осталось всего три им не изученных, и при этом у него оставалось максимум пару дней до того, как должен был выпасть первый снег. Он чувствовал это в воздухе — то особенное, напряжённое затишье перед тем, как небеса разверзнутся и укроют землю белым саваном. Но в этот раз удача повернулась к нему лицом. Акудзи увидел его — ни с каким другим творением этой природы сравнить его было нельзя. Шинкей-Гэкидоу. Акудзи вновь протёр глаза, будто в попытке убедиться, что он не бредит и что это действительно он. Пальцы дрожали, веки жгло от напряжения. Он видел этот небольшой ствол, простирающийся к последним ярким лучам солнца, нежно-голубые чашелистики, что располагались по кругу от этого дивного творения мира причуд. Они светились в лучах заката, словно маленькие лампочки, словно драгоценные камни, рассыпанные по зелёному бархату листвы. У Акудзи замерло сердце, когда он смотрел на него с необъятным восторгом и предвкушением. Это было чувство, сравнимое разве что с тем, что он испытывал, когда впервые увидел Фуюми — тот же трепет, то же замирание дыхания, та же невероятная, всепоглощающая важность момента. Его руки тряслись даже без надлома этого чуда. Они ходили ходуном, пальцы сводило судорогой, но он не мог оторвать взгляда от своей цели. Но всё же в этот момент Акудзи быстро поменял перчатки на более толстые и приступил к своей основной работе — аккуратному срыву его главного ингредиента. Ведь попытка у него была лишь одна. Одно неверное движение — и всё пропадёт. Растение могло погибнуть, его свойства могли измениться, драгоценный сок мог вытечь впустую. Акудзи едва ли вспомнил, как он брал Шинкей-Гэкидоу, но всё же у него получилось, и теперь он был у него в сумке. Движения были настолько автоматическими, настолько отточенными, что сознание как будто отключилось, уступив место чистому инстинкту исследователя. И вот драгоценная добыча лежала в гербарной папке, отделённая от мира несколькими слоями защитной ткани. Но вот только он кое-что вспомнил. Он прекрасно знал, что если начнёт разработку, то вряд ли остановится и сможет отвлечься на что-либо ещё. Это было его проклятие и его дар — полное погружение, стирающее границы времени и пространства. А это значило, что ему следовало бы придумать, как сделать отмазку, чтобы не ходить в университет определённый срок. Самый лучший способ, очевидно, было уйти по болезни. Но вот только он сейчас числится живущим в общежитии. А вдруг кто-нибудь захочет проверить правдивость его утверждений? Да и вдруг Фуюми заинтересуется его состоянием? Эта мысль кольнула особенно остро. Он ни в коем случае не мог позволить своей маскировке раскрыться — он только начал понимать устройство ментальных причуд, и он не хотел лишаться связи с Фуюми, для него это было хуже смерти. Представить свою жизнь без неё — значило представить пустоту, чёрную дыру, в которой исчезнет всё. И в этот момент ему вдруг пришла идея — а что, если он предложит кому-либо из мафии притвориться Какурэ на время? В таком случае ему нужно выбрать достойного кандидата на эту роль по нескольким критериям: сдержанность характера и взглядов и также чтобы у Акудзи была возможность ему как-то отплатить… У Акудзи уже появилась пара идей. Одна из них была особенно яркой, особенно правильной. Так что он принял решение — прийти в зал, где обычно находились члены мафии в перерыве от работы, и пообщаться с претендентами на эту роль. Сказать честно, больше всего эту роль он мог доверить только Мизуруи. Он был довольно скромен, не лез в чужие дела, не задавал лишних вопросов, и при этом он бы был наверняка рад заработать денег без насилия. Для него это был бы настоящий подарок судьбы — передышка в его бесконечной войне за выживание.

---

Сначала Акудзи оказался в лаборатории, где оставил Шинкей-Гэкидоу в особом отсеке, в специальном контейнере с контролируемой температурой и влажностью, и после при помощи Тобиваты оказался в основной базе мафии. Портальная арка замерцала и погасла, оставив его в полумраке подземелья. В первую очередь он не мог позволить Тобивате узнать о его планах, ведь тогда бы он наверняка узнал бы про его отношения с Фуюми. Этот пёс был слишком предан, слишком навязчив, слишком опасен в своём стремлении «помогать». — Подожди здесь, я скоро вернусь Сказал Акудзи, когда быстро прошёл в зал и запер скрипящую за собой дверь. Старый замок щёлкнул с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Здесь, под землей, за бетонными стенами, пропахшими сыростью и старым табаком, кончался театр. Исчезала позолота, приторная сладость духов и музыка сямисэна. Всё, что оставалось наверху, в роскошных залах, было лишь декорацией. А здесь была реальность. Воздух был густой и спертый, с кисловатым привкусом дешёвого пива и пота. Это было логово не призраков из дорогих костюмов, а живых псов войны, сбежавших от своих ролей. Здесь не играли в политику — здесь выживали. Комната освещалась единственной голой лампочкой, чей желтоватый свет выхватывал из мрака потёртое зелёное сукно карточного стола, заваленного деньгами и фишками. На выигрышных билетах виднелись следы грязных пальцев, на проигрышных — капли пота и, возможно, крови. В углу, на диване, из которого клочьями лезла грязная вата, полулежал Мизуруи Шидзуку. Его бледное, почти пастельно-розовое лицо с широко расставленными, пустыми чёрными глазами и невыразительным ртом делало его похожим на аксолотля, застывшего в мутной воде аквариума, из которого нет выхода. Он лениво сбрасывал карты, уставший после своей последней миссии, его движения были плавными и медлительными, будто он существовал в другой, более вязкой реальности, где он не был вынужден каждый день причинять людям боль, лишь бы прокормить себя. В этой реальности он мог позволить себе быть просто живым. Напротив него, напрягшись, сидел Сэнган Хикару. Он щурился, стараясь не смотреть на живых соперников — его «рентгеновское зрение» в такой близости было бесполезно, превращая людей в размытые тени, в сгустки тепла и пустоты. Но он видел крап на рубашках карт сквозь тонкий картон, и это было его маленьким, нечестным преимуществом в мире, где честность давно сдана в утиль, где каждый выживает как может. Мори Сейчи, коренастый парень с грубыми, в земле, руками, нервно постукивал пальцами по столу. На его костяшках зеленели крошечные ростки плюща, непроизвольное проявление его причуды, которое он не мог контролировать в минуты волнения. Он играл азартно, но неудачно, и каждое проигрышное очко заставляло побеги на его руках тянуться к свету чуть сильнее, будто они искали спасения там, где его не было. Завершала четверку Саимин Утане. Девушка с колючим взглядом и мелодичным голосом, способным усыпить разум, сейчас молчала. Её пальцы, обычно готовые извлечь гипнотический звук из камертона или свистка, перебирали фишки с холодной точностью, с механической равнодушностью автомата. Вновь она пыталась заставить испытать себя эмоции, лишь бы не быть пустой. Но пустота внутри не заполнялась ни выигрышами, ни проигрышами. Игру комментировали два бездействующих зрителя. Низоу Гэнсэцу, худой парень с вечной ухмылкой, прислонился к стене. Он с наслаждением наблюдал за нервами игроков, зная, что одно его прикосновение может вызвать у кого-то из них фантомную агонию сломанных рёбер или вывихнутой челюсти. Эта власть пьянила его, заменяя всё, чего у него не было в жизни. Рядом, облокотившись на спинку стула Утане, стояла Докурен Аякаши. На её запястьях и шее проглядывали причудливые, похожие на татуировки, узоры, которые при необходимости могли расцвести ядовитыми, вселяющими ужас шипами. Сейчас она просто курила, её взгляд скользил по присутствующим с мрачной усмешкой — она знала, что у каждого в этом подвале свои шипы, просто спрятанные поглубже, под кожу, под маску, под броню. Здесь не было роскоши. Не было притворства. Только голый бетон, ворчание проигравшего Мори, пустой взгляд Шидзуку и тяжёлый воздух.Это было их единственное убежище, где они могли на несколько часов просто быть собой — несчастливыми, неблагополучными, но настоящими. Акудзи аккуратно прошёл внутрь, ощущая скрип пола, который бы давно стоило заменить. Доски жалобно стонали под ногами, будто предупреждая о чём-то. В этот момент некоторые члены мафии заметили его присутствие, и никто из них не был против его прибытия. Здесь он был своим — странным, замкнутым, но своим. — Огооо… Цукумо-младший вылез из своей норы? Похвально. И да, твоя чудо-сыворотка была великолепна, мужик, — с лёгкой протяжной хрипотцой заявил Низоу, когда же сам Акудзи лишь слегка кивнул. Он смотрел на них всех и даже немного выдохнул от того, что рядом не было Кумоно — ему уж точно нельзя было слышать о том, что он связался с дочерью героя. На самом деле Акудзи даже был удивлён что тогда, ещё давно, Кумоно не узнал её на фотографии, когда ещё сам Акудзи не подозревал о всей правде. Но возможно они и не пересекались. Но в любом случае этот фанатик правды не понял бы, не простил бы, начал бы задавать слишком много вопросов. Он бросил короткий взгляд на ту, кто был знаком его душе больше всех — Докурен, быстро кивнув ей, направил свой взор на того, кто был так незаменим для него. Акудзи посмотрел на Мизуруи и в этот момент легонько подозвал его к себе пальцем. Тот явно взбодрился и небрежно вылез из-за стола, его движения были всё такими же плавными, как у существа, живущего в воде, а сам Акудзи отвёл его в угол комнаты, пока остальные продолжали партию без него. Их голоса стихли, уступив место шёпоту. — Мизуруи-сан, я хочу от тебя услугу. Я заплачу тебе за кое-что, где тебе не придётся применять насилие, — Акудзи решил начать с того, что хочет услышать Шизуку. Он знал, как важен для него этот момент. Тот очевидно сразу взбодрился и легонько кивнул, продолжая слушать, его чёрные глаза расширились от удивления и надежды. — Вообщем… помнишь про моё альтер эго Какурэ? Ну, вообщем, я хочу на несколько недель так сказать уйти. Но вот мне нельзя терять свой облик. Так что я хочу, чтобы ты притворялся Какурэ вместо меня несколько недель. Всё, что тебе нужно, — это находиться всё время в комнате общежития и при приближении кого-либо в комнату пить сыворотку для смены внешности… Акудзи тяжело вздохнул, чтобы перевести дух и набрать воздуха в лёгкие, чтобы продолжить. В груди немного клокотало от волнения — слишком многое зависело от этого разговора. Мизуруи пока что слегка сомневался, но явно не был против. Его розовое лицо выражало глубокую задумчивость. — …есть одно но — я тебя заражу простудой, чтобы ты реально болел, и причём вылечиться ты не сможешь до того времени, как я не вернусь. За всё это я заплачу тебе твою месячную зарплату… — окончательно произнёс все условия Акудзи, когда Мизуруи явно заинтересовался последними словами — всё же для него это было привлекательное предложение. Лучше уж так, чем каждый день бороться со страхами и тревогой за тем, чем ты занимаешься. Лучше болеть в тепле, чем убивать на холоде. Оказалось, их разговор слушала Утане — её слух, как очевидно, был крайне острым. Она немного привстала и тихонько подошла к ним элегантным шагом, неслышным, как движение тени. — Ох, ты планируешь заняться разработкой той сыворотки, план которой был на твоём столе? Она довольно интересная… знаешь, при помощи неё можно так интересно убить… ты представляешь картину того, как человек с причудой… допустим, усиления силы, взрывается от своей силы от того, что его мышцы не выдерживают~? Это было бы феерич… — у Саимин видно уже будто бы были планы на использование этого препарата, в её глазах загорелся тот холодный, пугающий огонь, который зажигался только при мысли о чужой боли, но Акудзи тут же её оборвал, не давая фантазиям разгореться. — Я понял, на что ты намекаешь. Но лучше пусть этим займётся Мизуруи. Саимин даже будто бы расстроилась и легонько фыркнула про себя, но всё же кивнула и вернулась на своё место, её походка выражала разочарование, как у ребёнка, которому не купили игрушку. — Но в случае чего, обращайся, и я буду рада принять эту сыворотку в качестве награды Всё же Саимин до сих пор искала острых ощущений в смертях и пытках. Это был её способ чувствовать себя живой, единственный известный ей способ. Акудзи особо не мог её понять, но не осуждал. Просто редко контактировал. У каждого свой путь к безумию. Акудзи довольно быстро повернулся обратно к Мизуруи и после произнёс, понизив голос до шёпота: — Возможно, во времяпровождения там тебя будет посещать одна девушка по имени Фуюми… называй её Юми-сэмпай, как это делаю я. Просто не груби ей и старайся поменьше говорить, чтобы не раскрыться. Приди завтра ко мне, и мы всё сделаем., — предостерег его Акудзи, когда после начал выходить из зала, ведь больше особо мотивов находиться здесь у него не было. Дверь за ним закрылась с тем же скрипом, оставив Мизуруи одного с новыми мыслями и новой надеждой.

---

И вот всё же настал следующий день. Утро встретило Акудзи серым светом, пробивающимся сквозь окно лаборатории. Он уже начал делать наброски формул и в целом уже был намечен каркас работы. Весь стол был в исписанной бумаге — листы лежали повсюду, испещрённые формулами, схемами, расчётами. Чернила ещё не везде высохли, пахло озоном и концентрацией. Мизуруи легонько постучал в дверь и немного приоткрыл её, взглянув внутрь. Акудзи сначала его не заметил из-за увлечённости своей работой — он был в том особенном состоянии транса, когда внешний мир перестаёт существовать, — но всё же, когда Мизуруи сделал пару шагов, Акудзи заметил его. Он поднял глаза, красные от недосыпа, и указал Мизуруи на 20 пробирок с той самой сывороткой и также с образцами крови, и также там была инструкция по применению и также одежда, подходящая для Какурэ — всё было подготовлено с хирургической точностью. — Я уже написал декану… главное — не говори о Фуюми Тобивате… а то он опять не в своё дело полезет, — сказал он, когда после вновь опустил голову к бумагам. Его голос звучал устало, но твёрдо. Мизуруи слегка кивнул, когда взял эти самые флаконы и положил их к себе в сумку. Его руки дрожали — он всё ещё не до конца верил, что ему так повезло. Но в этот момент Акудзи отвернулся к другой полке своего шкафа и взял небольшой шприц и начал переодевать перчатки. Резина натянулась на пальцах с лёгким хлопком. — А теперь подставь руку — я тебя заражу кое-чем. У тебя просто будет повышенная температура и сопли, но если что-то пойдёт не так, то напиши. Сразу после инъекции я пришлю тебе половину суммы, — Акудзи говорил с таким холодным спокойствием, с такой ледяной отстранённостью, что Мизуруи даже немного затрясся, но всё же подставил руку. Вена пульсировала под тонкой розовой кожей. Довольно быстро был произведён укол — игла вошла легко, почти безболезненно, и только тогда Мизуруи смог уйти в общежитие, унося с собой новую жизнь, новую роль и новую надежду.

---

Тот укол подействовал на Мизуруи лишь через час — температура достигла 38°С, и также из носа текло так, будто бы внутри был водопад. Лицо было красным, и также он довольно сильно вспотел и едва ли мог пошевелиться. Он лежал на кровати в комнате Какурэ, чувствуя, как тело горит, как каждая клетка кричит от боли В один момент он услышал, как к комнате кто-то приближался. Шаги — лёгкие, быстрые, женские. Он медленно потянулся за сывороткой и добавил туда пару капель крови — всего на два часа. Руки тряслись от слабости, но он справился. Когда он выпил её, он ощутил острую боль, и его тело испытало судороги. Это было похоже на то, как если бы его выворачивали наизнанку, кожу стягивало, кости ломило. Акудзи уже привык к таким ощущениям, но вот Мизуруи в первый раз принимал такую сыворотку, и ему было явно больно — он наяву ощущал натягивание второй кожи, чужой, непривычной, холодной. На глазах даже немного защипали слёзы, но он их сдержал. Нельзя показывать слабость. И вот в этот момент услышался стук… теперь он Какурэ, и мы снова будем называть его так. Какурэ натянул на себя одеяло и немного шатаясь подошёл к двери. Каждый шаг давался с трудом, ноги подкашивались, но он дошёл. Когда он открыл её, он увидел ту самую девушку, которую раньше видел на фотографии — та самая Фуюми. Она стояла с обеспокоенным лицом, держа в руках связку мандаринов и также небольшой судок. Её глаза были полны тревоги, брови сведены, губы поджаты. Увидев состояние Какурэ, она тут же прошла внутрь, не спрашивая разрешения, не дожидаясь приглашения. Она была как вихрь, как буря, как сама жизнь, ворвавшаяся в эту комнату болезни и одиночества. — Ах, Хенси-чан, ты совсем о себе не заботишься! Говорила я тебе, что не стоит так погружаться в свои работы! Это наверняка реакция на длительное переутомление… — сказала Фуюми, когда начала щупать лоб Какурэ. Её рука была прохладной и мягкой, и это прикосновение было таким неожиданным, таким тёплым, таким человеческим. Он сам был в лёгком шоке и смотрел на неё своими расширенными глазами, он не особо ждал такого уровня беспокойства от неё. И удивительно, что хоть он сам не был близок с ней, но ему было приятно, что она заботится о нём. В этой заботе не было фальши, не было выгоды — только искреннее, чистое желание помочь. — Господину повезло с подругой… — подумал про себя Какурэ, но без особой доли зависти — он был всё же даже рад за Акудзи. Рад, что тот, кто создал его, кто дал ему эту временную жизнь, нашёл в этом мире что-то настоящее. Фуюми и Какурэ в скором времени оказались на кровати, и Фуюми достала небольшой судок с приготовленной ею едой — окаю, то есть рисовой кашей, с небольшим количеством умэбоси (маринованная слива). Пар поднимался над кашей, распространяя по комнате уютный, домашний запах. — Я знала, что ты вряд ли сможешь что-нибудь себе приготовить, так что я тебе тут принесла кое-чего… а то со своими исследованиями совсем иссохнешь… Сказала Фуюми, слегка надувшись. Этот жест был таким милым, таким трогательным, что у Какурэ защипало в глазах. Какурэ легонько кивнул и даже ещё больше покраснел, теперь уже не только от болезни, но и от смущения, он вообще не привык, чтобы о нём хоть кто-то заботился, кроме бабушки и дедушки в прошлом, но они умерли ещё дюжину лет назад, и вот в последнее время он находился в мафии, где забота друг о друге не была в почёте. Здесь каждый сам за себя, каждый выживает в одиночку. Фуюми заметила, что он ведёт себя ещё скромнее обычного, но спихнула это всё на симптомы болезни. Мизуруи ел через силу, аппетита особо не было, но нужно было сохранить жизненные силы. Каша была вкусной — простой, домашней, настоящей. Пока он ел, он также, едва прожевав, ответил ей: — Спасибо большое… — Аккуратнее… а то подавишься… — сказала Фуюми, немного покачав головой, и в этом жесте было столько материнской заботы, столько тепла, что у Какурэ на мгновение перехватило дыхание.

---

Фуюми ушла через пару часов, оставив после себя запах мандаринов и ощущение дома, которого у Мизуруи никогда не было. В конце дня Мизуруи отчитался перед Акудзи в сообщении. Пальцы дрожали, когда он набирал текст, но он справился: — Всё прошло хорошо. Фуюми посетила меня и дала мне рисовую кашу и принесла мандаринов. Акудзи прочитал сообщение, очевидно, не сразу, а лишь когда окончательно закончил весь каркас формулы и тем самым окончил теоретическую часть. Часы показывали глубокую ночь, за окном было темно, только луна светила в лабораторию своим холодным светом. Но вот, увидев это сообщение, Акудзи лишь про себя сжал телефон. Пальцы побелели от напряжения, экран жалобно хрустнул. Акудзи особо и не сомневался в том факте, что Фуюми захочет позаботиться о Какурэ, но вот всё же на душе всё равно был какой-то камень — тяжёлый, давящий, холодный. Будто бы Акудзи самому хотелось бы оказаться на месте Мизуруи. Хотелось бы чувствовать её прохладную руку на своём лбу, есть её кашу, видеть её обеспокоенное лицо, направленное на него. Но Акудзи сдерживал свои порывы и тяжело вздохнул, когда вытащил шпильку из волос и взглянул на неё вновь — голубые немофилы блеснули в свете лампы, напоминая о ней, о её глазах, о её улыбке. И уже после он взглянул на ту самую полку, где был платок с кровью Фуюми… Белая ткань с тёмными пятнами лежала там, как реликвия, как тайна, как обещание. Акудзи тяжело вздохнул, когда подумал про себя, и эта мысль была такой острой, такой болезненной, такой сладкой: — Если Юми-сэмпай заболеет, я сделаю всё, чтобы вылечить её… им буду я, а не кто-то другой… Он произнёс это про себя, как клятву, как заклинание, как молитву. И в этой мысли была вся его одержимость, вся его любовь, всё его безумие. Он не мог быть рядом сейчас, но он сделает всё, чтобы быть достойным этого права в будущем. Даже если для этого придётся перевернуть весь мир. Даже если для этого придётся сжечь дотла всех, кто встанет на его пути.