Божество в клетке

Сегодня нам выпала честь заглянуть в одну из тех хрупких, словно стекло, минут жизни нашей дорогой Фуюми-сэмпай. Был уже тот самый час, когда день, уставший от собственной тяжести, начинает медленно клониться к ночи. В этот час она навещала свою маму. В комнате, наполненной мягким вечерним светом, находился и Акихико. Рей и Акихико оживлённо беседовали о чём-то своём, пока Фуюми погружалась в пучину собственных мыслей, что сгущались, как вечерние тени. В её сознании роился рой тревожных размышлений о недавних переменах в поведении её друга, да и та зловещая встреча с «Алхимиком» сидела в памяти занозой, не давая покоя… Но говорила ли она с кем-нибудь о том, что гложет её изнутри, о тех страхах, что шептались в тишине её сердца? Нет. Не могла. Она наблюдала за язвительной ухмылкой Акихико, вновь отпускавшего свои мрачные шутки, и за тем, как её мать старательно поддерживала лёгкую, почти невесомую улыбку. Ей не хотелось разрушать этот хрупкий, мирный миг, не хотелось грузить их тяжким грузом своих проблем. Ведь и мама, и Акихико были уже так близки к выписке. Может, поговорить с ними, когда они выпишутся? Может, всё ещё наладится? Может, Какурэ просто переживает сложный этап? Может, тот незнакомец, словно призрак, больше не появится на пороге её жизни? Так много раз, словно мантру, она повторяла в уме это слово «может». Могло случиться что угодно, но одно было ясно совершенно — молчание Фуюми грозило стать для неё тихой погибелью. Ровно так же, как и молчание Акудзи стало его роком. — Дочурка, чего примолкла? Словно язык проглотила. Может, что-то стряслось? — задорным тоном, в котором, однако, звенела тревожная струнка, обратился к Фуюми Акихико. Он знал: для неё привычно прятать свои проблемы за семью печатями. Рей взглянула на дочь, и её материнское сердце тоже отметило эту подозрительную, звенящую тишину. — Нет… Всё хорошо, правда! Просто… выдохлась. Последний курс всё же… — произнесла Фуюми и вдруг с леденящей душу ясностью осознала: её оправдание прозвучало точь-в-точь как заезженная пластинка оправданий Какурэ. Это заставило её задуматься: а может, и вправду всё, что говорил Какурэ, было лишь пылью в глаза? Фуюми натянула на лицо лёгкую, почти невесомую улыбку — она не могла позволить никому проникнуть за её крепостные сты и заставить других беспокоиться. Акихико, чей взгляд был острее бритвы, ясно видел, что что-то не так, но решил пока не давить…

---

А время тем временем текло, неумолимое и равнодушное, как вода в подземной реке. Вновь члены мафии собрались в своём логове, чтобы обсудить дальнейшие шаги в этой опасной шахматной партии. Все уже поняли: их выступления были замечены, но упрямо спрятаны под сукно. Так или иначе, им нужно было продолжать свою работу — оставалось ещё слишком много поганых грешников, которым надлежало понести кару. И у многих из этих грешников имелись самые разные способности, что сулило фееричный результат и рано или поздно должно было привести к тому, что их труды вырвутся на свет, как джинн из бутылки. — Ох, как всегда комиссия постаралась. Скрыли такое представление, лишь бы не лишать жителей ночного сна… — с лёгким, почти игривым задором произнесла Саимин, положив ладони на стол, в то время как Кумоно лишь раздражённо шикнул, словно змея. — Вы все можете хоть немного серьёзно к этому относиться?! Эти проклятые «благодеятели» пытаются похоронить наши труды в безвестности! Бунсеки же решил вовремя остудить пыл вспылившего товарища, его голос прозвучал холодно и строго. — Кумоно-сан, не реагируй так остро. Этот исход был очевиден даже для ребёнка. Они ведь по этой причине и скрывают все преступления героев, — отчеканил он, переводя тяжёлый взгляд на Акудзи, который ответил скупым кивком. — Да, честно говоря, я тоже ожидал подобного. Но рано или поздно, с продвижением нашей миссии, им придётся осветить нашу деятельность. Слишком долго скрывать правду не удастся. — После этих слов Акудзи, словно фокусник, достал из своей сумки папку с новыми профилями различных «грешников». Бунсеки явно удивился… — Цукумо-сама, я ведь не отбирал эти досье… Откуда они у вас? — с настороженным любопытством спросил он, впиваясь взглядом в папку. Удивительно, но один из героев, «Эхо Агонии», носил особую, словно отмеченную печатью судьбы, фамилию — Низоу. — Пока точно сказать не могу. Но у меня появился потенциальный партнёр. Кое-кого привлекла наша деятельность, и он решил нам «помочь». Это не главное — главное, что у нас появились новые, особо интересные досье, — отрезал Акудзи, стальной нотой в голосе пресекая любые попытки углубиться в тему партнёра. Взгляды присутствующих прилипли к новым досье, и само собой, многих заинтересовал герой с фамилией Низоу. — Эй… Низоу, это что, кто-то из твоей семейки? — спросил Сэнган Хикару с неподдельным интересом и любопытной ухмылкой, играющей на его губах. Тот заметно нахмурился и словно помрачнел изнутри. — Да. Брат. Старший, — коротко, словно отрубил, ответил он, и по этому лаконизму было ясно: теплотой их отношения не отличались даже в лучшие времена. Акудзи также заинтересовался этим и, сложив ладони в замок, упёрся локтями в стол. — Хмм? По твоему тону не скажешь, что у вас были тёплые отношения. Как я понимаю, он не сияет добродетелью. Ведь в данных сказано, что он любил издеваться своей причудой над пойманными злодеями во время допросов. — Не удивлюсь, если этот ублюдок так и делал. У него слишком завышенное эго, он ведь любимец семьи, ему всё сходило с рук. Ещё до того как у меня проявилась причуда, он поступал со мной так же. И никто не верил, когда я рассказывал об этом, — произнёс он с таким презрением, что слова, казалось, обжигали воздух. Другие отреагировали по-разному: тихая жалость к союзнику, как у Мизуруи и Мицугумы, яростное отвращение к его брату, как у Кумоно и Докурен, а некоторые остались почти бесстрастны, как Саимин и Бунсеки. Сам же Акудзи испытывал нечто среднее между жалостью и холодным презрением. И думаю, уже ясно: для Акудзи этот человек стал приоритетной целью, отмеченной красным крестом. — В таком случае, никто не против, если он станет нашей следующей целью? Всё же я не могу позволить ходить по этой земле тому, кто так обращался не только с невинными людьми, но и с моими соратниками, — сказал Акудзи, выпрямив спину и окинув собравшихся властным взглядом. Низоу был в явном шоке от его слов, но в его глазах, словно первый луч в тёмной пещере, читалась надежда. — Хм? А как же убить его нашим оружием? Всё же с причудой фантомной боли он явно не умрёт от потери контроля — максимум сознание потеряет, — очевидно, эти слова принадлежали Бунсеки, ведь именно он больше всех волновался о тонкостях воздействия Шифую на героев. Акудзи же дал предположительный ответ, и в его голосе прозвучала твёрдая уверенность. — В целом, наверняка так и будет — он рухнет без сознания от агонии. Но кто сказал, что я не могу поколотить его в таком состоянии? — вопрос был риторическим, и всем стало понятно: у Акудзи достаточно физической силы, чтобы избить человека до смерти, превратив в кровавое месиво. Тренировки у Ранмару не прошли даром. У многих загорелись глаза — это зрелище может оказаться даже более впечатляющим и жутким, чем смерть от кислоты. — Отлично, тогда всё складывается как нельзя лучше. Его сил достаточно для того, чтобы вы сразились наедине — это создаст вам некое подобие «толпы». Может, кто-нибудь из них заснимет ваше выступление и… комиссия вряд ли сможет что-то поделать. Сила интернета особенна, — заявила Саимин с явным, почти хищным интересом. Хотя ей и хотелось поучаствовать в схватке, она понимала: если Акудзи будет сражаться один, бой затянется, и это может привлечь внимание других, а значит — прославить их. Да и Саимин была бы не прочь взглянуть на запись того, как Акудзи методично превращает в фарш брата их союзника. — Верно подмечено, Саимин. В таком случае я снова буду сражаться один. Так будет продолжаться, пока комиссия не прекратит скрывать нашу деятельность. Затем мы уже сможем выступать группами, — заявил Акудзи, не отрываясь от изучения документов. Новая чистка будет проведена в конце июля и станет особенной. Ведь Алхимик в полной мере продемонстрирует, на что способна его карающая длань.

---

И вот, в один из дней перед новой чисткой Алхимик вновь решил посетить тот самый бар, ставший для него местом своеобразной разведки. Был уже вечер, и заведение было довольно полно; воздух был густ от разговоров уставших работяг и терпкого запаха алкоголя. Удивительно, но порой здесь появлялись и представители высших слоёв общества, словно бабочки, залетевшие в чужую среду. Первое, что заметил Алхимик, — как барменша Фуюми показывала карточные фокусы одной из посетительниц — зажиточной даме лет сорока, с интересом следившей за её ловкими, порхающими пальцами. Карты в руках Фуюми двигались так волшебно, что казалось, будто они бесследно тают в воздухе, будто пикового туза, трефового валета и бубновой десятки больше нет, хотя на самом деле они были припрятаны в её рукавах. Алхимик медленно, словно тень, подошёл сзади дамы и с любопытством наклонился вперёд, чтобы лучше разглядеть действия Фуюми. — А что тут происходит? — с лёгким интересом спросил он. Увидев его, Фуюми дёрнулась от неожиданности, и карты, словно испуганные птицы, выпорхнули у неё из рук. Дама явно не была в восторге от того, что мужчина вторгся в их маленькое представление, и надула губы, в то время как он устроился на соседнем стуле с небрежной грацией. — Чего это вы так пугаетесь при моём появлении? — спросил он, опершись локтями на стойку барной стойки. Фуюми же быстро пришла в себя, собрав карты с видом виноватого фокусника. — Просто… вы действуете слишком резко, вот я и… пугаюсь, — сказала Фуюми, слегка надувшись и явно смущаясь своей предательской реакции. — Неужели.? Что ж, тогда мне стоит быть помягче. Я ведь всего лишь хочу с вами подружиться, — произнёс он и вдруг кожей ощутил на себе чужой пристальный взгляд. Взгляд, полный немого страха, будто к озверевшему голодному зверю, готовящегося к прыжку. Повернув голову, он увидел молодого мужчину, сидевшего за одним из столов — того самого, которого заметил в толпе во время чистки. Нетрудно было догадаться о причине его животного страха. Едва Алхимик повернулся, как мужчина резко отвёл взгляд, делая вид, что увлечен своим стаканом, — ему явно не хотелось встречать смерть в этом баре. Но Алхимик и не собирался убивать свидетелей, в этом не было ни нужды, ни интереса. Фуюми тоже заметила этот безмолвный обмен взглядами и слегка приподняла бровь — ясно, что здесь что-то нечисто, и с этим мужчиной явно связано что-то тёмное. Внутренне она пообещала себе держаться от него подальше.

---

Что ж, стоит также уделить внимание и другим членам мафии, не менее важным винтикам в механизме нашей долгой истории. Перенесёмся к ним в тот момент, когда их рабочий день подошёл к концу и они решили вместе поужинать, а после разойтись по домам, унося с собой груз дневных дел. Образовалась главная компания из тех, кого мы, как вы уже поняли, видим чаще всего — Бунсеки, Кумоно, Тобивата, Саимин, Мизуруи. Порой к ним присоединялись и другие, но именно эта пятёрка выделялась особенно, как своеобразное ядро. — Саимин-сан, а почему ты ешь чили карааге? Ты же вроде как ешь только неострое… — с детским интересом поинтересовался Мизуруи, медленно уплетая свой омурайсу, нежный рисовый омлет. — Ты не так уж часто видишь, как я ем. Я предпочитаю есть одна, потому что ем много. И я люблю острое, — ответила она, и её лицо залила краска от остроты курицы, отчего она чуть ли не мурлыкала от удовольствия, смакуя каждую острую ноту. Она обожала выжимать эмоции из всего, что могла, поэтому после особенно напряжённых моментов налегала на огонь, а когда было скучно — искала утешение в пресном. Рядом с ней сидел Кумоно, с тем же азартом уплетавший то же пылающее блюдо — он тоже был истинным любителем острого. Бунсеки и Тобивата же не заморачивались над изысками — главное, чтобы еда восполняла силы и была питательной, как топливо. — Как думаете, что это за партнёр объявился? Видимо, интересный персонаж… — проговорила Саимин с набитым ртом, но Бунсеки лишь фыркнул, сохраняя своё обычное невозмутимое выражение лица, хотя и он сам не особо доверял этому партнёру. — Цукумо-сама сказал, что это не наше дело. Думаю, когда придёт время, он сам всё расскажет. А пока нам стоит сосредоточиться на своих задачах, а не строить догадки. — Какой же ты зануда, Бунсеки, — с лёгким, покачивая головой, сказала девушка, проглотив кусок. Она скользнула взглядом по Тобивате, который молча, словно отрешённый, ел пресный рис, уставившись в стол. Затем она повернулась к Кумоно и тихонько, с притворным сочувствием, спросила: — Как ты вообще с ним нашёл общий язык? От него же веет пустотой… — было очевидно, что Саимин его недолюбливала; ей всегда нравились яркие и непредсказуемые люди, вроде Акудзи, а не эти безмолвные скалы. — Не твоё дело, — коротко бросил Кумоно, отворачиваясь. Саимин надменно хмыкнула и с лёгкой, ядовитой издевкой произнесла: — Что, до сих пор обижен на свою маму? — этот вопрос вонзился в него, как отточенный клинок. Возможно, вы уже заметили, что Кумоно со всеми женщинами общался с подчёркнутым презрением, и слова Саимин попали точно в цель. В этот момент Кумоно покраснел ещё больше, и, кажется, от гнева у него пошли пар из ноздрей, он уже собрался наброситься на неё, как вдруг Бунсеки железной хваткой схватил его за форму. — Хватит вести себя как ребёнок, Кумоно. И ты, Саимин, прекрати провоцировать. Сейчас не время и не место. Саимин лишь хмыкнула, словно кот, удовлетворивший своё любопытство, и продолжила есть. В это время Мизуруи, до сих пор жевавший свой омлет, тихо, почти боязно спросил: — Как думаете, что будет потом? Что будет, когда власти всерьёз нами займутся? — с лёгким страхом и тлеющим интересом произнёс он. Бунсеки повернулся к нему, и его взгляд стал тяжёлым. — Очевидно, они попытаются нас остановить. Но есть и другой исход — они могут попытаться завербовать Акудзи, чтобы он «искупил» свои деяния службой на них. Но я сомневаюсь, что он купится на эти позолоченные цепи, — предположение было не самым обычным, но вполне логичным в своей циничности. Всё-таки комиссия не отличалась особой моралью и могла пойти на такое. — Даже не смей предполагать, что Цукумо-сама им продастся! — вскричал Кумоно с полной, почти фанатичной уверенностью, продолжая яростно жевать. Остальные же могли лишь молча кивнуть, в душе соглашаясь с ним, но не решаясь высказать свои опасения вслух.