Божество в клетке

— Юми-сэмпай, пожалуйста, прости, что отказался поговорить, я правда был занят! — это сообщение, вымученное из самой глубины стыда, Какурэ отправил Фуюми поздним вечером. С того самого утра, когда он так грубо оттолкнул её, внутри него всё сжалось в тугой, тошнотворный ком. Он чувствовал себя грязно, словно испачкал что-то хрупкое и невероятно чистое. Теперь же, уставившись в экран, он ловил каждый его проблеск с трепетом, похожим на тошноту. Она в сети. Она прочитала. Процесс «печатает…» не появлялся. Сердце замирало в тяжёлом, неровном ритме. — Вот-вот, — убеждал он себя, сжимая телефон в потных ладонях, — сейчас ответит. Всё будет хорошо. Обязательно будет. И ответ пришёл. — Ничего. Всё хорошо. Не беспокойся, я понимаю. Слова, которые по идее должны были нести успокоение, обернулись ледяной иглой. Они повисли в цифровой пустоте, безжизненные и плоские. Что скрывалось за этой краткостью? За этой ледяной сдержанностью? Она злится? Простила? Или это хуже — ей стало всё равно? Почему она говорит с ним так, словно через толстое стекло? Внутри разума Какурэ, а точнее Акудзи, поднялась настоящая буря из самых ужасных, едких мыслей. Они вихрились, нашептывая, что он всё безвозвратно испортил. Что своим бегством он оттолкнул её, причинил боль. А разве он, жалкий грешник, имеет право хоть как-то ранить того, кто в его глазах стоял выше всего в этом бренном мире? — Пожалуйста, прости! Давай увидимся сегодня и поговорим? Я выслушаю всё, что ты хотела сказать… — это было уже отчаянной попыткой вырвать якорь, тянувший его на дно. Нет, он не мог просто избежать разговора. Он придумает, как выкрутиться, что сказать, какую маску надеть. Ведь окончательный отказ от диалога сулил куда более страшные последствия. — Нет. Отец не разрешает уходить в такое время. — Её ответ снова показался ему высеченным из льда. И снова в его душе зазвучал обвиняющий шёпот: Ты во всём виноват. Это твоя рука оттолкнула её. Его собственная рука сжалась в бессильный кулак, ногти впились в ладонь. Глупец. Жалкий, ничтожный глупец. — Тогда давай встретимся позже? Когда ты захочешь? — он цеплялся за призрачную надежду, отчаянно пытаясь залатать зияющую трещину. Ему до боли не хотелось, чтобы из-за него она чувствовала себя плохо. Но, по жестокой иронии, именно это он и делал — его навязчивое, паническое желание исправить всё лишь сильнее давило на неё, заставляя отстраняться. — В этом месяце у меня особо времени не будет. Как будет время — напишу. И после этого — тишина. Статус «был (а) в сети» сменился на безликий оффлайн. Эти слова, такие безобидные на вид, стали последней каплей. Они не закрыли гештальт, а лишь распахнули его шире. Он не искупил вину. Он так и остался в её глазах тем, кто причинил боль и сбежал. А он не хотел быть таким. О, как же он не хотел! Но давить на неё, требовать встречи — это было противно самой сути того светлого образа, что он создал в своём сердце. И потому ему не оставалось ничего, кроме как смириться. Сжать зубы и ждать. Ждать того самого, судьбоносного дня, который, возможно, уже никогда не настанет.

---

Но чего Акудзи мог ждать с определённостью, так это наступления дня лидера. Дня Цукумо-самы. Однако в своём нынешнем состоянии, измождённом и разбитом, он едва ли мог сделать что-либо продуктивное. Нет, совершенно не мог. Для него это было равно подвигу. И единственным выходом из лабиринта собственной тревоги виделось лишь одно — попытаться сбросить с себя эту давящую тяжесть. И выход, увы, нашёлся. Не самый здоровый. Нет, не безобидные успокоительные. И не дурманящие наркотики. Нечто куда более чудовищное и… знакомое. Медленно и нерасторопно, ощущая, как глаза предательски наполняются влагой от собственного бессилия, Акудзи поднялся с кровати. Его босые ноги, волочились по ледяному полу, пока он, двигался к особому отделению в своём шкафу. Там, покоилась та самая сыворотка — эликсир леденящего покоя, способный повторить действие ледяной причуды его дорогой Юми-сэмпай Дрожащие, непослушные пальцы сомкнулись вокруг прохладного флакона, а затем потянулись к стерильной, сверкающей игле. Инструменту его усмирения. Всего один укол — и он превратится в морозную, спокойную кашу, лишённую мучительных мыслей. Лёгкое, обжигающе-холодное прикосновение спирта на коже показалось ему благословением. А затем — тонкий укус иглы. Медленно, неумолимо, в его жилы просачивался самый действенный наркотик, парализующий не тело, а душу.

---

Холод разлился по венам волной онемения, вытесняя тревогу и стыд. Акудзи лежал на кровати, и его дыхание стало ровным и глубоким, как зимний ветер над заснеженным полем. Сквозь нарастающую пелену забвения он слабыми, почти недвижимыми пальцами начал медленно, сдвигать полы своего кимоно. Ткань поддалась, обнажив кожу на груди. Наконец он мог не обращать внимание на свои уродливые шрамы. И тогда холод изнутри встретился с холодом снаружи. Воздух комнаты коснулся обнажённого тела, и это ощущение было не болью, а блаженством. Оно было таким же чистым, таким же острым и всепоглощающим, как… как её прикосновения. Ледяная причуда Фуюми, которую он так боялся отпугнуть своим уродством, теперь жила в нём самом — в этом целительном, парализующем морозе. Холод напоминал ему о ней, и в этом воспоминании не было боли, лишь горькая, замороженная нежность. Он тонул в ней, как в пучине северного моря, и это было единственным спасением.

---

Сознание растворилось в ледяной пустоте. Не было ни снов, ни мыслей — лишь безмолвная, белая стужа, пожирающая всё на своём пути. Дверь в его покои с грохотом распахнулась, впустив в застывшую тишину вихрь паники. — Цукумо-сама! — голос Кумоно был сдавленным от ужаса и даже лёгкого гнева. Он метнулся к ложу, на котором Акудзи лежал неподвижно, с кожей, отливающей синеватым, фарфоровым оттенком. — Цукумо-сама, проснитесь! Дышите! Кумоно тряс его за плечо, его пальцы дрожали, а в глазах стоял настоящий, животный страх. Он обернулся к высокой, молчаливой фигуре в дверном проёме. — Тобивата! Чёрт возьми, не стой столбом! Он не дышит! Или дышит? Боже, я не понимаю! Помоги! Тобивата не шелохнулся, застыв на пороге, будко вкопанный. Его маска оставалась бесстрастной, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он был живым орудием, отточенным для действий, а не для этой тихой, леденящей агонии. Его программировали на защиту, на атаку, на выполнение приказов — но не на то, что делать, когда тот, кому он служит, добровольно растворяется в небытии. Тихое, неслышное беспокойство, шевельнулось в его груди, натыкаясь на абсолютную пустоту инструкций. Он видел бледность Акудзи, слышал прерывистое, едва уловимое дыхание. И он не знал. Не знал, как исцелить эту боль. Не знал, как вернуть его. Его руки, созданные для подчинения, беспомошно повисли по швам, ведь у него не было приказа. Вся его сущность, заточенная под конкретные задачи, столкнулась с чем-то, что не имело алгоритма решения. И потому он мог лишь стоять. Молча. Неподвижно. Наблюдая, как Кумоно в истерике пытается вернуть Акудзи из ледяных объятий его собственного отчаянного лекарства, в то время как внутри него самого бушевала тихая война между долгом и полным непониманием того, как его исполнить. Медленно, будто тяжёлые шторы, отдернулись веки Акудзи. Его взгляд упал на перекошенное гримасой ужаса лицо Кумоно. На лице Акудзи не было ни тревоги, ни смущения — лишь глубокая, почти неестественная умиротворённость, будто он вернулся из мест, где не водятся земные заботы. Он даже пропустил тот момент, когда уже должен был быть собранным и готовым к встрече. С тихим хрустом инея на коже он медленно приподнялся. — Чего панику развёл? — его голос прозвучал вяло и приглушённо, словно доносился из-под толщи льда. Он без всякой спешки начал натягивать на себя кимоно, будто только что проснулся от обычного сна. Кумоно застыл, его глаза были полны немого ужаса и непонимания и также что неудивительно явного раздражения — Что значит «панику развёл»?! — его голос сорвался на крик, пронзающий тишину комнаты. — Вы могли умереть! Что бы мы тогда делали?! Вы ведёте себя безрассудно! Чего вы этим вообще добивались?! От этого внезапного визга голосовых связок Акудзи поморщился; ему показалось, что барабанные перепонки вот-вот не выдержат. Он раздражённо вздохнул, как человек, которого оторвали от чего-то важного. — Не волнуйся зазря, — отрезал он, поднимаясь на ноги. — Сейчас я соберусь, и мы пойдём. С этими словами его фигура растворилась в дверном проёме ванной комнаты, оставив Кумоно в одиночестве посреди комнаты, пропитанной запахом холода и тайны. И после того утра он так и не объяснился. Не видел в этом нужды. Его внутренний мир, его демоны и методы борьбы с ними не были делом Кумоно. Это была неприкосновенная территория. И сколько бы раз Кумоно ни требовал ответов, ни взывал к разуму или долгу — он не получил ничего, кроме той же ледяной стены, что отделяла Акудзи от всех. Стены, за которой бушевала буря, невидимая для посторонних глаз…

---

Вот и наступила первая неделя ноября. Настал тот самый, судьбоносный день, когда должна была свершиться особая восьмая казнь. Истинная красота заключалась не в нумерологии, а в самом трупе «Аватара Стихий». В том теле, что сегодня должно было появиться на улицах Японии, дабы стать немым укором и грозным предзнаменованием: как бы ни был силен грешник, возмездие настигнет его. В этот шумный вечер Аватар Стихий в одиночестве патрулировал улицы. В нынешние тревожные времена такое было редкостью, но этот герой предпочитал работать один. Для обывателей он выглядел не безрассудным, а самым смелым, и, как ни парадоксально, внушал даже больше чувства безопасности, чем целые группы. Но никто не знал того, что понимал он — он цель. С каждым мигом ловушка сжималась. Из одного переулка выплыла, словно тень, фигура в сплошном чёрном костюме, с длинными волосами, убранными в хвост; его белая маска была украшена узором в виде прищуренных глаз, паутины и яркой, неестественной улыбки. С другой стороны появился мужчина в строгом пиджаке, его маска была почти пуста, если не считать чёрных точек на месте глаз. Им на смену из третьего переулка вышли девушка с дудочкой и мужчина в маске с прямоугольными глазами и нарисованной улыбкой. Игра началась. А на балконе ближайшего кафе, невидимый для толпы, за всем наблюдал их лидер. Его жест стал безмолвным сигналом. Мелодия кузнечика Утане, не громкая, но назойливая, прорезала вечерний воздух. Аватар Стихий замер, его плечи напряглись. Он знал. Он ждал этого с того дня, как в его сообщениях появилось предсмертное письмо того парня. Он чувствовал, как петля на его шее затягивается. — Покажитесь, — его голос прозвучал громко, но для чуткого уха в нём слышалась трещина. — Или вы надеетесь, что я усну под эту колыбельную? Ответом ему стала не речь, а действие. Прямо перед ним воздух заколебался, и из ничего выстрелила плотная, липкая сеть из белых нитей, выпущенная Шоури. Аватар не дрогнул. Стена пламени взметнулась перед ним, испепеляя паутину с громким шипением и клубами едкого дыма. — Слишком предсказуемо, — проворчал он, прежде чем начал обдумывать свои действия. В данный момент для него важнее всего было защитить гражданских. Хотя в одной мере он понимал — он единственный кто здесь был под прицелом. — Не тебе судить, мерзкий ублюдок! — с язвительной злобой парировал Кумоно, пока на их схватку начинала обращать внимание толпа. Люди видели маски, видели цвет волос. Они хотели верить герою, верить, что он справится. Но оправдаются ли их надежды? Ведь не поэтому они не двигаясь смотрели за героев? Ведь не поэтому некоторые достали телефоны лишь бы запечатлить победу их кумира, что в их глазах был эталоном чистоты? Атака паутиной была лишь диверсией. Пока герой был сосредоточен на огне, из портала у него за спиной материализовался Догу. Его движение было молниеносным — удар отточенным клинком в основание черепа. Но Аватар, будто обладая шестым чувством, в последний миг уклонился. Лезвие лишь чиркнуло по доспеху, оставив царапину. Герой развернулся, и земля под ногами Догу вздыбилась, пытаясь схватить его в каменные тиски. Но Догу исчезнул в очередном разрыве пространства. Так начался их изматывающий танец смерти. Двадцать минут, показавшиеся вечностью. Аватар Стихий был чудовищно силен. Он метал не просто молнии, а целые каскады электрических разрядов, которые змеились по площади, выжигая фонари и заставляя витрины взрываться дождём осколков. Догу едва успевал уворачиваться, его порталы с шипом захлопывались под ударами стихий. В ответ Шоури с холодной расчётливостью начал опутывать периметр, забрасывая нити на стены зданий, ограничивающего обзор героя. Утане, укрывшись за спиной неподвижного Татео, не прекращала свою монотонную мелодию, которая, как назойливая муха, жужжала в ушах Аватара, мешая концентрации. Союзники же были защищены бирушами и наушниками для координации. Герой ответил шквалом. Земля вздыбилась, и острые пики камня рванулись из-под асфальта к Утане. Но Татео был уже там. Он принял удар на себя. Каменные шипы с грохотом разлетелись в пыль о его непробиваемую черепашью броню. — А-5, будь аккуратнее! — тут же произнёс Минами с тяжёлым вздохом, поднимая руки в оборонительную позицию. Чешуя была треснута, но он быстро её восстановил. Саимин лишь хмыкнула, продолжая мелодию; ей, что удивительно, было бы приятнее, если бы он оставил её на произвол судьбы. — Непробиваемый ублюдок! — крикнул Аватар, и по его руке пробежал огненный кнут. Он со свистом рассек воздух, целясь в ноги Шоури. Тот отпрыгнул, но края штатов вспыхнули. Пламя тут же погасло, как только паутина обвилась вокруг пламени, поглотив его — Не думай, что ты бог, хотя для вас, героев, это обыденность, не так ли?! — крикнул Кумоно, и в его голосе звучало чистое презрение. Аватар понял, что имеет дело с более сложенной командой чем он думал изночально. Он начал комбинировать стихии, создав вихрь из раскалённого воздуха и пепла, чтобы скрыть движения и заглушить дудочку. Из вихря, словно копья, вылетали сгустки льда, целясь в щели брони Татео. Один из осколков впился Догу в плечо, вынудив того отступить с вскриком. Кумоно первым заметил ранение и паутиной приблизился, чтобы вытащить осколок и сделать подобие бинтов. Мафия не сдавалась. Пока Татео прикрывал бойцов, Догу, стиснув зубы, открыл портал под ногами Аватара. Герой едва не провалился, создав ледяную опору. В этот миг Шоури, используя паутину как альпинистские верёвки, спустился с крыши и сбросил на него сеть, усиленную до состояния стального троса. Аватар успел создать кольцо огня, но часть паутины сковала его левую руку. Он с яростью вырвался, сжигая нити, но это стоило ему сил. — Боже, как же жалко смотреть на тебя, словно таракан, что ползёт в поисках укрытия, — с игривостью прошептала Саимин, вновь пронзая сознание героя своей дудочкой. Он сумел создать барьер, лишь бы не слышать эту адскую музыку. Бой входил в решающую фазу. Дыхание Аватара стало тяжёлым. Пот струился по его лицу, смешиваясь с сажей. Его атаки стали короче, прицельнее. Противники научились их читать. Татео предугадывал направление, Догу телепортировал товарищей, а паутина Шоури сужала поле боя. И всё это время сквозь грохот пробивался та самая, ненавистная мелодия. Она вгрызалась в сознание, напоминая о том письме. О его лице. В какой-то момент герою показалось, что он видит его призрак в дыму. Призрак что с жалостью смотрел на него, будто предвещая погибель. Его рука дрогнула. Выпущенная молния ушла вверх, ударив в неоновую вывеску, что с треском рухнула в стороне. Из толпы донёсся испуганный визг. — Давай же, Аватар, отомсти этим ублюдкам за смерти героев! — крикнул кто-то, и клич подхватили другие. Толпа, не ведающая о грехах своих кумиров. — Неужели никто до сих пор не знает, за какие грехи вы умираете? Какая жалость… — и тут на сцену вышел сам Алхимик, медленно ступая на перила балкона, его хищные когти светились в лунном свете. Аватар замер, глядя на Алхимика снизу вверх, слушая его слова. Его сердце бешено колотилось, но не от ярости, а от страха и осознания. Это был знак. Его подсознание отказалось убивать снова. Он не мог убить того, кто видел гниль их системы. Не мог убить того, кто сражался, чтобы убийца того парня испытал кару. И этот миг слабости, это замешательство, длившееся меньше двух секунд, стало фатальным. Мелодия Утане пробила его защиту. Звук сфокусировался в тонкий, пронзительный луч, ударивший прямо в мозг. Воля героя дрогнула. Его взгляд помутнел, стихии замерли. Этого мгновения хватило. Три портала Догу открылись вокруг героя. Из них вырвались плотные коконы паутины Шоури, опутавшие Аватара с головы до ног. Он стоял, скованный, тяжело дыша под слоем липких нитей. Через белое полотно на него смотрели безликие маски палачей. С балкона медленно спустилась тень Алхимика. В его пальцах сверкали иглы и хищный когти. Он практически прыгнул к скованному герою, как хищная кошка, его маска с широкой улыбкой была последним, что увидел Аватар, прежде чем лезвие быстрым и точным движением вошло в мягкую кожу его шеи. Тело героя обмякло. В последний миг, прежде чем паутина должна была разорваться вырвавшимися на свободу стихиями, Аватар Стихий с слезами на глазах прошептал лишь для себя: — Я… возможно, заслуживаю этого… прости меня… Акира… ты не заслуживал этого… я был тем ещё мелким ублюдком… Алхимик замер. Что? Он просил прощения? Принял смерть? Испытывал вину? Первые секунды Алхимик не мог пошевелиться от этих слов. Разве этот человек не действовал лишь из завышенного эго и жажды власти? Он смог отойти только когда Шифую начал работать. Когда тело героя было раздавлено первым же вырвавшимся камнем, осколок попал Алхимику в бок. С лёгким шипом боли он отступил, ощущая, как из раны сочится кровь. В этот миг все знали — миссия окончена. Члены мафии один за другим исчезали благодаря порталам Догу. Последним скрылся Алхимик, бросивший взгляд на испуганные лица людей, будто бы лишь сейчас осознавших, что их никто не защитит. Как странно. Почему он это видит? Почему ему не всё равно? Вернувшись на базу, он застал своих людей, снимающих маски. На их лицах светились улыбки победы, но на лице Алхимика её не было. Ему хотелось сжечь с себя эту грешную кровь. И он отчаянно пытался понять: что значили слова того героя, пожалевшего о содеянном? Может, их врагом всегда были не те, о ком они думали?