Божество в клетке

Прекрасная же сегодня луна, не так ли? Её холодный, фосфоресцирующий свет омывает одинокую фигуру Акудзи, застывшего на всё том же пустынном надгорье, у скрытого от посторонних глаз дома. Октябрьский ветер, резкий и предзимний, ласкает его обнажённую кожу. Багровые узоры на перчатках выглядят особенно таинственно и зловеще в этом призрачном сиянии, в то время как скальпель, холодный и точный, всё ещё сжат в его пальцах. Вновь долг не был выплачен вовремя. И вновь пришлось взыскивать его при помощи органов. Пусть с прошлого раза его движения стали увереннее, предательская дрожь в руках никуда не исчезла. А исчезнет ли она когда-нибудь? Сможет ли он провести хоть несколько минут без этой дрожи? Вряд ли. Акудзи уже сроднился с ней, она стала частью его существа, и менять что-либо было поздно. Лишь бы скальпель не выпал из пальцев — пока это так, всё идет, как должно. Медленно, почти ритуально, Акудзи начал стягивать с рук окровавленные перчатки, даря своей не самой здоровой коже долгожданную свободу и доступ к колючему осеннему ветру, что приносил с собой пьянящую, обезболивающую прохладу. Боже, как же безумно он жаждал зимы. Вряд ли кого-то удивит, что любимым временем года Акудзи была именно она. Холод всегда был ему по душе. Сейчас же ночь подходила к концу, и на востоке уже намечалась бледная полоска рассвета. Сегодня Какурэ, его публичная личина, должен был отправиться на учебную сессию. Нельзя было сказать, что это представляло для него трудность — он и без подготовки справлялся с экзаменами. Оставалось лишь дождаться старших курсов. Но вот доживёт ли он до этого момента или же покинет стены университета куда раньше, чем планировал? Вновь его шаги привели его к тому самому, священному холодильнику, где хранилась кровь, ставшая его второй душой, его эликсиром существования. Но следил ли Какурэ в последнее время за её тратами? Увы, нет. Думаете, он был способен на это при его нынешней загруженности? Не стоит его переоценивать — в его сутках, как и у всех, было лишь двадцать четыре часа. Открыв дверцу и пересчитав запасы, лицо Акудзи побелело, словно от морозного ожога. Он был свято уверен, что тратил не так уж много, особенно после перехода на заочное обучение. Но почему? Почему на полках было крови всего на несколько месяцев вперёд? Как он мог допустить такую беспечность? Впрочем, если разобраться, это не были уж совсем безумные траты. Просто бедный Акудзи не успел заметить, как с начала первого курса ему требовалось на полтора часа в день больше крови, чем прежде. Он не видел этого, да и не хотел видеть. А может, видел, но упрямо списывал всё на играющее с ним воображение. Но нет — ему не показалось. Горькая правда заключалась в том, что тлетворная язва его психического состояния пожирала в его организме всё до последней капли, не оставляя практически ничего. — Боже, боже, что же мне делать? — прошептал он, и его мысли закружились в вихре паники. — Мне срочно нужно понять, как скопировать то, что осталось! С лихорадочной поспешностью он принялся рыться в своих исследовательских записях, в поисках когда-то набросанных формул и расчётов, способов дублирования крови и других генетических материалов. Ему отчаянно, сию секунду, требовалось умножить свои скудеющие запасы. Иначе… Иначе он даже боялся подумать, что произойдёт.

---

Как же вы думаете, как скоро он отправится на экзамен? Увы, едва ли в ближайшее время. Ибо сейчас он был поглощён иной, куда более важной задачей — священнодействием по сохранению собственной души и разума, пытаясь выковать в колбе хоть каплю заветной жидкости. Каждая минута уходила на кропотливый труд, где малейшая ошибка грозила крахом. И этого было мало — мало просто скопировать кровь. Ему следовало удостовериться в ее силе, провести испытание. Ибо как он мог доверить своё хрупкое сознание чему-то непроверенному? За несколько долгих, изматывающих часов ему удалось синтезировать лишь… несколько миллилитров. Со стороны могло показаться, что это ничтожно мало, но для него это был оглушительный успех, настоящий прорыв. Ведь он вновь, словно археолог, откапывающий забытый артефакт, оживил старую, покрытую пылью методику, к которой не прикасался долгие годы. Но решится ли он испытать действие своей крови прямо перед экзаменом? Нет, это было бы безумием. Риск быть раскрытым был непозволительной роскошью. А вот после? Думаю, да. Ему определённо стоит прогуляться в облике Какурэ где-нибудь в безлюдном, закрытом районе, где его никто не увидит и не услышит.

---

Дверь в аудиторию с громким, финальным щелчком захлопнулась снаружи. Экзамен для Какурэ остался позади. Таился ли в нём подлинный вызов? Безусловно. Но сложность заключалась отнюдь не в формулах или теоремах — она крылась в его собственном, животном страхе перед неминуемым, насильственным снятием кожи. Едва выйдя в безлюдный, эхом отдающий коридор, он почти бегом ринулся в сторону мужской уборной. Зов был непреодолим — он употребил слишком мало крови, и даже та малая толика была безжалостно пожрана его же собственным организмом, измождённым вечным, разъедающим стрессом. Закрывшись в кабинке, он медленно, почти с отвращением, снял с себя одежду, ощущая, как привычная оболочка Какурэ начала таять, терять форму. С его губ сорвался тихий, болезненный стон — ощущение сброса кожи было для него сродни снятию тугой, но до боли красивой обуви. Физическое облегчение смешивалось с моральной тошнотой, с чувством глубочайшего падения. Запрокинув голову, он грубыми, нетвёрдыми пальцами принялся искать флакон с ново-синтезированной кровью и своим препаратом. Сердце бешено колотилось в груди, когда пальцы, сжимавшие фиолетовую жидкость, медленно приблизились к его пересохшим, искусаным губам. Опора проникла внутрь. Последовали секунды томительного ожидания — секунды, за которые в его сознании пронеслись все возможные и невозможные кошмары. Да, он проверил состав на генетическом аппарате. Да, совпадение с оригиналом было практически стопроцентным. Но сейчас никакой рационализм не мог заглушить этот всепоглощающий, первобытный страх. Неудивительно, что в сознание он вернулся лишь тогда, когда вновь обрёл плоть Какурэ. Тело ломило, мышцы с трудом разгибались, когда он потянулся за своей одеждой. И в этот момент, будто из самых тёмных глубин его разума, до него донесся голос из коридора. Голос, которые впивался в его сознание, словно отравленные шипы. Голос Кейто — Тодороки-чан, пожалуйста, выслушай меня. Я совершил ошибку и не настаиваю, чтобы мы общались как прежде, но, умоляю, не связывайся с Какурэ. Он… он наверняка как-то замешан в том, что меня избили! Я ведь видел того урода в его комнате! — в голосе Кейто слышались отчаяние и надрыв, будто он предрекал неминуемую катастрофу. Да, он допустил роковую ошибку, выбрав не ту компанию, но Фуюми он зла не желал. Видел ли это Какурэ? Определённо, нет. — Кейто-сан, прекрати наговаривать на него, пожалуйста. Оставь меня. Мы можем поговорить о чём угодно, кроме этого, я не против. Просто хватит обвинять его во всём на свете. То он якобы оборудование украл, то он ещё и причастен к твоему избиению. — послышался голос Фуюми. Но звучал ли он абсолютно уверенно? Была ли она убеждена в своих словах до самого конца? Определённо, нет. В этот момент шаги в коридоре начали отдаляться. Оставалось неизвестным, кто из них ушёл, но Какурэ отчётливо понимал — ему нельзя было засиживаться здесь, в укрытии. Даже если выход из уборной грозил ему не самым приятным разговором. И как оказалось, в коридоре осталась именно Фуюми. Их взгляды встретились, и он невольно вздрогнул от неожиданности, но всё же устоял на ногах. Во всей его позе читалась нервозность, и Фуюми не могла этого не заметить. В её сознании вновь всплыли слова её дорогого папаши. Может быть, именно сейчас настал тот самый момент, когда стоит с ним поговорить? Наконец-то разложить всё по своим полочкам и докопаться до истины? — Хенси-чан, — её голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая гулкую тишину коридора. — Можно тебя на минутку? Мне бы очень хотелось поговорить… без посторонних. Эти слова обрушились на него словно ледяная лавина. Сердце Какурэ, и без того не успевшее успокоиться, забилось с новой, бешеной силой, угрожая вырваться из груди. Поговорить. Наедине. Это значило — пристальные взгляды, долгие паузы, необходимость держаться, контролировать каждую мышцу, каждую эмоцию. А если в самый неподходящий момент дрожь в руках перерастёт в нечто большее? Если оболочка начнёт таять прямо перед ней, обнажая уродливую, подлинную суть? Этот риск был непозволительной роскошью. Паника, острая и тошнотворная, сжала его горло. Внутри всё оборвалось. Ему нужно было бежать. Сейчас же. — Прости, Фуюми-сэмпай, — его собственный голос прозвучал неестественно высоко и пискляво, пролетая мимо её тихого предложения. Он даже не посмотрел ей в глаза, уставившись куда-то в пространство за её плечом. — Я… я не могу. Опаздываю. На работу. Очень срочно. Слова прозвучали фальшиво и неубедительно, даже для него самого. Не дав ей возможности возразить или просто понять, он резко кивнул и буквально ринулся вперёд, к выходу, его шаги отчаянно и громко отдавались по кафельному полу. Ступив на свежий воздух, он не ощутил облегчения. Вместо него его душу заполонил едкий, разъедающий стыд. Он отвернулся от неё. От Фуюми-сэмпай, от того единственного человека, чей взгляд не обжигал, а очищал. Он солгал ей и сбежал, как мальчишка, пойманный на краже. В его глазах она была святой, а он — презренным грешником, который даже не смеет остановиться, чтобы выслушать её. А Фуюми так и осталась стоять посреди пустого коридора, глядя ему вслед. Тихий щелчок закрывающейся двери прозвучал как приговор. Её пальцы бессознательно сжали ремешок сумки. Эта поспешность, эта неприкрытая, животная паника в его глазах… Это было куда красноречивее любых слов. Совет Акихико теперь висел в воздухе тяжёлым, зловещим облаком. Подозрения, до этого тихо дремавшие на окраинах сознания, будто получили живительную влагу и начали прорастать тёмными, цепкими ростками. Что-то было не так. Что-то очень и очень не так. И его поспешное бегство было тем самым удобрением, что заставляло эти ростки тянуться к свету, становясь всё крепче и неумолимее.

---

Уже в этот вечер, с тяжёлой, гудящей от усталости головой и в облике Алхимика, он сидел в просторном, но удушающем зале переговоров. Его кресло, будто живой организм, было оплетено чёрными, глянцевыми лозами, а обивка цвета ночной бездны казалась вороньим крылом, готовым поглотить его целиком. Помещение, принадлежавшее преступной организации «Ути-Тори», дышало показной роскошью и холодной угрозой. Стены из тёмного полированного дерева поглощали свет, а с высокого потолка свисала массивная бронзовая люстра, чьи рогатые светильники отбрасывали на пол причудливые, искажённые тени, словно маркируя территорию древнего зверя. Воздух был густым и неподвижным, пропахшим дорогим табаком, старыми деньгами и едва уловимым запахом оружия. Алхимик сидел неподвижно, весь внимание, слушая мужчину напротив — главу делегации «Ути-Тори». Тот, с каменным, нечитаемым выражением на широком лице, продолжал свою речь, его слова падали размеренно. — Надеюсь, вы осознаёте, какое… неизгладимое влияние произвели ваши действия на общество? — он сделал театральную паузу, давая словам просочиться в сознание. — И, полагаю, вы понимаете, что вы, как уникальный субъект, очень и очень нам… интересны. Да, это была встреча двух преступных организаций. Алхимик знал «Ути-Тори» — знал слишком хорошо. Они были бывшими партнёрами Ранмару, и одного этого факта было достаточно, чтобы в его душе закипала тихая, холодная ненависть. И да, сейчас перед ними был именно Алхимик — бесстрастный и замаскированный. Его собственная маска была непроницаемым щитом. Рядом, как тени, стояли его соратники: незыблемый Тобивата, аналитичный Бунсеки и напряжённый Кумоно — все с угольно-чёрными волосами и в белых, безликих масках, единый фронт без лиц. — Да, мы осознаём влияние наших действий, — голос Алхимика прозвучал ровно, механически, без единой ноты эмоций. Он пропустил лесть мимо ушей. — И что же вас интересует в частности? Его тактика была проста и стара, как мир: прежде чем выставлять условия, нужно выяснить истинные мотивы оппонента. Любое предложение о сотрудничестве могло выдать слабые точки мафии Цукумо, стать ловушкой. Мужчина напротив позволил себе лёгкую, почти отеческую улыбку. — Что интересует? Ваша… философия, Алхимик-сама. Ваша бескомпромиссная борьба с пороком, ваше стремление очистить общество от скверны, прикрытой геройскими плащами. Это восхищает. Мы видим в вас не просто союзников по оружию, но и братьев по духу. «Ути-Тори» разделяет ваше стремление к порядку, к справедливости, какой бы суровой она ни была. Мы верим, что объединив наши усилия, мы сможем достичь куда большего. Вместе мы сможем не просто карать отдельных грешников, но и перекроить саму ткань этого прогнившего общества, установить новые, истинные законы. Его речь лилась плавно и сладко, но Алхимик, чей разум был изъеден паранойей и годами наблюдения за фальшью в жизни мафии, видел сквозь этот блестящий фасад. Он слышал не искреннее восхищение, а расчётливый шёпот. Для этих людей их «идеология» была лишь ширмой, красивой упаковкой для старой, как мир, жажды власти. Им была нужна не философия Цукумо — им была нужна их репутация. Громкое имя «Алхимика Смерти» и его мафии стало бы идеальным громоотводом, отвлекающим манёвром, пока «Ути-Тори» тихо и методично прибирают к своим рукам реальные рычаги влияния в Японии. Они хотели использовать пламя его мести, чтобы разжечь свой собственный костёр, у которого грелись бы только они. И когда глава «Ути-Тори» закончил, ожидая ответа, в зале повисла тягучая, звенящая тишина. Все взгляды были прикованы к замаскированной фигуре. — Ваше предложение… лестно, — наконец произнёс Алхимик, и его голос был холоден, как сталь в морозную ночь. — Однако мафия Цукумо работает в одиночку. Мы не ищем союзников в своём крестовом походе. Наша цель — очищение, а не перераспределение власти. Ваше видение «новых законов»… расходится с нашими методами. Он не стал произносить вслух свои подозрения, не стал обвинять их в лицо. Просто вежливый, но непреложный отказ. И в его словах, и в его неподвижной позе читалась непоколебимая уверность: он видел их насквозь. Игра была понята, и его ходом стал молчаливый уход с доски. Но вот смог бы Акудзи действительно выяснить их намерения не зная о их связи с таким человеком как Ранмару?

---

Тяжёлая дверь переговорной защелкнулась за спиной, отсекая удушливую атмосферу лжи и показной любезности. Четвёрка мафиози двигалась по длинному, слабо освещённому коридору, где их шаги отдавались глухим, зловещим эхом. Тени, плясавшие на стенах, казалось, ещё несли на себе отпечаток только что закончившейся игры в кошки-мышки. Позади невозмутимых фигур Акудзи и Тобиваты, Бунсеки и Кумоно наконец позволили себе нарушить формальность молчания. — Эти идиоты действительно полагают, что мы способны опуститься до сотрудничества с ними? Да не смешите меня! — слова Кумоно вырвались с лёгким, язвительным фырканьем. Он шёл, нервно скрестив руки на груди, и во всей его порывистой позе читалась та самая импульсивность, что всегда отличала его от собранного спутника. Казалось, он до сих пор отряхивал с себя невидимую грязь той встречи. Бунсеки же двигался своим обычным, выверенным и прямым шагом, его лицо оставалось бесстрастным маской. — Я не усматриваю в гипотетическом союзе с ними сколь-либо значимых стратегических выгод, — отчеканил он, поправляя металлическую оправу очков, за стёклами которых мелькали отражения светильников. Его пальцы механически перелистывали страницы с документами, будто он проводил внутренний аудит только что услышанного. — Однако процедурно выслушать их было необходимо. Мы уже отклонили предложения двух организаций. Сбор информации — тоже результат. Кумоно бросил на него короткий, колючий взгляд, полный немого вопроса, но тут же демонстративно отвернулся, уставившись в тёмное окно в конце коридора. — Да больно уж они омерзительны, — сквозь зубы прошипел он, и в его голосе зазвучало подлинное, физиологическое отвращение. — Эта шайка «Общества Чёрного Солнца» — обыкновенные, прожжённые нацисты, не более. Им попросту нравится убивать, вот и вся их «философия». Бунсеки не проявил и тени подобного чувства. Его ответ был холоден и аналитичен, как скальпель. — С точки зрения эффективности, они не столь безнадёжны. Факт: структура оформилась по следам Второй мировой и исповедует радикальные взгляды. Однако, — он сделал лёгкий акцент, — в их рядах царит строжайшая дисциплина, а их влияние в определённых кругах уже представляет собой значительный ресурс. В отличие от нынешних визитёров, они не стали бы прикрываться нашим именем как щитом. Они… более прямолинейны. Кумоно ничего не ответил. Он лишь сжал губы, оставив ядовитое замечание при себе. Воздух между ними на мгновение сгустился, пронизанный молчаливым несогласием. Но коридор был длинен, и им приходилось идти дальше, оставляя за спиной не только стены логова врага, но и призрак ещё одного несостоявшегося союза в этом подпольном мире.