Божество в клетке

Помните ли вы планы возмездия нашего дорогого Алхимика в деле смерти Рейко? Мысль о нем, чистом и невинновном, горела в его сердце вечным факелом, освещавшим тропу мести. И вот, наконец, в его власть попал тот, кто всё ещё уклонялся от возмездия. Последний из трёх. Имя его, некогда громкое, а ныне покрытое позором, — Нисемого Эйю. — Какого чёрта… Где я?! — бывший герой очнулся от тяжёлого, наркотического сна, и его голос, хриплый от страха, эхом отозвался в холодном, стерильном помещении. Он дёрнулся, но его тело, обнажённое и уязвимое, было намертво приковано цепями к холодному металлу хирургического стола. На его шее красовался тяжёлый металлический ошейник, мерзко поблёскивавший в тусклом свете — блокиратор его причуды. И тогда, из густой тени за хирургической ширмой, пропитанной тошнотворным запахом старой крови и антисептика, вышел он. Алхимик. Его белая маска с чёрной улыбкой и дорожками чёрных слез была спокойна. Герой узнал его мгновенно, и последняя надежда в его глазах погасла. Он наивно верил, что бывших героев монстр не тронет. Как же он ошибался. — Эй… Ты… что собираешься делать? — в его голосе зазвучала откровенная, животная паника, когда его взгляд упал на аккуратно разложенный на подвижном столике инструментарий: ряд стерильных, отточенных до бритвенной остроты скальпелей, толстый флакон с кислотой и множество других, не поддающихся сразу опознанию, жутких приспособлений. С почти религиозным, внутренним восторгом Алхимик провёл пальцем в перчатке по лезвию своего избранного скальпеля, ощущая его холод и идеальную геометрию. Он приблизился к жертве, к своему бывшему обидчику, и его тень накрыла того целиком. Угадайте, что он собирался сделать первым? Прежде чем разум героя успел сформулировать догадку, железная хватка в перчатке впилась в его челюсть, заставив насильственно раскрыть рот. В следующее мгновение острая сталь вошла в плоть. Быстро, точно, почти изящно. Глухой, булькающий крик вырвался из глотки Нисемого, когда Алхимик, одним резким движением, извлёк наружу его окровавленный, ещё дёргающийся язык и отбросил его в металлический таз с оглушительным, влажным шлепком. — Знаешь… мне бы не хотелось здесь оглохнуть от твоих лживых воплей, — голос Алхимика из-под маски прозвучал спокойно, почти задушевно, в жутком контрасте с только что совершённым действием. — Стой, СТОЙ! — захлёбываясь собственной кровью, пытался кричать герой, и его слова превращались в невнятное, пугающее бормотание. — Да, я убил того мужчину! Брата этого мафиози! Но это была ошибка! Они были как две капли воды, и я… я не хотел! Я жалею! Мы все жалели каждый день! Как вы думаете, искренни ли были эти слова, полные отчаяния и боли? Или это была лишь последняя, отчаянная уловка твари, пытающейся уползти из лап смерти? Алхимик лишь слегка наклонил голову, его маска скрывала любую эмоцию. Ему было плевать. Сожаления, даже самые искренние, — лишь прах на ветру. Факт вины оставался незыблемым. Раскаяние не воскрешает мёртвых. И тогда начался настоящий ритуал. С методичной, почти научной жестокостью Алхимик принялся за работу. Скальпель в его руке затанцевал, оставляя на теле бывшего героя множество глубоких, идеально ровных порезов. Они не были смертельными — нет, они были рассчитаны на боль, на унижение, на медленное, мучительное осознание собственной плоти как холста для чужой воли. Каждый новый взмах лезвия сопровождался сдавленным, похожим на скулёж, стоном, вырывавшимся из окровавленного рта Нисемого. Его тело извивалось в судорогах, цепи звенели, но не отпускали. Затем настал черёд лица. Холодная сталь прошлась по щекам, векам, губам, превращая некогда гордые черты в кровавую, неузнаваемую маску страдания. Искусство требовало жертв, и Алхимик был его ревностным жрецом. Но венцом этого ужаса стало не лезвие. Он отложил скальпель и взял в руки флакон с кислотой. Прозрачная жидкость плескалась внутри, тая в себе тихое, химическое шипение. С почти хирургической точностью он начал лить её на обнажённый торс своей жертвы. Плоть зашипела и почернела, поднимаясь пузырями, испуская едкий, сладковатый дым. Агония достигла невиданной силы, но Алхимик был неумолим. Он выжигал. Выжигал иероглиф. Один-единственный, но несущий в себе весь смысл его бытия: 罪 — «Грех». И в самый разгар этого адского таинства, когда воздух был наполнен запахом палёной плоти и крови, на его личный телефон, лежавший в стороне на чистой поверхности, пришло сообщение. Тихий, деликатный звук, столь не соответствующий моменту. Взгляд Алхимика скользнул к экрану. Это была Фуюми. —Можем поговорить? Акихико тоже хочет с тобой встретится Ярость и боль в его сердце мгновенно утихли, сменившись внезапным, тёплым, почти нежным чувством. Словно луч солнца, пробившийся в кромешную тьму подземелья. Не снимая окровавленной перчатки, он набрал ответ, его пальцы двигались быстро и уверенно: —Конечно. Я буду рад, все же я был виноват. Так что давай в любое время. Искренняя, почти мальчишеская улыбка растянулась под маской. Её голос, её внимание были самым дорогим трофеем в этом море насилия. Воодушевлённый, полный странного, извращённого вдохновения, он вернулся к работе с новыми силами. Процесс был завершён с той же безжалостной эффективностью. Когда последний судорожный вздох покинул изуродованное тело, Алхимик приступил к финальному акту. Расчленение было проведено с холодной, техничной точностью — не из садизма, а из практичности, как уборка после завершённого проекта. Части тела были упакованы в прочные чёрные мусорные пакеты. Один из этих пакетов, на следующий день, будет обнаружен на свалке в Нагано. Безмолвное, ужасающее послание, адресованное всему миру. А Алхимик, тем временем, уже смывал с себя следы вчерашнего, думая о предстоящем разговоре с единственным человеком, чьё мнение для него что-то значило.

---

Уже была середина ноября, и воздух стал хрустальным и колким, предвещая ранние сумерки. В этот, казалось бы, ничем не примечательный день, он ещё не знал, что произойдёт нечто, что окончательно сломает жизни и без того надломленных людей. Их шаги, медленные и нерешительные, отдавались эхом в стерильном больничном коридоре. Фуюми и Какурэ приближались к палате Рей, где их уже ждали Акихико и её мать. Фуюми шла, чуть отставая, её поза была скованной, а взгляд, обычно ясный, теперь скользил мимо Какурэ, задерживаясь на стенах и полу. Она была настороже, и Какурэ не мог не заметить эту ледяную плёнку между ними, но списал всё на последствия того ужасающего инцидента с Алхимиком. Разве он мог понять её страх? Ведь она же свята в его глазах, а он, как верный пёс, никогда не поднимет на неё руку. Не так ли? — Добрый вечер, проходите, — тихий, словно шелест высохших листьев, голос Рей встретил их на пороге. Они вошли, и дверь с мягким щелчком закрылась, отсекая внешний мир. Атмосфера в палате была густой и тяжёлой, словно перед грозой. Воздух казался неподвижным, и все взгляды — Рей, Акихико, Фуюми — были прикованы к гостю. Какурэ ощутил этот всеобщий, немой допрос каждой клеткой своего тела и невольно напрягся, его плечи стали жёстче. — Присаживайся давай, приятель, — прохрипел Акихико своим звонким, рубящим тишину голосом, указывая копытом на стул у окна, купавшийся в бледном ноябрьском свете. Сам он восседал на кровати рядом с Рей, его тонкая фигура казалась ещё устрашающе в маленькой комнате. В одно мгновение Рей тихо, почти незаметно покачала головой, и её глаза, полные старой боли, расширились, выхватывая из полумрака черты лица Какурэ — те самые, что она когда-то видела в глазах других потерянных душ в стенах этой же лечебницы. Акихико уловил её жест; он и сам замечал странности, но до поры отмахивался от них, как от назойливой мухи. Фуюми же осталась стоять у двери, прислонившись к косяку, ощущая, как предательски дрожат её пальцы, спрятанные в складках платья. Но годы тренировки взяли своё — маска спокойствия если и треснула, то лишь изнутри. — Ну чего же, доходяга, как жизнь то? А то ты весь какой то контуженный, — вдруг произнёс Акихико, нарушая тягостное молчание. Рей и Фуюми внутренне сжались от его прямолинейности, но обе знали — вопрос, пусть и грубый, был подобно руке, запущенной в рану: по реакции можно было понять, сочится ли из неё ложь или правда. Какурэ напрягся ещё сильнее, его взгляд ускользнул в сторону заоконной серости. — Ничего такого не происходит. Все нормально. Просто… много работы, — его голос прозвучал отстранённо, плоским, заученным тоном, и эта фальшь, как колокол, отозвалась в каждом из троих слушателей. — Просто знаете, вам стоит сокращать нагрузку. Психическое здоровье очень важно, — с лёгким, уставшим вздохом произнесла Рей, и в её словах была горькая мудрость человека, познавшего эту истину на собственном опыте. Какурэ лишь опустил голову, не в силах найти слов, способных отвести этот испытующий взгляд. — А у вас то хоть как дела…? Как проходит терапия? — попытался он сместить фокус разговора, но его голос прозвучал слабо и неубедительно. Акихико громко, почти оглушительно хмыкнул. — Знаешь ли паренёк, нас скоро уже выпишут, так что дела у нас лучше некуда. Разговор, тягучий и полный невысказанного, длился около получаса, пока Какурэ не решил, что пора уходить. Напоследок Акихико поднялся с кровати и, притворяясь развязным, подошёл к Какурэ слишком близко. Он обнял его с показной, грубоватой отеческой теплотой, но в этом жесте скрывался истинный умысел: от его пальцев, словно тень от тени, отделилась и перетекла на плечо Какурэ частица его собственной, тёмной сущности — живой инструмент слежки. Теперь Акихико мог видеть мир его глазами. — Знаете… он всё же действительно немного странно себя ведёт. Может, у него действительно есть проблемы с психикой? — тихо спросила Рей, когда дверь закрылась за Какурэ. Фуюми легонько вздохнула, и в её груди заныла старая, знакомая боль — боль сожаления. Ей стало жаль, что она вовремя не распознала тревожные звоночки, не настояла на помощи, не протянула руку, когда это ещё, возможно, имело смысл. Слишком долго она отворачивалась от правды, но теперь ей с жестокой ясностью приходилось открывать глаза. — Даже если и больной, то это будет лучшим исходом. Ты, дочуркинс, можешь просто отвести его к Кико, и она уже сделает выводы. В этот момент Акихико грузно опустился на кровать, и его глаза, те самые, что обычно светились озорными звёздочками, внезапно почернели, стали бездонными и пустыми, как угольные ямы. Это означало, что всё его сознание теперь было там, в призрачном мире, следя за целью через привязанную тень. Его настоящее тело стало всего лишь оболочкой. Несколько минут в палате стояла гробовая тишина, которую нарушил оглушительный рёв, вырвавшийся из груди Акихико в тот миг, когда его глаза вновь обрели цвет и жизнь. — ЕБАННОЕ ТЫ ЧМО, КАКУРЭ! Рей и Фуюми вздрогнули, словно от удара током. Лицо Акихико побагровело от ярости, вены на шее налились кровью. Он давно не впадал в такие приступы дисфорической мании, но то, что он увидел, буквально взорвало его изнутри. Рей, побледнев, метнулась к двери, чтобы позвать санитарок. — Это… как вообще, блядь? Как он кожу то снял.?! — прошипел Акихико сквозь оскал, и его улыбка стала жуткой, нечеловеческой гримасой. Фуюми почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она знала: тень привязывается к внешнему облику. А раз тень отпала… это значило, что облик был сброшен. Сброшен, как перчатка. Это было неоспоримым доказательством лжи. Существовал ли Какурэ вообще? Или с самого начала какой-то ублюдок прятался под этой чужой кожей? И тогда в самой Фуюми, тихой и сдержанной, вспыхнул гнев такой чудовищной силы, какой она никогда не знала. Он жёг её изнутри, выжигая остатки сомнений и жалости. Как он смел? Как он смел так с ней поступить? Весь подавленный, десятилетиями копившийся под маской идеальной дочери гнев рвался наружу, требуя разрушения, требуя ответа. Она вышла в коридор, чтобы глотнуть воздуха и не закричать, пока санитарки пытались утихомирить Акихико. Рей, видя состояние дочери, вышла следом. — Юми-чан… с тобой всё хорошо? Хотя, думаю, глупый вопрос… — её голос прозвучал тихо и трепетно, когда она взяла дрожащую, холодную руку дочери в свои тёплые ладони. Наконец-то. Наконец-то она могла быть для неё матерью, настоящей матерью, которой не сумела стать в прошлом. Фуюми ощущала, как сбивается дыхание, как гнев бурлит в крови, но она пыталась слушать, впитывать это долгожданное материнское участие. — Пожалуйста, дочка, просто прекрати с ним общение. Напиши ему или встреться… пока явно вам общение лучше не продолжать. Лучше иди, тебе нужно обдумать всё, а в такой атмосфере думать трудно… — Рей понимала всю глубину чувств дочери, понимала, какая ноша лежала на её хрупких плечах все эти годы. И теперь, когда их семья стояла на пороге возможного исцеления, она была обязана помочь ей хоть в этом. — Хорошо, мама… просто позаботься об Акихико, ладно? А то он тут погром устроит из-за меня… — с попыткой шутки, прозвучавшей неестественно и горько, произнесла Фуюми, чтобы хоть как-то разрядить невыносимое напряжение. И уже в следующий миг она шла по бесконечному больничному коридору, её пальцы сжимали телефон. На экране горели набранные слова, приговор, который больше нельзя было отменить: — Какурэ. Встречаемся сегодня на обрыве. Вечером.

---

Вот же настала та самая, роковая встреча на обрыве, которая должна была навсегда решить дальнейший исход событий. Фуюми стояла неподвижно, в тени кромки леса, в то время как Какурэ застыл у самого края пропасти — последние лучи заходящего солнца золотили его волосы, обманчиво окутывая его образ тёплым, почти нежным сиянием. Но эта иллюзия больше не имела власти над Фуюми. Ничто больше не могло обмануть её пронзительный взгляд. Какурэ сразу заметил, что выражение лица Фуюми искажено ледяным гневом, и это повергло его в смятение — он едва ли когда-либо видел её во гневе. Его рука инстинктивно прижалась к сердцу, пока он вглядывался в её черты. В чём же он провинился? Почему его божество смотрит на него с таким омерзением? — А теперь давай без этого спектакля. Шкуру свою снимай, — резко, сквозь стиснутые зубы, прошипела Фуюми. Впервые за долгое время она ощутила жгучую потребность выплеснуть этот душивший её гнев, наконец осознав, что больше не в силах держать его в себе. Но Какурэ будто ощутил в сердце ледяной укол, ему словно ударили по голове тяжёлым молотом. Голова закружилась, а к горлу подкатила тошнотворная волна. Она узнала. Его самый сокровенный кошмар наконец сбылся. Ни одна ложь не может жить вечно. Какурэ почувствовал, как внешняя оболочка с треском отделилась в области лица, и вязкая бежевая масса грузно шлёпнулась на траву. Его тело затряслось в конвульсиях, когда он обхватил свой торс руками, пытаясь удержаться. Удивительно, но, видя его агонию, Фуюми на миг ощутила укол жалости, но тут же подавила его — нет, он виноват. Наверняка это лишь очередная уловка, попытка давить на её сострадание. Когда личина Какурэ окончательно спала, Фуюми почувствовала, как кровь отливает от её лица — перед ней стоял практически идентичный Алхимику мужчина, с единственным отличием — он был без маски. И теперь его черты не выражали ни капли прежней радости, лишь бездонное отчаяние. Его ноги непроизвольно растопырились, будто в тщетной попытке сохранить шаткое равновесие. — Пожалуйста, Юми-сэмпай, выслушай меня, я не собирался причинять тебе боль… — тут же, срывающимся голосом, попытался оправдаться Акудзи, его пальцы впились в собственные волосы. В душе Фуюми яростно боролись два чувства — всепоглощающий гнев и едва заметная, подавленная жалость. Ведь она догадывалась, в чём могла крыться причина его ненависти к грешным героям. Но обида за его ложь слишком глубоко пронзила её хрупкое тело. — Заткнись, лжец. Что, приятно было лгать все эти почти два года? Может, ты и вовсе всегда знал, что я дочь героя номер два, и просто пользовался мной… — Фуюми подсознательно понимала, что её слова — это бред, которым она пыталась оправдать его чудовищные действия. Ведь на самом деле его мотивы были куда сложнее. -… знай, я тебя знать не хочу. Мы прекращаем общение. Я не расскажу полиции о нашей… связи. Просто не связывайся со мной или моей семьёй… — сказала Фуюми с лёгким шипением, разворачиваясь к нему спиной и направляясь к выходу из леса. Знала бы она, что это станет её роковой ошибкой. Внезапно она ощутила стремительный поток ветра за спиной, а затем — то, как её грубо развернули и мягко, но неумолимо прижали к земле. Она выдохнула, ощутив, как её спина соприкоснулась с холодной травой. И всё, что она увидела перед собой, — это возвышающуюся над ней фигуру отчаявшегося мужчины. Его взгляд, полный безумия и боли, так напоминал ей взгляд матери в первые месяцы после потери Тойи. Фуюми ощутила, как сжалось её сердце, но это сжатие тут же перебил яростный гнев от его действий, когда он наступил ногой на её грудь, не давая подняться. Было очевидно — сейчас он абсолютно не контролирует себя. Это не был Акудзи. Не Какурэ. Не Цукумо. Не Алхимик. Это совершенно иная сущность, не имеющая ни имени, ни формы. — Погоди, пожалуйста, Юми-сэмпай, давай поговорим! Хорошо, я готов отстать от тебя, если ты так хочешь, но дай мне искупить вину, пожалуйста! Я не хочу… я не хочу, чтобы тебе было больно от моего поведения… иначе заслуживаю ли я тогда вообще жить? — с дикой, животной тревогой в голосе крикнул Акудзи, прижимая её тело ногой. Фуюми попыталась приморозить его конечность, но её лёд не причинил ему никакого вреда. — Да что с тобой не так?! Что ты вообще несёшь? Отпусти меня! — выкрикнула Фуюми, внезапно ощутив панику совершенно нового, незнакомого ей свойства — панику не физическую и даже не психологическую, а глубинную, душевную. Совершенно иной вид угрозы, с которым она никогда прежде не сталкивалась. — Не могу, не могу! Пожалуйста, скажи, что мне сделать? Я сделаю что угодно! — голос Акудзи повышался, переходя в истеричный рёв. Фуюми ощущала, как от этих криков у неё раскалывается голова. Эти вопли до жути напоминали… отцовские. От этого её лицо побелело ещё сильнее, и вдруг, не обдумывая последствий, на волне адреналина, она совершила роковое движение. Лёгким взмахом руки она создала острую ледяную шпильку — и тут же вонзила её ему в ногу. Лишь совершив это, она сама ужаснулась содеянному — как она могла так поступить? Да, она испытывала гнев, но не желала причинять ему физическую боль. В этот миг, уже собираясь попросить прощения, она ощутила, как его нога с новой силой вдавилась в её грудь — это был уже чистый инстинкт, вбитый в него Ранмару. «Если тебе причинили боль — атакуй сильнее». И всё, что он услышал, — был отчётливый, кошмарный хруст. Хруст рёбер Юми-сэмпай. Разжав рот, Фуюми ощутила приступ кашля, и тут же, с одним судорожным движением горла, её рот наполнился кровью… …Тишина. Акудзи, увидев происходящее, на первые секунды замер в оцепенении, не в силах издать ни звука. Боже, что он наделал? ЧТО ОН НАДЕЛАЛ? ОН ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЭТО СДЕЛАЛ? — ПОСТОЙ, ЮМИ-СЭМПАЙ, ДЫШИ, ДЫШИ, НЕ ТЕРЯЙ СОЗНАНИЕ, Я ТЕБЯ ВЫЛЕЧУ! — он перешёл на оглушительный, горловой крик, убирая ногу с её груди и подхватывая её безвольное тело на руки. Она ощущала острейшую боль в груди, всё её тело дрожало. Постепенно мир в её глазах начал терять краски, погружаясь в тёмные тона. Она не могла ничего сказать. Не могла ничего сделать. В тот же миг он крепче прижал её к себе, и чёрные лозы, порвав его костюм, вырвались наружу. Несмотря на пронзительную боль в ноге, он действовал на чистом адреналине. Он уже забыл о своей ране. Он туго обхватил лозами тело Фуюми и, не раздумывая, шагнул в пропасть. В падении он судорожно достал фиолетовую пыль. Всё должно получиться. Обязательно. Он приземлился на упругую ветку дерева, высыпал пыль, и они исчезли. Лишь одинокая капля его крови осталась тёмным пятном на коре. С чего бы ему было помнить о таких мелочах в кромешном аду?

---

Оказавшись в своей лаборатории, он не заметил стоящих рядом Кумоно и Тобивату, пришедших в полный шок при виде своего лидера с окровавленной девушкой на руках. Тобивата мгновенно узнал её, Кумоно же лишь смутно понимал, что эта девушка явно небезразлична Акудзи. Уложив её на холодную поверхность хирургического стола, со слезами на глазах и трясущимися руками, он достал ампулу с регенерирующей сывороткой. Он действовал стремительно, не давая Кумоно и Тобивате и слова вымолвить. Затем он подключил её к аппарату, отслеживающему жизненные показатели — они медленно, но неуклонно начинали приходить в норму. Очень постепенно, но уже это было слабым лучом надежды. — Цукумо-сама, что происходит? — с неподдельным шоком спросил Кумоно, но Акудзи не удостоил его ответом. Он больше ничего не слышал. Он был полностью раздавлен и опустошён. Теперь он сам стал грешником. Ибо он поднял руку на своё божество. Чем он теперь отличался от тех уродов, которых безжалостно убивал? В его глазах — ничем. — Нет, нет, я не могу… не могу здесь находиться… — прежде чем Кумоно и Тобивата успели среагировать, Акудзи схватил скальпель и приставил лезвие к собственной шее. Оба поняли — перед ними не их лидер, а обезумевшее животное, и слова здесь бессильны. Кумоно, недолго думая, выхватил из кармана снотворный препарат, который Акудзи когда-то дал ему для экстренных случаев, и, подскочив, вколол ему в шею. Скальпель с глухим стуком выпал из ослабевших пальцев, а массивное тело Акудзи рухнуло на пол. — Ебаный в рот… — с оторопью прошептал Кумоно, озираясь то на Фуюми, то на тело Акудзи. Тобивата же стоял недвижимо, парализованный. Ведь Ранмару не учил его, что делать, когда твой господин сходит с ума. КОНЕЦ 1 АКТА