Божество в клетке

Удивительно, но едва ли можно было представить, чтобы человек, имеющий статус «похищенный», вот так просто сидел за столом в подземной комнате и читал какую-то книгу, погружённый в тишину. Но такова была парадоксальная реальность, в которой оказалась Фуюми. Медленно перелистывая страницы, девушка едва ли пребывала в собственном сознании, полностью углубившись в вымышленный мир книги. Словно бы в отчаянной попытке отсчитать минуты до её освобождения, убить время, которое тянулось, как раскалённая смола. Словно бы не желая проводить эти последние, мучительные часы в этом ужасном месте, где сердце колотилось без остановки, настороже даже в тишине. На календаре было уже 23 ноября — и это был именно тот самый день, когда должны были быть готовы результаты анализа крови. Голова всё ещё кружилась, да и дышать было сложно, даже несмотря на монотонное гудение системы принудительной вентиляции, втягивающей спёртый воздух. — Наверняка гемоглобин упал… — с лёгким, привычным разочарованием подумала Фуюми про себя. И до этого инцидента у неё была анемия из-за болезни Виллебранда, показатели гемоглобина были около 120, а ферритин и вовсе 13 мкг. Не самое худшее, но и не самое лучшее положение. Неудивительно, что гемоглобин упал лишь сейчас — ведь обычно он падает не сразу после ранения, а именно когда организм, истощённый, пытается восстановить силы… — …надо будет записаться в больницу… И вот он настал, тот самый судный час. Тяжёлая металлическая дверь со скрипом отворилась, будто бы с некоей внутренней тяжестью, и в проёме возник Акудзи. Фуюми медленно повернулась на стуле с колёсиками, и, увидев его лицо, легонько напряглась — оно было каким-то потерянным, размытым, лишённым привычной напряжённой сосредоточенности. В его руках, сжимавших бумаги до побеления костяшек, были те самые листы — результаты обследования. Что удивительно, Фуюми решила первой начать разговор, опередить его, вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. — Цукумо-сан, я хочу сказать — когда ты отпустишь меня, я не буду говорить полиции о тебе, если ты больше никогда не свяжешься с моей семьёй… — едва ли Фуюми успела договорить, как удивительно резко, с глухим стуком, результаты обследования оказались практически прибиты к столу перед ней. Фуюми легонько опустила взгляд к распечатке, и то, что она увидела, оказалось особенно необычным, пугающе подробным… —«Анамнестические данные: Известное заболевание Виллебранда (1-й тип, лёгкое течение). Состояние после проникающей торакальной травмы с переломом рёбер и гемопневмотораксом. Кровотечение купировано в лабораторных условиях с применением гемостатического агента. Хирургическая обработка проведена с задержкой…» — Постой… ты меня оперировал.? Ты же говорил, что ввёл какой-то регенерирующий препарат! — тут же, с дрожью в голосе, спросила Фуюми, увидев пункт про хирургическое вмешательство. Акудзи опустил взгляд, когда его спина вновь сгорбилась, теряя военную выправку, словно под невидимым грузом. — Прости… Я сам практически и забыл. Я тогда был после действия снотворного. К счастью, несмотря на отсутствие опыта, я смог провести операцию, основываясь на теории. Мне нужно было выровнять положение рёбер, ведь сломанное ребро практически приросло к ткани лёгких из за регенеративного препарата...Но шрам, наверное, остался после швов… поэтому я не хотел, чтобы ты двигалась… — слова звучали медленно, тягуче, пока он ждал, затаив дыхание, как она продолжит читать дальше, чтобы он смог объявить главную новость. Фуюми легонько взглотнула, когда её рука непроизвольно опустилась к бинтам, будто бы пытаясь нащупать этот невидимый шрам, но по итогу вновь опустила глаза к документу. И там… показатели были не просто плохими, они были катастрофическими. Вот главные из них, что Фуюми заметила практически мгновенно, цифры, будто выжженные огнём: 1. Гемоглобин — 83 г/л при норме 120-150. 2. Ферритин — 6 мкг/л при норме 15-150 мкг/л. 3. Железо сыворотки — 3,1 мкмоль при норме 9.0 — 30.4 мкмоль/л. 4. Тромбоциты — 430×10⁹/л при норме 180 — 320×10⁹/л. Все показатели были, можно сказать, на нуле. Абсолютный провал, крах. С такими цифрами неудивительно, что мир постоянно плыл перед глазами, что она едва ли могла пройти по одной комнате и постоянно, судорожно, пыталась просто хотя бы вдохнуть полной грудью. Фуюми медленно повернула голову к Акудзи, будто бы надеясь в его глазах увидеть, что это чёрная шутка, что всё не так серьёзно. Но в этот момент его руки, холодные и твёрдые, опустились на её щеки, а большие пальцы оттянули её нижние веки, чтобы проверить слизистые… — Боже… они белые… как смерть… почему я раньше не посмотрел? — с горьким самообвинением в голосе спросил Акудзи, пока его взгляд скользил по всем признакам, будто составляя протокол: её бледному, почти прозрачному лицу, белёсым слизистым, случайным локонам выпавших волос на тёмной ткани её халата. Фуюми в это время судорожно вздохнула, в тщетной попытке набрать воздуха в лёгкие, когда же её руки, слабые и дрожащие, поднялись, чтобы убрать его прикосновение. — Ладно… спасибо, что предупредил. Можешь тогда телепортировать сразу в больницу? Я… с такими показателями меня, вероятнее всего, госпитализируют… я скажу, что меня похитили какие-то бандиты и что порой они меня били… — Фуюми просто цеплялась за последнюю соломинку, надеясь наконец вырваться, вернуться к прежней жизни — но вот она уже с ужасом понимала, что прежней жизни больше не будет… — Нет, — прозвучал удивительно исчерпывающий, каменный ответ. Одно слово, полностью показывающее его отношение к данной ситуации. — Ты останешься здесь. Это ради твоего же блага. Ты… ты наверняка не сможешь о себе позаботиться… ты слишком отдаёшь себя всем. Уйдёшь с госпитализации через две недели и вернёшься… стресс, работа по дому… ты убьёшь себя. Я не могу позволить себе так поступить… я ошибся слишком много раз, чтобы совершать ещё больше ошибок, — сказал Акудзи в тот же момент, не отрываясь, смотря прямо в её голубые глаза, что ещё минуту назад светились надеждой на уход. Надежда была разрушена вдребезги его словами. Фуюми дышала ртом, коротко и прерывисто, будто бы пытаясь ухватить разбегающиеся крупицы воздуха. — Ты можешь хоть доверять мне, хоть нет, но моё здоровье — моё дело. Так что настоятельно прошу поступить так, как я сказала. Тогда… тогда можешь считать себя прощённым, — вдруг, резко сказала Фуюми, выжимая слова через прерывистые вздохи. Внутренне её терзала острая, грызущая вина — ведь она отдавала себе отчёт, что её последние слова были чистой воды манипуляцией. Она знала, как для него болезненна тема прощения. Но ей казалось — раз он манипулировал ею, так почему же она не может? Почему она не имеет права поступать так же? Но даже несмотря на эти оправдывающие мысли, вина продолжала терзать её изнутри. Особенно от взгляда Акудзи, в глубине которого мелькнуло настоящее, живое сомнение. Сомнение в верности его действий. Действительно ли он поступает верно? Должен ли он поставить её желания выше своих собственных, выстраданных беспокойств? Или же всё же сделать акцент на том, чтобы позаботиться о ней, даже против её воли? — Юми-сэмпай… ты не понимаешь. Твоё состояние сейчас… оно очень травмированное… мне правда жаль… но ты сейчас не можешь оценивать здраво всю ситуацию… — сказал он, когда же положил руки по бокам от её головы, будто бы легонько приподнимая её лицо — заставляя её видеть его. Видеть его больное, искажённое тревогой лицо. Давая ей увидеть свою разбитую, запутавшуюся душу. Красные глаза чуть ли не светились в полумраке комнаты — но свет этот напоминал не яркое солнце, а жутковатый, кровавый отсвет далёкой луны. Брови были сложены домиком, пока губы были плотно поджаты, запрятывая дрожь. Чего… чего он такое говорит? Она была полностью в своём рассудке, более чем. Она может принимать здравые решения. Его слова, этот снисходительный, опекающий тон, будто бы начали разъедать её изнутри, вновь разжигая тлеющее раздражение… — Чего ты опять несёшь.? Я взрослый, ответственный человек… я могу принимать здравые решения. И моё решение вполне здраво! — внезапно выкрикнула Фуюми, и хоть внешне в её позе и глазах виднелось лишь раздражение, внутри бушевало чистое отчаяние. Отчаяние за то, что шаг за шагом, слово за словом, она наблюдала, как окончательно теряет Какурэ. Теряет своего самого близкого друга, что принимал её любой. Что видел в ней сильную, целостную личность, а не вечную жертву, пострадавшую женщину. — Чшш… пожалуйста, не напрягайся, не повышай голос. Ты… ты ведь понимаешь, что люди… с проблемами психики не могут этого понять, ведь так? Ты ведь видела множество таких людей… не волнуйся, это ни капли не стыдно. Всё хорошо, мы сможем вылечить тебя… — голова Акудзи словно бы бессильно упала на бок, когда же Фуюми резко откинула голову от его рук, практически вжавшись в спинку кресла, пытаясь увеличить дистанцию. Фуюми ощущала, как грудь удивительно быстро, мелко поднималась и опускалась в тщетной попытке забрать хоть каплю драгоценного кислорода. Акудзи воспринял её реакцию как удар под рёбра. Его мысли продолжали путаться и спутываться в ужасный, нераспутываемый клубок из навязчивых идей. Где он продолжает ошибаться? Почему она так смотрит на него? Это ведь потому что она так и не понимает, да? Бедная, святая, повреждённая душа — едва ли после подобного он собирался её отпускать. Ведь он должен был спасти её — ведь в своё время она спасла его, дала ему повод жить. Дала ему цель. Дала ему смысл. В конце концов, она в его сознании такой же создатель Шифую, как и он сам. Удивительное, всепоглощающее чувство вины, сгрызающее душу до самого основания, диктовало каждый его шаг. Фуюми же в это время ощутила леденящий ступор. Ведь она знала, что формально он прав. Она видела людей с психическими расстройствами множество раз в своей практике. Видела, как они искренне считали себя нормальными. Но ведь она была не такой, она была в своём рассудке, в чём она была полностью, до мозга костей уверена. Она не может… просто не может бредить. Это ведь так, правда? От этой мысли по спине пробежал холодный пот. Едва ли Фуюми что-либо успела сказать, как Акудзи продолжил, его голос приобрёл методичную, почти медицинскую интонацию… — Мы… начнём ферротерапию, сегодня же. Сначала начнём перорально. Если возникнут проблемы с желудком, начнём внутримышечно. Мы… мы справимся… я буду использовать собственные препараты… они эффективнее обычных. Я… я обещаю… что не задержу тебя дольше, чем на время лечения. Юми-сэмпай, я вылечу тебя, и уверен, твоё психологическое состояние восстановится. К тому же твой… недо-отец не будет мотать тебе нервы… — Голос Акудзи был навязчиво нежен и тягуч, словно густой мёд, будто бы он общался с маленьким, испуганным ребёнком, с тем, кому не имел права грубить или холодно отвечать. Ведь он сохранил этот почтительный суффикс, даже когда Фуюми уже практически и не училась в университете — уже через неделю она должна была получить диплом. А теперь… она уже не сможет посетить выпускной. Не сможет надеть мантию. Не сможет увидеть улыбки близких и их радость за неё, не сможет встать на путь учителя, как мечтала. — Я… ни черта не согласна. Ни черта… ты… ты просто контролируешь меня! Ты заставляешь моих близких волноваться! Маме… маме и папаше наверняка плохо! Я могу вылечиться сама, а даже если нет — не твоё дело. Я же сказала, что прощу тебя! — вновь выкрикнула Фуюми, будто бы пытаясь криком разрушить плотную пелену заблуждений перед его глазами, заставить его, наконец, увидеть её собственные желания. Её волю. Но ничего не вышло. Броня его убеждений была слишком крепка, срослась с костями и плотью. Ведь эта броня укоренилась в его голове годами боли и одиночества. Он наклонился к ней ещё ближе, и его шёпот, горячий и влажный, коснулся её уха: — Они справятся, прекрати думать о других… подумай о себе хоть раз. Это их проблемы, а не твои… Фуюми смотрела на него расширенными от ужаса и прозрения глазами и уже больше не видела в его чертах ни капли прежнего Какурэ. В этих напряжённых скулах, в этом безумном блеске глаз не было ничего от той самой личности, что была в нём раньше. Он не был Акудзи. Он не был Алхимиком. Не был Какурэ. Не был Цукумо. Это была абсолютно новая, искажённая до неузнаваемости виной, отчаянием и патологической потребностью в нужности личность, чуждая и пугающая.

---

Такой тяжёлый день — весь день на ногах, в напряжении, в беге. Мужчина с густой тату-паутиной под глазами спотыкающимся, усталым шагом брёл по своей скромной, полупустой комнатушке. Воздух в ней был спёртый, неподвижный, пропахший пылью и старыми переживаниями. Хоть его зарплата от «работы» была довольно солидной, и он мог бы позволить себе более престижное, светлое жильё, но он никогда не пользовался этой возможностью. Ведь в глубине души он боялся. Боялся, что слишком заметное благополучие его вычислит. Боялся, что за неуловимой дверью элитной квартиры его в один миг задержат. Боялся, что в момент слабости и комфорта ему наконец свяжут руки, прервав танец возмездия. Побродив бесцельно, он присел на край неубранной кровати с тяжёлым, выдыхаемым сквозь зубы вздохом. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он легонько присвистнул, закусив губу, вспоминая вчерашний разговор с Фуюми. Её лицо, её прямой, отказной взгляд. Как она могла так просто отказаться? Почему она, из всех людей, не желает справедливости, не жаждет её, как глотка воды в пустыне? Неужели она в глубине души согласна со своим мерзким, эгоистичным отцом? Принимает его таким? Мысль была настолько отвратительной, что вызывала физическую тошноту. Слабость. Чистейшая слабость и предательство собственной боли. Множество мыслей, острых и колючих, как осколки стекла, вертелось в воспалённой голове Кумоно, пока он в такт им монотонно качал головой, словно отгоняя назойливую муху. Она ведь просто глупая идиотка. Слепая предательница. Именно поэтому она так, с этой дурацкой жалостью, и относится к Цукумо-саме. Всё было видно с самого начала, стоило лишь захотеть разглядеть. Его руки, тонкие и жилистые, двинулись будто сами по себе, нерешительно потянувшись к прикроватной тумбочке, к самому её краю, к потаённому, узкому отсеку, скрытому от посторонних глаз. Легонько, со скрипом, приоткрыв его, двумя пальцами, липкими от паутины, он извлёк из глубины фотографию, что лежала на самом дне, придавленная хламом воспоминаний. Старая, потрёпанная по краям фотокарточка, где он, пятилетний, с сияющими от восторга глазами, был запечатлён вместе с отцом в шумном парке аттракционов. Фотография, где он в один из последних разов в жизни искренне, по-детски улыбался рядом с этим уродом. Где тот, сильный и высокий, держал его на своих руках, широко улыбаясь в камеру, создавая для всего мира видимость идеальной, счастливой семьи. Зачем он вообще хранит эту бумажку? Всё равно ведь это всё — фальшь, дешёвый спектакль. Но вот Кумоно не может… просто не может её уничтожить. Вместо этого он резко, с внезапным приступом ярости, отшвырнул фотографию прочь, как будто она была отвратительным листом, покрытым липкой грязью и ложью. Она упала на пол лицом вниз, в пыль. Кумоно не может забыть своё детское, безоговорочное восхищение отцом. А может, и не хочет. Не хочет терять тот единственный, хрупкий миг в своей жизни, когда он по-настоящему чувствовал веру в героев, в справедливость, в то, что за силой стоит добро. Но и одновременно он исступлённо хочет стереть из памяти тот сокрушительный момент, когда эта вера была растоптана, убита на корню первым жестоким ударом, пришедшим от того самого человека. Внезапно, в гуще гнева и презрения, мелькнула странная, неуместная мысль, заставившая его замереть. Может быть… он и Фуюми всё же не так уж и различны? Оба смотрят на отцовскую фигуру сквозь призму разбитых иллюзий. Оба несут в себе шрам от этого разочарования. Разница лишь в том, какой путь каждый из них выбрал, чтобы с этим шрамом жить. Мысль была неприятной, почти кощунственной, и он тут же отогнал её, закусив губу до боли, но осадок от неё, горький и тревожный, остался висеть в тихом воздухе комнаты.

---

Вновь мы вернёмся к нашим дорогим Акихико и Рей. Наша встреча будет короткой, но, возможно, крайне содержательной и горькой. Уже настала глубокая ночь, время, когда город затихает, а душевные раны начинают ныть сильнее. Звёзды и луна холодно и ярко светились на бархатном полотне ночного неба, словно рассыпанные алмазы, давая призрачную надежду на счастье, которое сейчас казалось бесконечно далёким, недосягаемым, как само это небо. Акихико и Рей сидели рядышком на широкой больничной кровати, их фигуры сливались в одну скорбную тень в полумраке комнаты, освещённой лишь тусклым ночником. Глаза Рей были опухшими и красными, веки тяжёлыми от слёз, которые, казалось, уже истощили все запасы влаги, оставив лишь жгучую сухость. Руки мужчины, обычно такие сильные и уверенные, были теперь ещё больше, чем раньше, покрыты свежими, тугими бинтами — вчерашняя отчаянная, почти безумная прогулка в лесу, в поисках хоть какого-то намёка, оставила на них новые, кровавые отпечатки травмы. Тонкие, бледные, почти прозрачные пальцы женщины мелко дрожали, пока она цепко держалась ими за руку мужчины, за его предплечье, как за якорь в бушующем море горя. В это время он, стиснув зубы от концентрации и внутренней боли, вновь и вновь пытался выстроить хрупкую, невидимую нить связи с тенью Фуюми. Ведь только так, через этот единственный, причудливый канал, и Рей могла хотя бы мысленно прикоснуться к своей дочурке, услышать эхо её присутствия. И вот, вновь и вновь, их тихие, полные мольбы попытки разбивались о глухую, непроницаемую тишину. Когда тень была в пассивном, спящем состоянии, связаться было невозможно — она была просто тенью, лишённой сознания и голоса. Но они, вопреки всему, цеплялись за веру. Может, в следующую секунду, может, в этот самый миг, их девочка, почувствовав их отчаянный зов, откроет тень. Скажет хоть слово. Прошепчет, где она, как она себя чувствует, больно ли ей, страшно ли. Эта надежда была мучительной иглой, вонзившейся в самое сердце. Бедные, истерзанные души родителей, что смотрели в окно на эти далёкие, безразличные звёзды — такие яркие, такие прекрасные в своей холодной гармонии, но такие бесконечно далёкие от их земного, тёплого, разбитого мира. Между ними и этим светом лежала пропасть немого отчаяния.