Божество в клетке

Начнём же мы с особой сцены, ведь закончили мы на особо остром моменте. Сейчас Нацуо и Нацуко должны были сообщить новость — весть, от которой стынет кровь и подкашиваются ноги. Возможно, они потеряли своё чадо. Никто не хотел верить в самый худший сценарий, но именно он, чёрный и бездонный, лез в голову, цепляясь когтями за мысли. Рей видела лица Нацуо и Нацуко — они едва ли могли скрыть свои эмоции. Натянутая бледность кожи, тени под глазами, сжатые челюсти. Акихико сидел рядом с Рей на краю кровати, и в напряжённой тишине комнаты было ощущение, будто он уже подозревал, о чём будет разговор. Это читалось в мелочах: на его пальцах была разорвана кожа от щелчков, копыта были потёртые, будто он долго и бесцельно топтался на месте. Давно уже он не проявлял подобных симптомов. В первую очередь это заметила Кико, и её взгляд тут же, как стрелка компаса, метнулся к Нацуо и Нацуко, молча давая знак: по всей видимости, Акихико уже может подозревать, что происходит у них под носом. Но при этом на лице его всё ещё была широкая, натянутая улыбка с острыми зубами — маска, треснувшая по краям. Возможно, он не хочет беспокоить Рей, зная, как она будет расстроена. — Добрый вечер, Рей-сан, Акихико-сан. У нас есть для вас новость. Вы готовы её услышать? — заранее, с осторожной мягкостью, спросила Кико. Она помнила истерику Рей после новости о кончине Тойи, помнила, как та разбивалась о стены своего горя. Она знала, что им стоит быть деликатными в этом вопросе. Но прежде чем Кико успела произнести ещё слово, Нацуко тут же, рубящим движением голоса, сказала: — Фуюми пропала. На обрыве нашли кровь. — Нацуко едва ли умела преподносить новости мягко, для неё в этом будто бы не было особого смысла. Ведь это не изменит факта пропажи, не сгладит острые края правды. Кико тихо вздохнула, уже делая шаг по направлению к Рей, словно пытаясь заслонить её от прямого удара. И вот что же Рей.? Уже в мгновение ока её лицо, будто с него спустили всю краску, побледнело до фарфоровой белизны, а глаза, широко раскрытые, будто стали стеклянными, невидящими. В ушах у неё прозвучал звук разбития и без того треснутого пополам стекла — хрупкого мира, который они с таким трудом склеили. Комок подступил к горлу в тот же момент, когда сердце застучало особым, разрывающим грудь ритмом, будто пытаясь вырваться на свободу. Акихико внезапно опустил голову, опираясь руками на колени и наклонившись вперёд, в немую позу отчаяния — было ясно, его подозрения подтвердились. Удивительно, что на этот раз он не впал в приступ — но это скорее из-за того, что все эти дни он подозревал, и тем самым каждый день переживал всё в допустимом, дробном объёме. Но всё же это едва ли улучшало ситуацию. Это было ясно по его физическому состоянию — на пальцах были слегка кровавые бинты, и очевидно, что если бы их не было, он бы мог занести какую-нибудь инфекцию. — Это… ведь… Какурэ…? — хриплым, чужим голосом, словно сквозь рваную ткань, произнесла Рей, когда её голова беспомощно наклонилась вбок. Рей боялась услышать ответ — ведь внутри уже бушевала, поднимаясь волной, вина. Ведь это она посоветовала ей поговорить с Какурэ. Она, сама того не желая, привела свою дочь к той ужасной встрече. Дочь, которую клялась оберегать до последнего вздоха. Нацуо лишь легонько, почти незаметно кивнул, когда же сам начал медленно, будто по тонкому льду, подходить к матери. В этот момент Кико уже сидела рядом с Рей и взяла её за руку двумя руками, пытаясь передать хоть каплю тепла. Она ощущала мелкую, неконтролируемую дрожь, руки Рей были практически ледяными — от лихорадочного холода, что шёл изнутри, то ли от беспокойства и горя, вымораживающего душу. — Какурэ… тоже пропал. В данный момент он является главным подозреваемым… — внутренне Нацуо сжимался от гнева и беспокойства, от чувства полной беспомощности. Но он не позволял себе показать эмоций, загоняя их вглубь, в самый тёмный угол. Не мог позволить матери волноваться ещё больше. Нацуко в целом едва ли имела другую стратегию. На её лице резче проступили морщины, пока брови были нахмуренными, а глаза опущенными вниз, в тень от опущенных век. После слов Нацуо Рей ощутила, как что-то хрустнуло и разлетелось внутри. Это был словно последний гвоздь в крышку гроба её надежд. Из глаз Рей, словно прорвав плотину, полились беззвучные слёзы, и в этот же момент она уже едва ли дышала — дыхание было практически заледеневшим, прерывистым. Словно ледяная корка покрыла все лёгкие, не давая сделать полный вдох, набрать живительного кислорода. В глазах от этого удушья начало темнеть, будто весь мир в её глазах, с таким трудом обретший краски за все эти года после смерти Тойи, вновь превращался в чёрно-белую, беспросветную пустоту. — Девочка… девочка моя… ты же… ты же обещала… — едва ли были различимы её слова, шёпот, полный разбитых клятв, пока та чуть не упала вперёд, на колени Кико. Акихико в этот момент резко, почти машинально повернулся к Рей — сам он был будто бы в тупом, шоковом ступоре. Его чёрные глаза, словно космос, поглощающий свет, смотрели на горе матери, а белые звёзды-зрачки смотрелись столь тускло, что напоминали пепел и туман. Так долго не желая верить в то, что девочка, что стала ему дочерью, что стала ему такой родной и близкой, за чьими успехами и провалами он следил все эти года, исчезла. Исчезла, возможно, навсегда. Возможно, ей сейчас больно. Возможно, мёртва. Насколько же отвратительно это слово «возможно». Никакой точности. Никакой определённости. Лишь предположения, что так медленно и безжалостно дерут душу на клочья. Боже, знал бы он тогда, столько горя в семью принесёт Какурэ. Что бы он сделал? Почему он ничего не предотвратил? Почему не увидел эту гнилую ложь, эту трещину, из которой хлынула тьма? Действительно ли его лечение сделало его менее внимательным и осторожным? Нацуо и Нацуко не могли сдвинуться с места, прикованные к месту тяжестью зрелища. Едва ли они когда-либо видели Рей в таком состоянии — беззащитной и разбитой. Не могли в полной мере представить, насколько это больно — видеть, как твой близкий человек страдает, а ты ничего не можешь сделать, не можешь забрать эту боль. Словно стоишь перед толстым, непробиваемым стеклом, вынужденный лишь наблюдать за муками. Да и нельзя было молчать о том, что реакция Акихико, его мёртвая тишина, заставляла сердце сжиматься ледяной рукой. Ведь это было горе отца. Истинного отца. Что был до конца. Что готов был стоять горой за свою девочку. Что не собирался игнорировать её пропажу, как это сделал биологический отец. В этот момент Кико, отбросив все остальные мысли, поняла, что в первую очередь нужно понять, какой у них обоих пульс, чтобы осознать, что делать дальше. Лёгко, почти невесомо приложив пальцы к сонной артерии матери, что уже практически была без сознания от недостатка кислорода, она начала прощупывать пульс. — Чёрт… — тихо, сквозь зубы, произнесла Кико, когда же вдруг крикнула санитаркам, что были за дверью на всякий случай: — Подготовьте диазепам и кветиапин! Аой, займись Акихико! В этот же момент санитарки стремительно вошли в комнату, внося с собой суету и запах медикаментов. Нацуо и Нацуко же тут же, будто по команде, отступили в тень, давая дорогу. Вдруг Нацуо всё же смог выйти из оцепенения и побежал к окну, чтобы широко распахнуть его, впуская в спёртое помещение струю холодного ночного воздуха. В это же время Нацуко подошла к Кико, чтобы хоть как-то помочь — её сильные, привыкшие к действию руки начали лёгко, но настойчиво давить на диафрагму Рей во время выдохов. Это едва ли помогало, пульс оставался крайне высоким, нитевидным и частым. У Акихико дела были не лучше — он всё ещё был в ступоре и вообще практически ни на что не реагировал, его тело было словно высечено из камня. Но самое страшное было в пульсе — 180 ударов в минуту. Это было крайне много и опасно — сосуды практически были на грани разрыва от такого напора. Был риск, что если он выйдет из ступора, то импульсивных, разрушительных поступков не миновать. Увидев это, Нацуко, с холодной, почти военной чёткостью, поняла, что делать. Она тут же начала убирать все предметы, что в потенциале можно было взять Акихико в его состоянии и которые могли нанести вред, — маленькая лёгкая статуэтка на столике Рей, что подарил ей Нацуо недавно на день рождения, тонкая расчёска Рей с острым концом — всё это мгновенно оказалось запертым в шкафу. В конце концов, и Рей, и Акихико после инъекций оба потеряли сознание, погрузившись в тяжёлый, лекарственный сон — пульс у обоих был всё ещё высок, но уже не критичен. Зря Акихико накаркал, что они уже на пороге восстановления — ведь сейчас их состояние оказалось на самом дне, в глубокой трещине горя. Оба потеряли свою дочь, и оба чувствовали пожирающую их изнутри вину, плоть за плотью. Нацуо в этот момент едва ли мог что-то сказать — пока мама лежала на кровати, бледная и безжизненная, а возле неё, уткнувшись головой в край матраса, спал Акихико, он присел возле кровати на колени. Дрожащие руки сына обхватили тонкие, худые, почти невесомые руки матери, что уже оледенели от шока, — и по его щекам, наконец, прорвав плотину сдержанности, начали катиться горячие, беззвучные слёзы. — Прости… прости, мама… я… я не защитил… я не смог… увидеть… — тихо, срывающимся шёпотом бормотал Нацуо, пока огромный, болезненный комок стыл в его горле, мешая дышать. Нацуко стояла у открытого окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и наблюдала за племянником. Она — человек войны, сама едва ли когда рыдала более чем пару раз за всю свою жизнь. Она видела, как плечи племянника, что стал ей как сын, предательски трясутся, видела слёзы, стекающие на бледную кожу руки матери. Сама же ощущала она глухой, металлический скрежет где-то внутри, в самой глубине сердца, — но не позволяла своим эмоциям проявиться, заковав их в броню воли. Лишь наблюдала, осознавая с новой, острой ясностью то, насколько ошибочным было тогда не предпринять решительных мер по отношению к этому проклятому Какурэ, что заставил их семью вновь, с такой жестокостью, вступить в проклятую фазу потери.

---

Удивительно, но всё же переместимся вновь к нашей дорогой Фуюми-сэмпай. В данный момент она уже была практически здорова — глухая, ноющая боль в рёбрах притихла, превратившись в тупой отголосок, но бинты всё ещё плотно обвивали её торс, напоминая о плене. На руке, на сгибе локтя, тоже были бинты, белые и стерильные — отметины от сбора крови, её тихой надежды на освобождение. Она уже не нуждалась в таком тотальном присмотре, как раньше, и ей это было в радость — ей не особо хотелось видеть тех двух мужчин, чьё присутствие оставляло в воздухе тяжёлый, тревожный осадок. Всей душой они были ей неприятны, хотя она все ещё в своём туманном сознании пыталась вспомнить откуда знает одного из них. Но вот что удивительно, всё же к ней зашли — на этот раз не Акудзи, а именно Кумоно и молчаливый Тобивата. Фуюми подумала, что Акудзи попросил их что-то передать, так что в этот момент медленно, преодолевая остаточную скованность в теле, села на кровать из положения лёжа. Она надеялась, что всё пройдёт как можно быстрее, что этот визит будет коротким и безличным. Но вот тема для разговора, как она вскоре поняла, должна была быть совершенно иной. — Тодороки Фуюми, так тебя ведь звать? — спросил мужчина с ярко-алыми, словно раскалённые угли, глазами, подойдя к её кровати практически вплотную. Он возвышался над ней, отбрасывая длинную, искажённую тень, в то время как она явно не ощущала себя комфортно в его присутствии, чувствуя, как пространство вокруг сжимается. — Да. Что нужно? — спросила Фуюми, легонько приподняв бёдра с голеней, пока сидела на них, стараясь принять более собранную, оборонительную позу. Она не хотела быть в таком положении — будто бы лишённой защиты и контроля, как птенец перед змеёй. — Ты. Твой папаша, Эндевор. Он ведь тебя не ищет, так ведь? — в его голосе прозвучала не вопрос, а констатация, от которой в воздухе запахло горечью и ядом. — Почему-то я даже не удивлён. Таким ублюдкам, как он, есть дело только до самих себя. Я знаю это на личном опыте. Не знаешь фамилию Кумоно? — спросил он её, и вдруг, из глухой пелены памяти, она смогла выудить эту фамилию. И эту внешность. Она внезапно вспомнила. В голову пришёл образ худого мальчика, тянущего своего отца за его плащ. Она вспомнила как сама тогда, будучи пятилетней девочкой просто слонялась по залу в попытке себя занять. Теперь наконец пелена тумана начала понемногу сходить с её разума... — «Герой Паучья Лилия»…помню...ты ведь его сын...?— вполголоса, с долей шока в голосе, ответила Фуюми, не отводя от него настороженного взгляда. Она будто бы понимала, к чему ведёт разговор. Будто бы осознавала, что по всей видимости, Кумоно-старший лишь отыгрывал роль, и в самом деле был иным человеком. Ведь тогда почему его сын оказался здесь, в этом подземном царстве насилия? Да и его смерть была уж слишком окутана тайнами... — Как я вижу, ты всё поняла. Не удивлён, я ждал этого. — Уголки его губ дёрнулись в подобие улыбке, лишённой тепла— Ты ведь понимаешь нас? Мы очищаем мир от таких ублюдков, как они все. Как твой папаша. Как мой. Да, ты относишься к Цукумо-саме не так, как он этого достоин, но я уверен, ты скоро поймёшь и извинишься. В любом случае… ты готова к нам вступить? — в этот же момент его рука, бледная и жилистая, медленно, почти церемониально, протянулась к Фуюми. Вот оно — человек, что был так близок ему по горю, что мог его, возможно, понять лучше, чем другие. Он не мог упустить возможность иметь такого человека рядом как союзника. И наконец он смог встать на место Акудзи, которым он так восхищался. Теперь он протягивает руку помощи так же, как это сделал Акудзи с ним. Может, это сможет приблизить его к нему? Боже, как Кумоно был бы счастлив, ощутив эту власть, это подобие избранности. Тобивата же молчал, стоя чуть поодаль, как тень. Он шёл за Кумоно лишь потому, что считал, что так ему нужно делать. Внутренне он знал — Фуюми в жизни не согласится на подобное. Но не позволял себе озвучивать мысли вслух, если они противоречили мыслям Кумоно. Но вот Фуюми определённо не показывала согласия. Она смотрела на протянутую руку несколько секунд, будто измеряя бездну, которая за ней скрывалась, прежде чем отодвинуться, прижавшись спиной к холодной стене. Она видела — видела в нём разбитого ребёнка, исковерканного болью и безразличием собственного отца. В одной мере могла увидеть в нем себя саму, свои же тайные мысли, которые приходили к ней в самые ужасные моменты её жизни. Но вот душа его пошла по скверному пути мести и жестокости. Жестокости, что слишком превышала цену цели. Жестокости, что пугала людей, заставляла их съёживаться от каждого лишнего звука, бояться собственной причуды — Нет. Я не присоединюсь к таким, как вы. Я понимаю тебя — правда. Мой отец...я его едва ли таким считаю. Но если вы считаете, что ваши чувства позволяют вам вершить судьбы других, то я не из вашего числа, — сказала Фуюми с лёгким скрипом в голосе, но с неожиданной для неё самой твёрдостью, прямо глядя на Кумоно, чьё лицо вдруг потемнело, а рука опустилась, повиснув в воздухе бессмысленным жестом. — Предательница, — с абсолютным, леденящим презрением в голосе ответил Кумоно, когда же отдернул руку, как от раскалённого железа. Вот же её истинная личина — сопливая и покорная своему папаше, лишь говорящая красивые слова. Такая же, как его мать. Так видел её Кумоно в этот миг. Он резко повернулся, отбив сапогами пол, чтобы выйти из комнаты, и тяжёлая металлическая дверь с гулким лязгом захлопнулась за ним, а в щель на прощание прорвался шёпот, полный досады: «Зачем на тебя время потратил…». Она могла бы стать его союзницей. Она могла бы понять. Но она выбрала их. Выбрала отца, который даже не ищет её. Выбрала мир, который её предал. И это было хуже любой ненависти — это было предательство их общей боли. Тобивата же, без единого вздоха или изменения в выражении лица, пошёл за Кумоно, бросив на Фуюми последний, быстрый, нечитаемый взгляд. Фуюми смотрела на закрывшуюся дверь и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается. Она помнила того мальчика. Помнила, как он тянул отца за плащ. Помнила, как он был один. Она могла бы сказать ему, что понимает. Но понимание не означало согласия

---

День ещё не был завершён, и в нём должно было произойти нечто, переворачивающее всё с ног на голову. После ухода незваных гостей в комнате воцарилась давящая тишина, и Фуюми наконец решила более подробно, с тщательностью отчаяния, изучить своё временное убежище-тюрьму. Она заглянула в тумбочку, в ящик стола, в уборную комнату — везде, куда можно было дотянуться. Но вот впервые она решила хотя бы попробовать проверить, заперта ли дверь, ведь она не помнила, чтобы кто-то именно запирал её на ключ, а не просто закрывал. И действительно, тяжёлая створка была просто прикрыта, но не заперта. У Фуюми было мало сил, но, собрав волю в кулак, ей с трудом удалось отодвинуть неподатливую металлическую дверь, и впереди, в полумраке, она увидела узкую бетонную лестницу, ведущую наверх. Сердце ёкнуло. Она решила аккуратно, ступая на цыпочках, пойти наверх, легонько пригнувшись, — впереди, в конце лестницы, была ещё одна дверь, обычная, деревянная. Фуюми решила прислушаться, чтобы понять, есть ли кто рядом — прислонившись ухом к прохладной поверхности двери, она затаила дыхание. Сердце стучало так бешено и гулко, что, казалось, его отзвуки разносятся по всей лестничной клетке. Она была в шаге от свободы, от ответов. И вот она услышала голос — это был звук включённого телевизора, перемежающийся с лёгким, ритмичным шуршанием ткани. — …Сегодня вновь была убита героиня — «Пыльца забвения» с причудой пыльцы, стирающей память. Она была убита Алхимиком — во время сражения при попадании Шифую героиня потеряла контроль над своей Пыльцой, и она же заставила её забыть как дышать. Настоятельно рекомендуем как можно меньше выходить на улицу и также оголять как можно меньше частей тела. Полиция работает над поисками… — в этот момент мягкий, бесстрастный голос дикторши был заглушен щелчком выключателя. Фуюми всё же рискнула — её любопытство, подогретое адреналином, оказалось сильнее любого здравого смысла сейчас. Чуть приоткрыв дверь на крошечную щель, она заглянула внутрь. И вот какая картина предстала перед её глазами: Акудзи, уже сняв свою пугающую маску, стоял посреди гостиной и снимал с себя окровавленную, пропитанную дымом и пылью одежду. Одной рукой он держал оторванный язык героини — ведь тот и был её главным оружием. Она лгала, лишая людей самого последнего. И теперь эти люди получат то, что разрушило их жизни, как знак что справедливость существует. А пока этот язык он положил в зип-пакет и положил вместе со своим оружием. Фуюми ощутила, как мурашки страха и острого смущения прокатились по её спине. Увидев сеть старых шрамов, пересекавших его спину и торс, она невольно напряглась — у неё уже были мрачные предположения об их происхождения. Ведь она слышала о жестокости Ранмару Цукумо — слышала о его безразличных родителях пьяницах. Также на обоих его руках и груди были татуировки ввиде чёрных лоз. Пока она, затаившись, наблюдала за этим интимным и пугающим зрелищем, её взгляд уловил движение: в его руках мелькнула серебристая зажигалка. В миг вещи, находившиеся в его руке, были подожжены прямо над металлическим тазом. — Гори… гори… кровь грешника… не должна прикоснуться к Юми-сэмпай… — последние слова звучали как бредовый, обезумевший шёпот, пока он наблюдал, как огонь, жадный и оранжевый, всё ближе и ближе подступает к его пальцам, так и не отпуская уже крошечные, обугленные остатки сожжённой одежды. В его глазах, отражавших пламя, читалась не боль, а некое болезненное очищение. Дыхание Фуюми стало тяжёлым и прерывистым — какого чёрта.? Он действительно видел в ней святую? Что вообще здесь происходит.? Почему она, обычная девушка, оказалась в сердцевине такого безумия? Чем она это заслужила? Фуюми всё ещё сидела на холодном полу в темноте лестничного пролёта, не в силах оторвать взгляд от сцены за дверью. Когда последний клочок ткани обратился в пепел, тот повернул свой пустой, усталый взгляд в сторону дивана, где было аккуратно сложено его чистое кимоно. Туго, почти болезненно затянув его на талии, он направился в сторону кухни — ведь он не мог оставить Юми-сэмпай голодной. Но Фуюми в тот момент хотелось не еды, не этой удушающей заботы, не чужой мести за неё — ей отчаянно, до боли в груди, хотелось лишь одного: быть как можно дальше отсюда, от этого театра абсурда и боли.