Божество в клетке

Думаю, вы не смогли забыть и того факта, что Акудзи всё ещё был лидером мафии Цукумо. Всё ещё формально возглавлял её и взаимодействовал с членами организации. Но всё же было трудно не заметить, что в последнее время Акудзи будто бы отстранился, ушёл в тень — стал уделять меньше времени общим делам и в целом всё чаще закрывался в своих личных, таинственных занятиях, хотя в ключевых миссиях организации он по-прежнему участвовал с пугающей эффективностью. Скорее, он стал избегать более личных, неформальных моментов — всяких дружеских посиделок, необязательных встреч, всего того, что когда-то могло связывать их не только общей целью. — Ах, не знаете, что с Цукумо-сама там происходит? А то как-то страненько — сам больше всех кричал о целях организации, а сейчас будто как чумы нас избегает, — спросила Саимин перед началом официальной встречи у своей небольшой группы, собравшейся в одном из углов роскошного зала с высокими потолками и тёмным деревом. Докурен, докуривая табак из трубки, лишь легонько выдохнула плотное облачко серого, едкого дыма, которое поплыло под лепнину потолка, в то время как Низоу, скрестив мускулистые руки на груди, ответил с привычной прямотой: — Да чего нам лезть к нему? Видно, что делиться не хочет, так и лезть нечего, — произнёс он с некоторой настойчивостью, его взгляд был твёрдым. Всё же после того жеста с ребром его дорогого брата у Низоу уже прочно закрепилось определённое, почти фанатичное мнение об их достопочтенном лидере. Докурен лишь усмехнулась уголком губ, выдохнув новую лёгкую струйку дыма прямо в лицо Низоу, от чего его лицо явно скривилось и стало недовольным. Она же, наслаждаясь реакцией, тихо заговорила: — Удивительно, как такой, как ты, так слепо поверил ему из-за одного ребра. Но в целом… не скажу, что я с вами не согласна. Всё же наш лидер имеет право на частную жизнь… если бы хотел чтоб мы знали, сам бы рассказал, — произнесла она задумчиво, когда в этот же момент Саимин, игриво подмигнув, дополнила её слова для Кумоно, что сидел рядом с ними, недовольно вздыхая от их праздных разговоров: — А кое-кто очень любит совать нос в его личные дела.. Удивительно, как такой пёсик ещё не разведал, чем же наш дорогой достопочтенный лидер занимается каждую ночь… — удивительно лёгкая, но прозрачная шутка, намекавшая на латентную ориентацию нашего Кумоно, не очень-то сильно ему понравилась, хотя он, кажется, даже до конца и не понял, о чём именно она говорила. — Не ваше дело. Лучше бы работали! — вскрикнул Кумоно командирским, отрывистым тоном, когда же резко встал из-за стола, чтобы перейти в ту часть зала, где за отдельным столом сидел Бунсеки, окружённый папками. Очевидно, их внимание привлёк сам факт того, как быстро и нервно Кумоно отошёл от этой темы, будто бы обжигаясь о неё, — будто он что-то знал, что-то скрывал. В этот же момент к нашим троим сплетникам, словно тень, подошла Васурай Уцуро. Она в своих тонких, изящных руках держала свежую, ещё пахнущую типографской краской газетку, и, легонько её раскрыв, показала изображение на первой полосе — портрет пропавшей юной леди, Фуюми Тодороки. Саимин тут же повернулась, и на её лице расцвела хищная, довольная улыбка — словно сама судьба подбросила им Эндевора прямо в руки для будущих пыток. — Ой, папуля не ищет свою дочку… какая жалость… видимо, нам стоит принять это за его очередной грех, не считаете? — произнесла Саимин сладким, ядовитым голоском, когда же лицо Докурен явно как-то скривилось — для неё тема героев была более острой и личной, чем для «легкомысленной» Саимин. Стряхнув табака в массивную хрустальную пепельницу, она сделала глубокий, успокаивающий вдох. — Неудивительно. Им нет дела даже до своих собственных детей. Он ведь такой, блять, важный, хуй бумажный, — последняя фраза хоть и имела саркастичную нотку, но была наполнена абсолютным, леденящим презрением. Низоу же также практически подтверждающе позицию Докурен шикнул. Ну конечно, амбиции, амбиции и ещё раз амбиции. Всё как у его любименького, ненавистного брата. Кумоно, стоя у стола Бунсеки, будто бы краем глаза пытался рассмотреть издалека содержание газеты — выглядело это так, будто воробушек высунулся из гнезда и жадно высматривал еду. Бунсеки лишь устало, с выражением глубокой профессиональной усталости, вздохнул, потирая переносицу двумя пальцами. — Кумоно-сан, ну хоть ты в эти идиотские сплетни не углубляйся. У нас работа и поважнее есть… особенно учитывая особенную «активность» нашего нового партнёра, — с явным, нескрываемым недоверием произнёс Бунсеки, когда же вновь углубился в изучение документов для подготовки к предстоящей встрече. Кумоно же резко приподнял бровь, его алые глаза сверкнули. — И чего тебе в нём не нравится? Ты что, сомневаешься в выборе Цукумо-самы? — будто бы сразу переходя на дешёвые, но эффективные манипуляции, спросил Кумоно, повернувшись к Бунсеки всем корпусом и слегка нахмурив брови. Бунсеки же недовольно, с силой выдохнул. Боже, этот парень вёл себя порой как капризный, обделённый вниманием ребёнок. — Нет. Просто подобная активность для меня подозрительна. Очевидно, что у него есть какие-то особые цели, и они не так просты, как кажется на первый… — в этот же момент, словно сама тишина сгустилась и разорвалась, в зал вошёл Акудзи. Бунсеки моментально замолчал, а его взгляд, скользнув по фигуре лидера, стал оценивающим. Он проследил, как Акудзи медленным, уверенным шагом прошёл через зал к головному столу. Хоть встреча по формальному расписанию ещё не была начата — до неё оставалось минут пять, — но Бунсеки вместе с Кумоно решили прервать свой спор, чтобы вдвоём в последний раз осмотреть все отчёты о недавних делах мафии. Неудивительно — но первым же делом цепкий взгляд Акудзи, будто магнит, упал на ту самую газету, всё ещё лежавшую в руках у Васурай. В этот момент он изменил траекторию и подошёл прямо к их группе. Саимин ловко повернула стул на вращающемся основании, чтобы сидеть лицом к нему, в то время как Низоу и Докурен всё ещё сидели грудью к столу, лишь слегка развернувшись. — Ох, здравствуйте, Цукумо-сама. Чего-то вы как-то не комментируете эту свежую новость? А то это на вас как-то не похоже. Всё же хоть это дело и пытаются припрятать, но от вас редко можно что утаить, — спросила Саимин с явным, ненасытным интересом, подперев щёку рукой. Было видно, что она уже что-то понимала, чуяла кровь: явно была причина, по которой он так упорно молчал. Вероятнее всего, он уже что-то задумал. И возможно, задумал именно то, что ей особенно должно было понравиться. — Да, я знаю о том, каким оказался Эндевор — бездарный псевдо-папаша. Но пока… не время это обсуждать открыто. Однако вам не стоит волноваться — на него у меня особенные… планы, — это были последние, обрывистые слова, что бросил Акудзи прежде чем холодным, отстранённым взглядом окинуть их всех и направиться к своему месту во главе стола. Внутренне они четверо — Саимин, Докурен, Низоу и Васурай — незримо ухмыльнулись. Их определённо ждало нечто захватывающее, кровавое и грандиозное, о чём их дорогой, непредсказуемый лидер пока был обязан держать язык за зубами.

---

Боже. Едва ли можно было представить, насколько сильно Фуюми не желала сейчас, чтобы эта тяжёлая, скрипучая металлическая дверь открылась. Не желала, чтобы кто-нибудь, особенно он, заходил. Чтобы никто не увидел того, как её платье, некогда сидевшее точно по фигуре, теперь свободно болталось в области бёдер и талии, образуя нежные, но предательские складки. Было вполне очевидно, зачем ей изначально дали именно обтягивающие вещи — ведь именно в них можно было легче всего проследить малейшие изменения веса, каждую потерянный или набранный грамм. Теперь же этот замысел обернулся против неё. Она всё же усвоила этот больной, неприятный урок: ей стоит есть, когда Акудзи рядом. Возможно, тогда он не станет её так пристально ощупывать. Не будет смотреть на неё этим взглядом, полным безумной тревоги. Фуюми стояла перед небольшим зеркалом в углу комнаты, вглядываясь в своё отражение, словно пытаясь оценить, насколько реалистично смотрятся складки ткани на её талии. Она даже специально всунула в свободное пространство носки, пытаясь создать хоть какую-то видимость наполненности. Даже несмотря на практически полное отсутствие физических нагрузок, её тело, истощённое болезнью и стрессом, потребляло катастрофически много ресурсов, но вот достаточного, здорового аппетита так и не появлялось. Так что её единственный путь — это скрывать. Скрывать любой ценой.

---

Акудзи пришёл лишь через час, когда томительное ожидание уже начало сливаться с общим фоном страха. В этот раз помимо привычного подноса с едой у него с собой висела на плече какая-то чёрная, бесформенная сумка. Фуюми, решив не медлить и попытаться избежать лишнего внимания, сразу потянулась к тарелке, стараясь засунуть в себя еду как можно быстрее, но тут, что удивительно, он её остановил, положив свою холодную руку ей на запястье. — Подожди… давай сначала сделаем кое-что. После ты поешь… а то результаты будут неточными, — в этот момент из глубины сумки показались… электронные весы. Они с глухим стуком опустились на бетонный пол, и Фуюми ощутила, как внутри у неё закипает смесь страха и чистейшего гнева. Страх разоблачения, страх перед его реакцией. Гнев за этот невыносимый, патологический гиперконтроль с его стороны. — Нет, я не считаю это нужным. Прекрати этот цирк сейчас же! — Фуюми говорила твёрдо, почти отрывисто, пока опиралась ладонями о подушку, чувствуя, как по коже пробегают лёгкие, противные мурашки. Её взгляд был прикован к этим цифровым весам, которые могли в одно мгновение раскрыть её маленькую, отчаянную тайну, за последствия которой она даже боялась думать. Но вот Акудзи явно не собирался принимать такой ответ. Он уже, казалось, перестал видеть в её словах здравый смысл, а лишь симптомы. Она ведь больна, не в себе. Она будет отказываться, сопротивляться помощи. Но это ведь не значит, что помощь ей не нужна, не так ли? Акудзи не составило никакого труда, почти без усилий, взять Фуюми на руки — она была удивительно лёгкой, почти невесомой — и в мгновение ока поставить её босыми ногами на холодную платформу весов. Она пробыла на них ровно секунду, ровно столько, чтобы дисплей моргнул и зафиксировал цифры, прежде чем практически сорвалась с места, чуть не упав в попытке отпрыгнуть, сбежать, исчезнуть. Акудзи тут же, быстрым движением, взял её за руку и прижал её затылок к своей груди, обездвиживая. Он успел увидеть число: 52 кг. При том что ещё в начале ноября, до всего этого кошмара, она весила стабильные 56. Её вес упал резко, почти обвально, всего за одну неделю, и с этим фактом поспорить было нельзя. Хоть сейчас у неё и не было прямого, критического дефицита веса по индексу, её тело явно пребывало в состоянии глубокого стресса и истощения. Мышцы уходили, таяли, но Фуюми в своей тревоге забыла о том, что её костный каркас стал слишком явным, осунулся и проступал под кожей. Хотя в первую очередь этого не было так заметно из-за того, что Фуюми инстинктивно прикрывала своё тело длинными, некогда густыми, а теперь немного потускневшими волосами. Акудзи тяжело, сдавленно вздохнул и вдруг начал бережно, но настойчиво собирать её волосы в руку, будто бы пытаясь сделать гульку, лишь бы увидеть то, что она скрывала, — её ключицы и плечи, острые, как лезвия. И как вы думаете, какова бы его реакция была на эти резко очерченные кости? Не очень уж и радостная. В его глазах вспыхнула паника. — Юми-сэмпай… что с тобой происходит… почему ты так худеешь…? Это… это не нормально. Ты понимаешь, что я боюсь за тебя? Твоё тело было таким здоровым, сильным… а сейчас лишь кожа да кости… — в этот момент его руки, большие и грубые, опустились к её талии, будто бы решив вновь ощупать живот, но, обнаружив под тканью нечто упругое и не соответствующее коже, он резко нахмурился, пальцы замерли. Фуюми в этот момент судорожно опустила свои руки, пытаясь убрать его огромные ладони от своего тела, но её силы были ничтожны. — Тебе… какое дело? У меня… всё нормально. Мой вес в норме. Прекрати… — пробормотала она, глядя в сторону, будто бы пытаясь убедить в этом не только его, но и саму себя. Но вот ни на одного из находящихся в этой комнате её слова не возымели ни малейшего эффекта. Слова Акудзи, полные странной, удушающей заботы, болтались в её голове, как навязчивый мотив: почему он так говорит о ней? Почему говорит, что боится? Почему заставляет её почувствовать себя виноватой в его страхе? — Ни за что. Юми-сэмпай… с этого момента я буду всегда ждать, пока ты не поешь. Я не буду уходить отсюда ни на секунду, пока лично не убежусь, что ты всё съела, понятно? — он наклонился к ней ещё ближе, его дыхание коснулось её щеки. В комнате царил полумрак — светила лишь одна приглушённая настольная лампа, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Весь их двойной силуэт на стене выглядел жутко, как сцена из немого кошмара. Фуюми ощутила его слова как удар прямо в солнечное сплетение, но из последних сил постаралась не дрогнуть, не показать виду. Нет. Она не даст ему понять, что она найдёт способ обойти и это. Она будет очищать желудок. Будет пить литры воды перед взвешиваниями. Будет делать всё по-своему, любыми средствами. И ни в коем случае не сдастся.

---

Новый вечер, и снова его руки, затянутые в тонкие перчатки, были испачканы липкой, тёмной кровью. Удивительно — теперь он настигал своих жертв куда активнее, с какой-то новой, лихорадочной решимостью. Причина, как ни странно, была одновременно и логична, и глубоко искажена: ведь только так, в акте насильственного «очищения», он мог ощутить временное очищение собственной, запятнанной крови. Только устраняя тех, кого его больной разум клеймил как «грешников», он мог на миг смыть с себя грязь вины, чувство собственной нечистоты. Лишь сходя с ума в этом кровавом ритуале, он мог дать себе внутреннее, хрупкое право заботиться о Юми, приблизиться к ней, не оскверняя её своей скверной. Лишь когда последние капли этой «грязной» крови сойдут с его рук в пламя или воду, он, возможно, сможет на секунду назвать себя очистившимся. Но вот будет ли спокоен этот вечер в его душе после этого? Навряд ли. Тишина внутри была страшнее любого шума. Проходя по холодному, слабо освещённому коридору мимо комнаты Фуюми, он не увидел в щели под дверью полоски света — она наверняка уже спала, погружённая в тяжёлый, восстанавливающий сон. Всё же её истощённому телу требовалось сейчас много покоя. Акудзи легонько, почти бессознательно вздохнул, когда на мгновение остановился и оперся лбом о холодную, кажущуюся такой обычной поверхность двери. Едва ли он отдавал себе отчёт в собственном состоянии, но уже и не осознавал полноту своего безумия. Что же с ним происходит? Почему день ото дня мир вокруг туманится, а внутренние голоса звучат всё громче? Неужели химикаты, которые он так долго изучал и применял, наконец бьют в самое слабое место — рассудок? Или же он всегда таким и был, а всё, что было нужно для прорыва тьмы наружу — это последний, решающий триггер, которым она и стала? Этого мы, навряд ли, когда-нибудь достоверно узнаем. Лишь на лёгкое, неуловимое мгновение, в полной тишине подвала, Акудзи ощутил леденящее спину чувство чужого присутствия прямо за своей спиной. Он резко обернулся, почти бесшумно встав в привычную боевую стойку, готовый к атаке или защите, и внезапно его взгляд упал на того, кого он никак не ожидал увидеть здесь, в этом царстве его личного ада… Рейко. Старый мужчина с чёрными, длинными, убранными в хвост локонами с белыми концами, стоял недвижимо, смотря на своего внучатого племянника немым, но красноречивым укором лиловых глаз. Его худые руки были скрыты в широких рукавах традиционного одеяния, а пристальный взгляд, лишённый былой теплоты, был полон такой глубины разочарования и отчаяния, что от него перехватило дыхание. Этот взгляд был удивительно грустным, почти трагическим — он практически напоминал тот самый последний взгляд, что Рейко бросил миру перед самой смертью. Напоминал то самое горькое разочарование в героях, в идеалах, которое он испытал в финале. И теперь этот же безмолвный приговор он обращал к нему. Знал ли Акудзи в глубине своего помутнённого сознания, что это всего лишь галлюцинация, порождение его вины и усталости? Вероятнее всего, да. Ведь Рейко мёртв. Рейко не может восстать из мёртвых, пройти сквозь стены и время. Он не дышит, не слышит, не видит. Не осознаёт, что творит его внук, во что превратились его мечты. Он не может этого осознавать. Так что эта безмолвная фигура была лишь искажённой, вырванной из памяти проекцией Рейко, его собственной совестью, принявшей знакомый облик. Акудзи в этот момент невольно, почти рефлекторно, потянул к нему руку — ту самую, окровавленную. Но тут же, будто обжёгшись, одёрнул её и лихорадочно начал стаскивать липкую перчатку, комкая её в кулаке. Будто не желая, не смея даже мысли допустить, чтобы эта грешная кровь запачкала чистый образ деда. Но вот Рейко, казалось, и не собирался задерживаться в его искажённой реальности надолго — ведь при следующем поднятии головы, после мига замешательства, Акудзи уже не увидел в полумраке коридора никого. В воздухе остался лишь лёгкий холодок и тихий, будто бы прозвучавший где-то в глубине его черепа, отголосок слов, полных печали и недоумения: — Что же ты творишь, Акудзи-чии?