Божество в клетке

Новая ночь, когда Акудзи не находился дома, и тишина в подвальном помещении обрела иное, звенящее качество. Ведь мафиозная жизнь, с её теневыми сделками и кровавыми разборками, особенно процветала под покровом темноты. Но вот собиралась ли Фуюми сидеть смирно в своей клетке, пока её тюремщик отсутствовал? Само собой, нет. Она не могла просто ждать, сложа руки, пока была здесь в заточении — пока не знала, что происходит с её братьями, с мамой, папашей и тётей. Пока не жила полноценной, хоть и трудной, жизнью молодой женщины. Пока не могла надеть мантию, получить диплом и сделать первые шаги к мечте стать учительницей. Акудзи, что удивительно, в этот раз не запер дверь в её комнату, оставив лишь лёгкую щель. Так что Фуюми, преодолевая слабость, не составило труда тихо выскользнуть наружу и войти в основную, жилую часть дома. Всё пространство вокруг казалось ей пугающим и враждебным, хотя интерьер вовсе не был мрачным или вычурным — здесь не было ни показной роскоши, ни зловещих трофеев вроде шкур животных. Простой, даже аскетичный минимализм. Едва ли можно было подумать, глядя на эти голые стены и функциональную мебель, что это логово лидера влиятельной и опасной организации. Фуюми в первую же очередь, с учащённым сердцебиением, обратила внимание на массивную входную дверь. На календаре, если он где-то тут был, уже должно было быть 27 ноября. Уже целая неделя, как её нет дома. И сейчас, когда время неумолимо приближалось к зиме, нужно было срочно понять, в каком она климатическом поясе — ведь если за окном уже лежит снег, то о полноценном побеге в чём попало она и не могла даже мечтать без тёплой одежды и хотя бы какой-нибудь обуви. Вскоре Фуюми смогла найти узкое, высокое окно и, выглянув в него, практически побледнела. Взгляду открылось тёмное, бездонное небо, усеянное ледяными бриллиантами звёзд, и внизу — заснеженные, призрачные стволы деревьев, а дальше, вдалеке, уходил ввысь тёмный силуэт начала горы… Где они вообще, чёрт возьми, находятся?! Почему они у самого подножья заснеженной горы?! Где вообще было спрятано это поместье?! Ситуация будто бы с каждым открытием становилась всё хуже и безнадёжнее. Ведь на улице уже лежал снег, а это значило, что ей обязательно нужно было найти свою старую, тёплую обувь и одежду, если они вообще сохранились. Фуюми раздражённо и отчаянно вздохнула про себя, когда для начала решила проверить ещё кое-что — а закрыл ли Акудзи на ключ ту самую входную дверь. Ведь они находятся в глухом лесу, где, вероятно, никого нет — может, он в своей самоуверенности всё же пренебрегал этим простым действием? Боже, как же Фуюми на это надеялась, цепляясь за эту соломинку. Девушка с тяжестью в груди встала и, шатаясь от слабости, пошла к той самой двери, что больше всего напоминала входную. Фуюми легонько взглотнула, замерши перед ней. В темноте прихожей она казалась ей монолитом, границей между пленом и свободой. Будто бы одна она была её благословением. Её путём к спасению. И в этот же момент обе её холодные, дрожащие руки легли на массивную металлическую ручку в попытке потянуть на себя… Щелчок замка был коротким, сухим и безжалостным. Дверь закрыта. Фуюми с горьким разочарованием зажмурила глаза и опустила голову, сгорбившись, будто получив удар… Чёрт. Дверь заперта наглухо. И как ей теперь найти способ оставить её открытой, обмануть бдительность Акудзи? Боже, думай, Фуюми, думай… Едва ли прошло более чем несколько минут бесплодных раздумий, как вдруг Фуюми ощутила леденящее душу, неоспоримое присутствие кого-то прямо позади себя. Оно было явным, почти физическим — словно давило ей на спину холодной тяжестью. Фуюми едва ли стала терять время на сомнения и тут же, резко, повернулась назад — само собой, сзади неё в полумраке коридора стоял он. Акудзи. Его лицо, освещённое тусклым светом из соседней комнаты, явно не выражало ни радости, ни гнева. Лишь глубокую, тревожную обеспокоенность и явное, подавленное недовольство. Руки были скрещены на груди, а взгляд, пристальный и не моргающий, был прикован к ней. Фуюми тут же инстинктивно встала в оборонительную позу, когда же Акудзи сделал один, лёгкий, но властный шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Чего тут делаешь… Юми-сэмпай? Не говори, что ты собиралась выйти… ты бы замёрзла насмерть, — сказал он, и его голос прозвучал непривычно ровно, почти монотонно, когда же медленно опустил руки, положив ладони на колени и чуть сгорбившись. Будто бы стараясь стать с ней на один уровень, заглянуть в глаза. Но вот только он никогда не сможет понять её положения, её горизонта. Ни в коем случае. Сильный, одержимый своей идеей, не поймёт страха того, кто хочет просто свободы. Хочет права на собственный выбор. — Нет. Просто проверяла. Да и даже если да, то какое тебе дело? И вообще… прекрати так называть меня уже! Это… отвратительно… — ответила Фуюми сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как внутри всё сжимается. Каждый раз это его «Юми-сэмпай» звучало в её голове, как звенящий погребальный колокол, погружая её в болезненные воспоминания о Какурэ. Каждый раз вновь и вновь теребя эту незаживающую рану. Словно так и не давая окончательно отпустить того человека, не давая признать, что та ложь, что стала ей когда-то так тепла и нужна, была всего лишь ложью. — …Я не могу. Я не могу обращаться к тебе никак иначе. Я не имею на это права. Пожалуйста, просто прислушайся ко мне. Послушай меня так же, как я слушал тебя тогда. Это ради твоего же блага, почему ты не понимаешь? — в этот момент его корпус всё же потянулся вперёд, и большие, мозолистые руки, метафорично покрытые слоем невидимой крови, схватили её за плечи, пытаясь оттянуть, оторвать от ненавистной двери. Фуюми практически не имела физических сил сопротивляться, но всё равно отчаянно пыталась вырваться — неважно, что не получается. Она всем видом показывала — она против. Она никогда не примет его больную, искажённую реальность. Не погрузится в этот коллективный бред. — Прекрати! Просто прекрати, мудак! Ты единственный, кто болен из нас двоих! Я всего лишь хочу вернуться к своей семье! — в порыве разочарования и накопившегося гнева вспылила Фуюми, когда же резко дёрнулась в сторону, но Акудзи едва ли ослаблял хватку. После её слов о семье его пальцы лишь впились сильнее. Даже не находясь здесь, они всё равно маячили перед ним, как досадная помеха. Эти эгоистичные ублюдки, которым нет дела ни до кого, кроме себя самих. Они ведь просто пользуются Фуюми как источником тепла и поддержки, не отдавая ничего взамен, не так ли? — Юми-сэмпай, нет. Они могут навредить тебе. Как ты не осознаёшь?! Ты постоянно тратишь на них все свои силы и ничего себе не оставляешь, да и они тебе ничего не дают! Я хочу, чтобы ты восстановилась! — упорно и уже повышая тон, заявил Акудзи, когда же крепко, почти болезненно сжимал её плечи, будто бы пытаясь через боль донести до неё свою «истину». Заставить её надеть его маску, увидеть мир его глазами. Но вот едва ли он был на это способен. Его слова вызвали внутри неё лишь новую, бурлящую волну негодования и возмущения. — Да как ты смеешь так говорить о них?! Ты не имеешь никакого права так их оскорблять! Они ничего плохого не делали! И прекрати строить из себя ёбаного благодетеля! — в этот момент, вдруг полностью погрузившись в кипящий, слепящий гнев, Фуюми повышает свой тон до предела, её голос срывается на крик: — ТЫ ПРОСТО БОЛЬНОЙ ЭГОИСТИЧНЫЙ УБЛЮДОК! ДА Я ПРЕДПОЧТУ СДОХНУТЬ, ЧЕМ ОСТАТЬСЯ С ТОБОЙ! Да, Фуюми говорила это на эмоциях, в пылу ярости и отчаяния. Да, она не имела этого в виду буквально. Но она едва ли уже могла себя сдерживать, не могла продолжать копить всё внутри. Разрыв этих последних, шатких швов её самообладания был окончательным, болезненным. Но удивительно, что именно в этот момент разрыва, в эту рану, произойдёт самое страшное заражение. Взгляд Акудзи на мгновение после её слов стал совершенно пустым, стеклянным. Его глаза расширились до предела, и по всему выражению лица было ощущение животного, первобытного страха. Лицо побелело, как мел. Ни один герой, ни одна угроза не могли напугать его так — не арест, не ранения, ничто ему не было страшно. Но вот что удивительно — впервые за долгое время он был испуган до оцепенения чужими словами. Его руки сами собой разжались и отпустили её плечи, когда он сделал неуверенный шаг назад, словно увидев перед собой не её, а какого-то призрака, вестника чего-то ужасного. Фуюми легонько отшатнулась и, увидев его реакцию, сама пришла в шок — что с ним вообще не так? Он что, воспринял её слова всерьёз, буквально? От этой мысли Фуюми вновь ощутила скребущее, знакомое чувство вины — боже, как она это ненавидела. Ненавидела испытывать это мимолётное сострадание к своему же мучителю. В этот момент Акудзи продолжал молча стоять, его взгляд, полный неподдельного ужаса, наблюдал за каждым её движением, будто бы боясь, что её слова вот-вот материализуются в действие. В его голове терзались самые чёрные, самые ужасные сценарии, пока он смотрел на неё, будто впервые видя в ней не объект заботы, а угрозу. В один момент он резко, почти судорожно развернулся и, не сказав больше ни слова, начал быстро уходить вглубь дома. Фуюми осталась в лёгком недоумении, пока смотрела ему вслед. Что с ним вообще не так? Пока она пыталась осмыслить произошедшее, она заметила, что он уже исчез за дверью своей спальни, захлопнув её за собой. Фуюми в этот момент, с тяжёлым сердцем и путаницей в мыслях, всё же решила вернуться в свою «комнату», чтобы попытаться всё обдумать в давящей, но теперь хотя бы знакомой тишине. --- Всё же Фуюми вскоре после того конфликта, истощённая эмоционально и физически, погрузилась в тяжёлый, беспокойный сон. Её тело, требовавшее колоссальных затрат энергии на восстановление, почти насильно втягивало её в пучину забытья. Под тонким одеялом её грудь и живот едва заметно, прерывисто поднимались и опускались в такт дыханию. Но едва ли она в своих смутных грёзах могла представить, что прямо сейчас, в кромешной тишине её комнаты, стоял Акудзи — и пришёл он отнюдь не для того, чтобы просто проверить её состояние. Не только для этого. Медленно, с почти ритуальной осторожностью, его руки, бледные в почти лунном свете небольшой лампы рядом, отворили металлические заклёпки на странном устройстве. В этот момент его дрожащие, но твёрдые пальцы, сжимающие нечто холодное и металлическое, приблизились к её обнажённой шее. Раздался резкий, сухой щелчок, нарушивший тишину, — звук, похожий на защёлкивание кандалов. Фуюми вдруг проснулась от резкой, непривычной тяжести на шее, едва ли способная в первые секунды даже поднять голову с подушки. Из её пересохшего горла вырвался лёгкий, хриплый стон боли и недоумения, когда она вдруг с ужасом ощутила — странное, постоянное внутреннее ознобление, сопровождавшее её причуду, внезапно прекратилось. Резко, ещё не веря, она попыталась активировать лёд — из её ладоней вырвались лишь слабые, жалкие искры, тут же растаявшие в воздухе. Внутри, холодной волной, накатила паника… неужели… он действительно сделал это…? Он надел на неё блокиратор причуды…? — Чшш… чшш, спи… спи, всё хорошо… ты… обязательно будешь здорова… это всё ради твоего же блага… — его слова звучали тихо, глухо, доносясь словно из-под воды. Без своих очков, в полумраке, его силуэт виднелся в её затуманенных сном глазах как размытое, чуждое пятно, лишённое знакомых черт. Руки Фуюми, слабые и непослушные, тут же потянулись к холодному металлическому чокеру, сковывавшему её горло, прежде чем в слепой, безосновательной надежде она потянула его, отчаянно пытаясь сорвать, сломать — в попытке вновь обрести хоть какую-то силу, хоть тень былого контроля. Но всё было тщетно. Устройство сидело плотно, безжалостно. В этот миг она ощутила лишь лёгкое, почти невесомое прикосновение чужих губ к своему вспотевшему лбу, и с её собственных губ сорвался бессильный вздох, а затем последние, вымученные слова: — Ты… ты ведь совершенно не понимаешь… что же тут не так? — её слова прозвучали глухо и хрипло, спутанные остатками сна и нарастающим ужасом, когда же его голос ответил более уверенно, но от этого ещё более безумно, отрешённо… — Ты ещё не понимаешь. Ведь больна. Но я излечу тебя. Спасу от смерти. Так же, как и ты меня. Его ярко-красные глаза, словно светились собственным, призрачным светом в окружающем полумраке. Яркие, как запекшаяся кровь, словно рубины, покрытые сетью невидимых, но роковых трещин, — трещин, которые уже никогда и ничем не могли быть заделаны или обработаны. В этом взгляде не было ничего человеческого, только фанатичная решимость и бездонная, непробиваемая тьма. --- Наш завет будет короток, но не менее важен, чем самый долгий монолог. Ведь едва ли можно в полной мере представить себе все те беды, что произрастают лишь из одного, кажущегося пассивным явления — из холодного, всепоглощающего игнорирования. Порой безразличие, эта тихая, незаметная ржавчина души, может быть куда опаснее открытой ненависти, хотя в целом многим людям буквально плевать на подобное отношение к другим. Ведь это не проблема, не правда ли? Это ведь не насилие в его классическом понимании? Это не прямое принуждение, не удар кулаком? Ведь люди, что игнорируют, не совершают видимых, криминальных деяний, не так ли? Но вот именно это молчаливое, всепроникающее игнорирование привело нас сегодня к особой, немой и от того ещё более красноречивой сцене. В глухом, промерзшем лесу, под низким свинцовым небом, всё ещё стоит могучее, старое дерево. То самое, на корни которого когда-то ступал в отчаянии Акудзи. То самое, что стало немым свидетелем и хранителем следов его истории в виде тёмных, въевшихся в кору пятен его крови. Но вот… почему одна из его толстых, раскидистых веток теперь выглядит так странно? Она полностью, до самого сучка, изрублена, будто над ней поработал неистовый дровосек. Срез неровный, грубый, на свежей древесине видна белизна, контрастирующая с тёмным, морщинистым стволом. Кто это сделал? И, что ещё важнее, почему же официальное расследование этого места, поиск улик, так и не начался до того, как кто-то успел срубить эту чёртовую ветку? Тишина леса, нарушаемая лишь шелестом голых ветвей, кажется, хранит ответ, но никто не задаёт вопроса вслух. Безразличие продолжает свою работу, стирая следы, замораживая правду в ледяном коконе равнодушия.