Божество в клетке

Дни в заточении текут особенно медленно, вязко, как густой сироп — день за днём, и едва ли заметишь, как пройдёт целая неделя. Будто день сурка, бесконечный цикл одних и тех же серых часов. Едва ли даже осознаешь, как наступит тот самый день, который когда-то ждал с радостью, — день рождения. Единственное, что Фуюми особенное приобрела за эту мучительную неделю — так это собственный, простой тетрадный дневник, подаренный ей Акудзи, в котором она могла хоть на бумаге выплеснуть все свои сокровенные, ядовитые мысли. Могла излить свой немой гнев, свою душевную боль, свои слёзы чернилами. Но вынуждены мы сейчас переместить наш взгляд с нашей заточницы на другую, не менее влиятельную организацию — на Комиссию общестенно-геройской безопасности (HPSC). Ведь недавнее совещание в их роскошном, но душном зале было особенно напряжённым, воздух был густ от скрытой паники и циничного расчёта. — Мадам Президент, вы же отдаёте себе отчёт, насколько острой стала нынешняя ситуация? Этот чёртов Алхимик уже вызывает… общественное признание. «Жертвы» тех героев, что были убиты, и их родственники создали собственный форум, на котором открыто обсуждают его действия, чуть ли не восхваляя их. И этот форум уже набирает пугающую популярность… — с некоторым холодным, циничным раздражением в голосе ответил один из высокопоставленных членов комиссии, поправляя очки. Боль других людей, реальная боль пострадавших от рук героев, едва ли действительно имела для них значение — они были лишь изъяном в их отлаженной системе, досадными трещинами, рушащими их гнилой, но такой удобный и стабильный фундамент. Мадам Президент, сидящая во главе огромного полированного стола, лишь легонько, устало вздохнула, отводя взгляд в огромное панорамное окно, за которым раскинулся безразличный город. Именно сейчас, под этим натиском, нужно было принять решение, от которого многое зависело. Всё словно в едином, разрушительном потоке навалилось лишь за несколько месяцев. Сейчас они должны были убить двух зайцев: устранить угрозу в лице Алхимика и, что важнее, сохранить шаткую веру людей в них, в систему. Обе цели в глубине души не были совместимы, хотя на поверхности звучали именно так. — Нам… нужно дать людям понять, что этот «Алхимик» — всего лишь псих, маньяк, а не какой-то там «судья». Нам нельзя ни в коем случае дать людям уяснить, что в его действиях была хоть капля правды. Можно найти какие-нибудь небольшие недостатки в биографиях этих убитых героев и рассказать о них публично, аккуратно, дозированно. Мы создадим у общества иллюзию нашей честности и прозрачности, и при этом покажем, что Алхимик был неправ, слеп, зол, — её голос звучал ровно, методично, как диктуемый холодный алгоритм. Удивительно, но именно частичная правда, мастерски смешанная с ложью и умолчаниями, звучит для толпы убедительнее всего. Только так, играя на полутонах, люди будут продолжать им верить. Только так можно сохранить хотя бы видимость, тонкую плёнку покоя в обществе, готовом вот-вот взорваться. — И что нам делать по поводу пропажи дочери Эндевора? — одна из женщин в дальнем конце конференц-зала спросила, и в её голосе слышалась не столько забота, сколько тревога за репутационные риски. — Ведь если это просочится в прессу… — Она не договорила, но всем в зале, погружённым в тягостное молчание, было предельно ясно: репутация Эндевора, этого столпа системы, упадёт ниже плинтуса. Ведь какой из него герой, если он не сумел защитить даже собственную дочь? Как он тогда может защищать их, простых людей? — …Продолжим скрывать, — после паузы, ледяным тоном произнесла Мадам Президент. — Не позволяйте СМИ распространять это… недоразумение. Усильте контроль над утечками. Да, лишь недоразумение. Досадный инцидент. Ничем большим, более значимым или трагичным, это похищение в их глазах не являлось и являться не могло. Оно было просто ещё одной помехой, которую нужно было аккуратно устранить из поля зрения, как соринку с безупречно отглаженного костюма власти. --- История удивительным образом переходит к утру дня рождения Фуюми — и к особому, роковому инциденту. Было раннее утро, около пяти. Солнце ещё не успело растопить ночную синеву, и на заснеженные улицы падали лишь бледные, холодные лучи уходящей луны. Что удивительно, в этот день наш дорогой Алхимик решил совершить акт возмездия не под покровом ночи, а в этот предрассветный час, когда город только начинал пробуждаться, но ещё не осмеливался открыть глаза. Сегодняшней жертвой был «Плазменный кокон». Герой, способный создавать сферы из высокотемпературной, сдерживаемой силовым полем плазмы для якобы гуманного захвата и обезвреживания преступников. Но на деле он использовал свою причуду для сокрытия преступлений — безжалостно сжигал улики и тела, выдавая это за «несчастные случаи» при задержании, получая за услуги щедрое «вознаграждение» от настоящих преступников. Едва ли мы сможем увидеть полный момент их скоротечной битвы — к нашему появлению герой уже лежит на грязном, подтаявшем от жара асфальте. Несдержанная плазма, лишённая контроля, покрыла его собственное тело, пожирая броню и плоть. Герой уже едва ли напоминал себя прежнего — его тело с каждой секундой плавилось изнутри, с поверхности исходил едкий пар, смешивавшийся с утренним туманом. Акудзи стоял над ним, смотря сверху вниз на этот агонизирующий комок света и плоти — вновь он пытался очистить свою душу чужой смертью. — Ты превращал всё живое в пепел. Логичный финал и для тебя, — с абсолютной, бездушной холодностью в голосе произнёс он, поднося пустую иглу к месте на маске, где была широкая улыбка, словно совершая ритуальный жест. В этот раз он действовал один, и не без потерь — блуждающая сфера плазмы успела опалить его левую руку, ткань рубашки обуглилась, а кожа под ней пылала болью. Но прямо сейчас по венам уже текло его собственное, чудовищно эффективное регенеративное средство, гася огонь изнутри. Но вот внезапно, прежде чем он успел скрыться, позади себя он ощутил нарастающий, знакомый жар — не хаотичный, как у умирающего, а сконцентрированный, яростный. Свет, отбрасывающий длинные, пляшущие тени на стены домов. Это было пламя Эндевора. Герой №2 стоял в конце переулка, его массивная фигура казалась ещё больше в ореоле собственного огня. Рядом с ним, по бокам, замерли в боевых стойках двое членов его агентства — опытные бойцы, Бернин и Кейджуо, чьи а взгляды прикованы к Акудзи. — Алхимик, — прогремел голос Эндевора, и в нём не было ничего, кроме ледяной, сконцентрированной ярости. — Твоя вакханалия окончена. Акудзи медленно повернулся, его сожжённая рука ещё дымилась. В его глазах не было страха, лишь пустота и странная, предвосхищающая усталость. Он ничего не сказал в ответ. Слова были бессмысленны. Важны были лишь действия. Сражение вспыхнуло мгновенно. Эндевор ринулся вперёд, как живая метеоритная атака, оставляя за собой выжженную полосу на асфальте. Его помощники двинулись по флангам, пытаясь отрезать пути к отступлению. Акудзи не стал бежать. Вместо этого его руки взметнулись вверх, и из-под рукавов, из тени, вырвался рой чёрных, похожих на змей лоз, несущих на своих кончиках сверкающие шипы с парализующим ядом. Он парировал первый огненный шквал Эндевора, создав перед собой мгновенную стену из сцементированного воздуха и пыли, которая на секунду сдержала пламя. В тот же миг его лозы атаковали фланговых героев. Одна из них, более проворная, успела отпрыгнуть, отсекая щупальца сгустком пламени с волос — Тебе бы стоило сдаться, ведь твой арест произойдёт с минуты на минуту! — вскрикнула она когда продвинулась дальше Второй, тот, что был правее, по имени Кейджуо действовал чуть медленнее. Он использовал причуду манипуляции теплом, пытаясь создать тепловой барьер, но яд, словно обладающий собственной волей, нашел брешь. Всё произошло за долю секунды, в хаосе движения, огня и теней. Одна из лоз, отбитая Бернин, изменила траекторию и, словно плеть, метнулась к Кейджуо. С первой же секунды лозы обхватив тело нашего героя, направили тело его к самому Алхимику, крайне сокращая дистанцию. И именно тогда же внезапно внутри Акудзи щелкнуло нечто странное и в этот момент его рука двинулась вперёд, и игла воткнулась прямо в его шею. Кейджуо вскрикнул от неожиданной боли и отшатнулся. Но это было ещё не всё. Введённое вещество, созданное для уничтожения контроля над причудой, вступило в катастрофическое взаимодействие с его собственной, ещё активной причудой манипуляции теплом. Произошёл сбой, короткое замыкание в нервной системе, которое он не смог сдержать. Внутренний контроль над температурой рухнул. Его тело, ещё секунду назад бывшее просто тёплым, вдруг стало эпицентром неконтролируемого теплового выброса. Броня костюма, рассчитанная на внешний жар, не смогла защитить от внутреннего. Сперва просто запахло палёной тканью, а затем — плотью. Пламя, его собственное, вышедшее из-под контроля, вырвалось из-под брони, из глазниц шлема, изо рта. Оно не было таким ярким и чистым, как огонь Эндевора — это было грязное, коптящее, жадное горение. Кейджуо закричал — пронзительный, нечеловеческий звук, который почти мгновенно сменился хрипящим шипением. Он упал на колени, а затем навзничь, корчась в центре стихийного, пожирающего его самого костра. Эндевор, увидев это, рванулся к нему, но было уже поздно. Огонь пожирал слишком быстро. Через несколько ужасных секунд осталась лишь обугленная, дымящаяся фигура, слабо тлевшая на растаявшем асфальте. Воздух наполнился едким, сладковатым смрадом. Всё замерло. Гулкий треск умирающего пламени был единственным звуком. Бернин застыла в шоке с бледным лицом. Ведь бедный юноша за свою столь долгую карьеру героя так и не совершил не единого греха. Эндевор стоял, сжав кулаки так, что из-под перчаток повалил дым, его лицо под маской было искажено немой яростью и шоком. Он видел, как это произошло. Видел случайность. Но в его глазах это лишь навеки закрепило образ Алхимика как абсолютного, бесчеловечного зла. Акудзи смотрел на результат, и в этот раз в его обычно пустых глазах мерцало нечто иное, тревожное, почти человеческое — сомнение. Он ведь не планировал его убивать. Не этого. Его кодекс, его исковерканная религия, не дозволяла убивать тех, кто не был отмечен «грехом». А за Кейджуо, насколько знал Акудзи, не числилось такого преступления, который требовал бы очищения пламенем. Он был просто солдатом, исполнявшим приказы. Что же теперь делать нашему палачу-фанатику, когда его меч поразил невинную жертву? Хаос пробрался в стройную систему его безумия. Пока он стоял в оцепенении, впитывая ужас содеянного, его взгляд скользнул по догорающим, чадящим останкам к фигуре Эндевора. Герой замер, и в его позе, в склонённой голове, читалось нечто большее, чем боевая готовность — это была тихая, но глубокая уязвимость, вызванная потерей своего человека. Странно… казалось, эта потеря ранила его сильнее, чем весть о пропаже собственной дочери. Ирония была горькой, как пепел на языке. Странно… может, его напарник был ему по-настоящему близок? А какие люди вообще могут сойтись так близко? Только те, что похожи. Взглядами, заскорузлыми характерами, гнилыми амбициями. И всё это внутри Акудзи ненавидел лютой, выжженной ненавистью. Всё это он презирал до самой глубины своей искалеченной души. Может… и этот Кейджуо тоже был грешником? Может, его судьба была справедливой? Может, ему и правда стоило сгинуть вместе с тем, чьи идеи он разделял, чью ложь защищал? Может все же, не так ли он неправ? Может Кейджуо действительно заслуживал это? Он ведь наверняка такой же как и Эндевор. Возможно он не успел совершить грехов из-за своей юности. Может в будущем наверняка бы их совершил. Может именно сейчас Акудзи предотвратил его будущие грехи. И вот, в этот миг растерянности и будто бы нового осознания, он внезапно ощутил невесомое, почти эфирное присутствие позади себя. Оно было тихим, как шёпот листьев, и нежным, как звон далёких весенних колокольчиков у самого уха. Голос, прозрачный и святой. — Акудзи-сан… оторви ему руку. Оторви ему руку, что поднималась на меня и на моих родных… Он медленно повернул голову. Позади, чуть в стороне, гордо стоя с выпрямленной спиной, стоял полупрозрачный, мерцающий силуэт Фуюми. Её взгляд был поднят и уверен, поза выражала доверие, будто она обращалась к старшему брату. Узор на его маске, казалось, прожигал этот призрачный образ насквозь, но не мог его рассеять. Да, она не была реальна. Да, это была лишь псевдогаллюцинация, порождение его вины, усталости и больного обожания. Но было ли это важно для Акудзи в данный миг? Совершенно нет. Голос святой был для него высшим законом, предписанием, которое отменяло все сомнения. Он собирался подчиниться. В этот самый миг его тело двинулось вперёд само по себе, повинуясь приказу, а не разуму. Он едва отдавал себе отчёт в своих действиях, будто бы наблюдал за ними со стороны. Его лозы, чёрные и жилистые, вырвались из рукавов с шипами с парализующим ядом, и с хлёсткой силой обвили руку Эндевора, впиваясь шипами в броню и плоть. Он рванул их на себя, с поистине безумным намерением — буквально оторвать конечность. — Du förtjänar inte ens att ha en hand, din lerblods. Och det här är ditt straff! — шведский вновь прозвучал с его уст. Истинное счастье словно начало витать в его сердце после бури сомнений и нерешимости. Но Эндевор, с его молниеносной реакцией, рождённой в тысячах боёв, дёрнул руку назад в последний миг. Раздался сдавленный стон боли, больше от ярости, чем от страдания. Рука осталась на месте, но ткань и кожа были порваны, из ран хлестала кровь, смешиваясь с обугленными краями ткани. Эндевор смотрел на Акудзи взглядом, в котором пылала вся ненависть мира, вся ярость за погибшего соратника и за собственную унизительную беспомощность. Его здоровая рука, охваченная чистым, сконцентрированным пламенем, взметнулась для ответного удара, способного испепелить всё на своём пути. Но Акудзи уже не видел этого. Его взгляд был прикован к его собственным лозам, теперь окровавленным, дрожащим, обвисшим. И в этот же миг, прежде чем пламя Эндевора могло достигнуть его, он резким, почти паническим движением выдернул из-за жилета флакон с ослепляющей пылью и швырнул её под ноги. Густое, непроницаемое фиолетовое облако взметнулось вверх, скрывая его от яростного взгляда героя. Когда через секунду пламя Эндевора рассеяло дым, в переулке, помимо двух тел — одного, растёкшегося в луже расплавленного метала и плоти, и другого, обгоревшего до костей, — никого не было. Алхимик исчез, растворившись в утренних сумерках, оставив после себя не только физические разрушения, но и клубок новых, ещё более мучительных вопросов в собственной израненной душе. Он бежал не только от мести Эндевора, но и от призрака собственной тени приведшей его к грани падения. Но все же не утаить одного — удивительно приятно было ощущать теплоту крови Эндевора на собственных руках. --- Уже вскоре после сумбурного, кровавого утра наш дорогой Алхимик оказался в своём уединённом доме у подножия горы. Он был в крови — чужой, тёмной и липкой, и в своей — запекшейся и ржавой от ожогов. Его одежда местами обуглилась, издавая слабый запах гари и плоти. Он был смятён внутренней бурей только что пережитого, но при этом на него накатывала странная, лихорадочная волна чего-то, отдалённо напоминающего счастье, или скорее — болезненное облегчение. Будто бы он окупил свой предыдущий странный порыв, новой, целенаправленной «чисткой». Будто бы на миг остановил руку Эндевора, не дав тому снова поднять её на кого-то невинного. Он смотрел на свои перепачканные руки, ощущая странный, противоречивый поток чувств: острое физическое отвращение от липкой грязи этой крови и одновременно — почти мистическое восхищение тем, что она была именно на нём, что он стал орудием её пролития. Восхищение иллюзорной чисткой собственной, вечно запятнанной души. Фуюми же в это время, услышав его тяжёлые, не совсем ровные шаги и скрип входной двери, решила, затаив дыхание, подняться наверх из своего подвала. В её груди ещё теплилась та самая хрупкая, утренняя надежда — надежда на то, что её сегодня, в день рождения, всё же отпустят. Что Акудзи будет верен своим прошлым намёкам, своему тихому «я подумаю». Но вот что ждало её наверху, когда она, преодолевая слабость, отворила дверь в основное жилое пространство? Она увидела его силуэт, освещённый холодным утренним светом из окна. Он стоял, опёршись о косяк, весь в тёмных, влажных пятнах, которые даже в полумраке недвусмысленно говорили о своём происхождении. Фуюми замерла на пороге, будто вросла в пол. Лицо её моментально потеряло последние краски, став мертвенно-бледным. Ей захотелось просто захлопнуть дверь, отвернуться, сделать вид, что она ничего не видела, лишь бы никогда больше не смотреть на это зрелище. Что за… он уже успел?! Снова?! Фуюми легонько согнулась под тройной тяжестью: холодного металла чокера на шее, всепоглощающего страха, подступившего к горлу, и внезапного, жгучего гнева за его бесконечные, бессмысленные действия. И лишь через секунду её взгляд, скользнув по его фигуре, зацепился за обгоревшие, почерневшие клочья его рубашки и жилета. Неужели он сражался… с ним…? С Эндевором? Мысль пронзила её, как ледяная игла. И в этот же миг он медленно повернул к ней голову. Всё ещё находясь в своей пугающей, безликой маске. Он не шелохнулся, не сделал шага ни вперёд, ни назад, даже увидев, как её глаза расширились от ужаса перед воплощённой жестокостью. Лишь тихое, искреннее недоумение читалось в его невидимых глазах. Разве она не рада? Разве не этого она желала в глубине души? Чтобы этот подлый, эгоистичный ублюдок, её отец, наконец-то пострадал за все свои ошибки, оплатив их собственной кровью и болью? Но вот едва ли его помутнённый рассудок был сейчас способен отделить собственный бред, свои проекции, от живой, реальной женщины, стоящей перед ним. — С днём рождения, Юми-сэмпай, — это было первое, что произнёс Акудзи, его голос прозвучал хрипло, но почти торжественно, как поздравление после выполненной великой миссии. Прежде чем он повернулся к ней всем корпусом, будто демонстрируя себя — живое доказательство своего «подарка». В этот же миг в глазах Фуюми, впервые за столь долгие недели отчаяния и сдержанности, защипали предательские, горячие слёзы. Слёзы, которые она уже не могла сдержать. Сколько недель она копила их внутри, давя на дно души, и вот плотина окончательно рухнула. Это были слёзы не радости, а самого горького отчаяния и немого, всесокрушающего гнева — отчаяния от её безысходного положения, гнева на судьбу, что заперла её с этим безумцем, который искренне считал, что она будет счастлива видеть кровь её отца на его руках. Но вот даже если в её сердце и жила обида, даже если была ненависть, она не желала ему такого. Не желала смерти. Возможно. Не проронив ни слова, она резко, с глухим стуком, захлопнула дверь перед его лицом и, почти бегом, споткаясь, устремилась обратно вниз, в свою подвальную комнату, как в единственное убежище. Акудзи лишь легонько, с наивным недоумением, склонил голову набок, глядя на захлопнутую дверь. Возможно… она ещё не до конца выздоровела. Раз она не рада такому подарку, значит, её восприятие всё ещё искажено болезнью. И возможно… возможно, не следует пока её отпускать. Ей ещё нужно время, чтобы понять, чтобы исцелиться. Чтобы увидеть мир его глазами. Он с тяжёлым вздохом, игнорируя боль от ожогов, направился в ванную, чтобы смыть с себя следы утра, оставив за собой тихий дом и ещё более глубокую пропасть непонимания между ними.