Божество в клетке

Вчерашний день был особенно поразителен и мрачен, не так ли? Едва ли можно было ожидать от нашего дорогого, погрязшего во тьме Акудзи таких крайних, окончательных мер. Но вот он вновь и вновь, как в пропасть, падает на всё новое дно, с каждым часом погружаясь глубже в пучину собственного безумия. Он всё больше сходит с ума, разрываемый на части виной, съедаемый беспокойством и ненавидя собственную слабость. Но вот считаете ли вы, что его внутреннее состояние, каким бы ужасным оно ни было, может хоть как-то оправдать его действия по отношению к Фуюми? Как по мне — нет. И никогда не сможет. Жестокость, облачённая в одежды заботы, от этого не перестаёт быть жестокостью. — Я… я не буду себе вредить… — тихо, почти беззвучно шептала Фуюми, сидя на краю кровати. В комнате звучал лишь лёгкий, механический звук жевания и её прерывистые, отчаянные вздохи. Будто бы она из последних сил пыталась дать ему понять — она говорила те ужасные слова не всерьёз. Она не имела их в виду. Этот холодный чокер на её шее был бесполезной предосторожностью. Но вот он, казалось, уже не слышал. Сейчас его сознание словно парило в совсем другом, искажённом мире. Он не снимал ошейник. Был до мозга костей уверен — она лжёт. Она хочет навредить себе из-за своего болезненного состояния. Она сама себе — главная угроза. И эту угрозу он обязан ограничить, обезвредить, как опасный эксперимент. Сейчас Фуюми ощущала себя не человеком, а собакой на короткой, невидимой привязи. Разве такое отношение должно быть к человеку, что когда-то искренне поддерживал тебя в твоей собственной тьме? Разве такого обращения заслуживает женщина, что дала тебе первую надежду на выбор из кромешной пустоты? Разве такого достойна та, что открыла тебе глаза на возможность иного пути? По его исковерканному мнению — абсолютно. Ведь это всё — для её же блага. Ведь она не контролирует свои действия, свои слова. Её нужно лечить, чтобы она не навредила себе. Но вот лечить… от чего? В сознании Акудзи едва ли складывался чёткий, логичный образ причины этих пугающих изменений. Ведь наверняка простой нервный срыв не может иметь таких масштабов, таких проявлений… верно? Может, тут есть вина кого-то другого, может, с её телом или разумом происходит нечто более опасное, скрытое. И Акудзи панически боялся. Боялся, что, возможно, пропускает что-то жизненно важное, какую-то страшную болезнь. Он очнулся из лабиринта своих собственных размышлений лишь тогда, когда уже сидел в комнате Фуюми, наблюдая за ней. Он сидел за простым столом, его поза была неестественно прямой, а взгляд — пристальным, неотрывным, пока она ела. Она наполняла щёки через силу, и на секунды, с набитыми щеками, она выглядела чуть здоровее, чуть живее — было бы неправильно сказать, что ему это зрелище не нравилось, хоть она и ела, словно принимая лекарство. Для его искажённого восприятия было предпочтительнее, если бы её платье в конце концов немного треснуло по швам от наполненности, чем если бы на её теле оставались эти пугающие пустоты и впадины. Но это ни капли не улучшало общую ситуацию — скорее, делало её лишь невыносимее. Ведь даже эту интимнейшую, базовую часть её жизни — питание — он теперь контролировал полностью, как надзиратель. Фуюми сидела, сгорбившись под непривычным весом металла на шее — чокер сильно давил на ключицы и будто невидимой тяжестью тянул её вниз, к земле. Это вызывало в Акудзи лёгкое, щемящее покалывание где-то в глубине груди, но тот попытался решительно это проигнорировать, загнать поглубже — нет, это необходимая, временная мера. Он всё делает правильно. Он спасает её. Фуюми лишь краем глаза, с выражением глубочайшей усталости, взглянула на Акудзи, когда в этот же момент с привычным, тлеющим раздражением отвернула взгляд в сторону — она перестала кричать на него, истощившись, но немой, гневный взгляд никуда не делся. Она была по-прежнему зла — но теперь лишь понимала, что её показная, эмоциональная злость ведёт её к погибели, давая ему лишь новые поводы для «заботы». Так что через силу, стиснув зубы, она старалась молчать, загоняя ярость внутрь. — Юми-сэмпай, как тебе кацудон.? — тихонько, почти заискивающе спросил он, наблюдая, как она проглатывает очередной кусок. Фуюми, с набитыми щеками, ответила приглушённо, прожевывая пищу без всякого удовольствия: — Нормально… — чуть сквозь зубы, без эмоций, она выдавила, когда продолжала механически есть. Акудзи легонько кивнул, но внутри остался в полной растерянности — он был не в состоянии понять, нравится ли ей еда на самом деле. Что это вообще за ответ? В этот момент он всё же медленно поднялся с места и начал приближаться к Фуюми. Та инстинктивно легонько отодвинулась, через силу доедая последние, уже холодные кусочки. Но вот Акудзи и не собирался воспринимать это слабое движение как повод останавливаться. В этот момент вдруг он достал из внутреннего кармана своего жилета пару чёрных, стерильных латексных перчаток. — Юми-сэмпай — я хочу кое-что проверить. Посиди спокойно, хорошо? — голос его был нарочито мягок, но при этом внутренне, до дрожи, твёрд и не допускал возражений. Фуюми тихо, но выразительно шикнула на него, и её тело тут же словно сжалось в комок — она ненавидела, когда её трогали. Вот так. Клинически, холодно. Словно она действительно всего лишь больной пациент, объект исследования. Словно она действительно не в себе и не может отвечать за свои границы. Но вот в данный момент никаких отговорок, никаких протестов Акудзи слушать и не собирался. Он в этот же момент опустился на край кровати рядом с ней и в первую очередь его пальцы в перчатках подошли к её шее. Фуюми снова негромко шикнула от противного ощущения латекса на её коже, ощупывающего её кожу — под челюстью, за ушами, вдоль напряжённых мышц шеи. Фуюми зажмурила глаза, просто в тщетной надежде сдержаться, не обматерить его с ног до головы. Но вот в этот момент вдруг она ощутила, как его рука уже опустилась ниже, к подмышечным впадинам — Фуюми вздрогнула всем телом, пока наблюдала, как его рука скользнула под тканью её платья. Он выглядел при этом абсолютно спокойно, сосредоточенно, будто бы и не делал ничего выходящего за рамки медицинского осмотра. Будто действительно был лечащим врачом, а не её мучителем. — Щитовидная железа нормального размера… лимфоузлы тоже… Пока он бормотал что-то про себя, Фуюми опустила глаза и в ужасе успела заметить, как его вторая рука потянулась уже к самому интимному, самому неприкосновенному месту — к её паху. Да, там тоже были лимфоузлы, это был стандартный осмотр. Но для Фуюми это не было и не могло быть просто «мероприятием», и она уж точно не хотела, чтобы её там трогал именно он, в таком состоянии. Но Фуюми не успела даже вскрикнуть, как холодные, чуждые пальцы в латексе оказались в той области… Фуюми едва ли потом могла вспомнить детали той части осмотра, просто остро ощущая себя грязной, униженной, пока смотрела на Акудзи, спокойно снимающего перчатки и бросая их в мусорную корзину. Фуюми легонько, бессильно хныкнула от того всепоглощающего унижения, что испытала, — это было словно самое ужасное, самое проникающее мучение. Её бывший друг, человек, к которому она когда-то испытывала тепло, вёл себя подобным образом… для неё это было невыносимо. Особенно учитывая, как отстранённо и спокойно он сам к этому относился. — Лимфоузлы у тебя в норме… щитовидная железа тоже… у тебя мало жировой прослойки в брюшной полости. От этого тебе было больно, когда я давил на живот? Я… постараюсь так не делать. Но это нужно было. Пока, кроме анемии, других явных диагнозов нет… — он говорил так, будто зачитывал сухой анамнез. Словно для него это был святой долг — осмотреть святыню, найти скрытую проблему, корень её «странного» поведения. Но вот сейчас корней, понятных ему, не было видно. Может… заболевание было совсем иным, психическим? Может, он даже не знает о его существовании? А может, никто в мире о нём не знает.? — Проваливай отсюда… гнида… — с явным, кипящим гневом, прорвавшим плотину молчания, сказала Фуюми, ощущая, как её тело скукоживается, пытаясь стать маленьким, невидимым, просто спрятаться от его пристального, анализирующего взгляда. От его ярких, алых, словно горящие угли, глаз, что стали для неё символом самого мучительного кошмара.

---

В этот же день, в утренние часы, которые Фуюми определяла скорее по интуиции, чем по часам, она занималась удивительным и отчаянным делом — подделкой собственного веса. Для Фуюми, отрезанной от мира, было сложно точно определять течение времени; оно текло для неё вязко и бесформенно. Единственными ориентирами были циклы посещений Акудзи: если он отсутствовал слишком долго, а потом возвращался с тем особым, едва уловимым запахом железа и пыли, что цеплялся к его одежде, или с другими, не менее красноречивыми признаками ночной «работы», значит, наступало утро. Утро же означало одно — возможно, он снова захочет её взвесить. Возможно, снова будет недоволен результатами, и в его глазах вспыхнет та самая тревожная, безумная решимость. Так что она видела выход лишь в одном, отчаянном и физически тяжёлом шаге — выпить как можно больше воды до потенциального взвешивания. Она делала это практически каждый день, доводя себя до состояния, когда каждый глоток отзывался протестом во всём теле. Фуюми едва ли уже выдерживала такое колоссальное, насильственное потребление жидкости. Её желудок был переполнен, живот ныл тупой, распирающей болью, и её постоянно тянуло блевать — но она сдерживала рвотные позывы, стискивая зубы. Терпеть, выносить невыносимое — она умела. К сожалению, её жизнь научила её этому слишком хорошо. После последнего, давящего глотка Фуюми с тяжестью опустила голову на колени, когда начала тяжело, прерывисто вздыхать. Хотелось просто рухнуть на холодный пол и лежать, ничего не делая. Не думать. Не страдать. Не скучать по дому до боли в груди. Но это было невозможно. День ото дня её изнутри медленно, но верно сжирала смесь беспокойства, яростного гнева и глухого отчаяния. Подобная эмоциональная буря едва ли благотворно сказывалась на её и без того расшатанном психологическом состоянии. С трудом, ощущая дополнительную тяжесть от металлического чокера, она поднялась с пола, ухватившись за изголовье кровати для опоры. Этот чёртов ошейник не только символизировал плен, но и физически ограничивал движения своим весом и неудобной формой, что сильно сужало и без того мизерные возможности Фуюми. В этот момент, в давящей тишине подвала, Фуюми внезапно услышала отзвуки какой-то яростной ругани сверху. Она была довольно бурной, невзирая на приглушённость слоями бетона и дерева, так что сложно было не уловить её общий гневный тон. Ощущение было, что разговор, вернее, перепалка, происходила прямо перед дверью, ведущей в её подземную часть дома. Голоса были ей знакомы… — Цукумо-сама, да чего вы с ней сюсюкаетесь?! Раз уж она нам не союзник и рёбра целые, так пусть проваливает к своим! — кричал Кумоно, его голос, полный раздражения и презрения, уже стал для Фуюми узнаваемым. Она могла понимать жёсткость и жестокость его слов по отношению к ней, но в глубине души всё ещё теплилась слабая надежда, что Акудзи может к ним прислушаться, устать от этой игры. Но эти надежды, как она скоро поняла, были беспочвенны. — Я же сказал тебе, Кумоно-сан, не лезть в мою жизнь! Ты — лишь член нашей организации! Так знай свою меру. Ich respektiere dich als Mitglied der Organisation, also sei auch du eins! — тут уже прозвучала резкая, отрывистая реплика Акудзи. По всей видимости, он уже кипел от поведения Кумоно настолько, что непроизвольно перешёл на немецкий. Фуюми уже успела уловить эту закономерность и могла примерно отслеживать его внутреннее состояние по языку — если он говорил на немецком, значит, был на грани кипящего гнева, а если на шведском… что удивительно, то это чаще сопровождалось редкими моментами странного, болезненного счастья. — Я так и забочусь о вас, как член организации! Вдруг вы начнёте уделять нам и нашим целям меньше времени?! Наше призвание, наша миссия уйдёт в помойку! Вы этого хотите?! — с явным, искренним недоумением и злобой отвечал Кумоно, совершенно не в состоянии понять, почему его кумир ведёт себя так иррационально. — Я умею планировать своё время, и тебе бы стоило заткнуться и приняться за свою работу, а если её нет — заняться своими делами, а не лезть в мои, verstehst du? — в этот момент Акудзи, видимо, решил окончательно прекратить разговор и, резко развернувшись, вошёл в лестничный проём, с силой хлопнув дверью за спиной. Фуюми, прислушивавшаяся у своей двери, легонько вздрогнула. Внутри огромным, холодным комом накатывало разочарование от его слепой, фанатичной упёртости. Она с тяжестью поднялась с пола, чтобы сесть на край кровати, и в этот самый момент дверь в её комнату открылась, и внутрь вошёл Акудзи. Удивительно, но сейчас его лицо, освещённое светом из коридора, выглядело внешне спокойным — в одной мере даже нарочито доброжелательным, с мягкой, почти кроткой улыбкой в уголках губ. Будто бы он тщательно смыл с себя все следы только что бушевавшей злобы, считая, что не имеет права показывать её ей. Будто бы его гнев был грехом, недопустимым в присутствии «святыни». Он был, как всегда, с подносом в руках, но и в этот раз с ним оказалась та самая чёрная, бесформенная сумка, чьё одно лишь присутствие резало Фуюми глаза, намекая на очередной акт контроля. В этот момент он бесшумно положил поднос на тумбочку и произнёс своим ровным, монотонным голосом: — Так… надеюсь, твой вес чуть-чуть поднялся… это будет значить, что твоё тело понемногу восстанавливается. Когда вес хотя бы немного приблизится к твоей старой норме — я снова возьму у тебя кровь на железо… — говорил Акудзи тихо, почти заговорщически, пока аккуратно устанавливал электронные весы на пол. Фуюми в это время начала медленно вставать — она отчётливо ощущала, насколько её тело было переполнено изнутри, каждый шаг отзывался дискомфортом. Это создавало в ней слабую, наивную надежду на то, что цифры обманут Акудзи, и он станет мягче, возможно, перестанет так пристально наблюдать за каждым её куском. Но вот оказалось, что у Акудзи был куда более острый, почти клинический взгляд, нежели чем ей казалось. Он не дал ей даже полностью подняться — он почему-то положил руку ей на плечо и мягко, но настойчиво усадил её обратно на кровать. Фуюми пискнула от неожиданности и недоумения, когда в следующий миг он резко поднял подол её платья и положил свою ладонь прямо на низ живота. Лицо Фуюми мгновенно побледнело от его действий — похоже, он догадался. Похоже, сейчас он проводил перкуссию и пальпацию мочевого пузыря. Его пальцы, холодные даже через ткань, легонько постукивали по её вздувшемуся животу — к её ужасу, звук был глухим, приглушённым, что безошибочно означало: мочевой пузырь переполнен. — Юми-сэмпай… ты ведь не глупая девушка, и ты знала, что данный факт сильно повлияет на результаты. Так что единственное, что приходит на ум, — это то, что ты сделала это намеренно, — и вот опять, точное попадание в яблочко. Боже, как она это ненавидела. Он не был одним из тех тупых, грубых головорезов, которых можно было бы обмануть простой уловкой. Он был достаточно умен, наблюдателен и методичен, но при этом — безумен. Самая ужасная, самая опасная комбинация, уже приведшая к стольким жертвам. — Не… твоё дело! Я не думаю, что результаты будут слишком отличаться! — сказала Фуюми, всё ещё слабо надеясь, что даже после этой проверки он не сможет точно оценить объём выпитого. Но Акудзи лишь медленно, с грустью покачал головой, когда убрал руку. — Взвесимся в другой день. Прости, но твоё… состояние вынуждает меня так поступать… ты не виновата, не думай… просто надеюсь, что я смогу тебя вылечить… — с абсолютно потерянным, полным отчаяния взглядом ответил Акудзи, когда же помог ей сесть удобнее и протянул поднос с едой. И тут впервые Фуюми вдруг заметила нечто новое: палочки для еды изменились. Если ранее они были обычными, деревянными, с заострёнными концами, то сейчас они были цилиндрической формы, тупые на концах, и сделаны из какого-то лёгкого, но прочного металла. Фуюми в этот же момент подняла на Акудзи взгляд, полный немого, леденящего недоумения. Он что… серьёзно считал, что она до такой степени «больна» и опасна для себя, что ей даже обычные палочки для еды доверять было нельзя?! — Юми-сэмпай… чего ты такая хмурая? Я ведь делаю всё для твоей безопасности… в любом случае, ты пока этого не можешь понять. Мне не важно признание… я делаю то, что должен, — сказал Акудзи с тяжёлым, усталым вздохом, когда же Фуюми, стиснув зубы, крепче сжала холодные металлические палочки в своих дрожащих пальцах.

---

Все же редко, но Фуюми удавалось побывать в основной, жилой части дома — Акудзи, с его болезненной дотошностью, понимал, что одной лишь искусственной вентиляции в её подвальной комнате может не хватать для полноценного дыхания, поэтому раз в день он относил её наверх, чтобы она посидела у открытого настежь окна, впуская в лёгкие струю свежего, холодного воздуха. И всё же даже в эти, казалось бы, мимолётные минуты относительной свободы он не отходил ни на шаг, сидя рядом с ней, как тень, как молчаливый страж. Фуюми сидела, откинувшись на спинку мягкого, но чужого дивана, и пыталась хоть на мгновение полностью погрузиться в ощущение холодного, почти ледяного воздуха, наполнявшего её стеснённые грудь и лёгкие. Сегодня, как оказалось, уже было первое декабря. Время текло незаметно в заточении, и этот факт пронзил её, как ледяная игла. Скоро у Фуюми должен был быть день рождения. Ужасно, невыносимо думать, что она проведёт свой двадцать первый день рождения — день, который должен быть полным надежд и радости, — здесь, вдали от семьи, в плену у безумия. Сердце ныло за них постоянной, тупой болью — ей отчаянно хотелось активировать тень, связаться с ними хоть на миг, узнать, всё ли с ними в порядке, успокоить хоть на мгновение их горе. Но вот она не могла, по двум непреодолимым причинам: во-первых, она ни в коем случае не могла позволить Акудзи узнать о существовании её компаньона-тени, а во-вторых, она едва ли имела уверенность насчёт своего собственного, расшатанного психологического состояния и не знала, как может сейчас повести себя тень, эта отражённая часть её души. Акудзи же в этот момент находился в иных, далёких мыслях — в его воспалённом сознании сам собой возникал яркий, ностальгический образ её прошлого дня рождения. Он вспоминал, как они вместе проводили его год назад. Как он подарил ей то самое нарядное фурисоде, как она, смеясь, танцевала на том тёмном, пустынном пляже, а звёзды отражались в её глазах. Боже, холодный воздух из окна лишь сильнее, острее подогревал эти прелестные, выстраданные воспоминания, которые хотелось схватить, законсервировать и никогда не отпускать, как самое ценное сокровище. — Юми-сэмпай, чего бы ты хотела на день рождения в этом году? — спросил он её мягко, почти робко, пока сидел рядом, его взгляд блуждал где-то в пространстве между ней и морозными узорами на стекле. Фуюми лишь горько хмыкнула про себя, немного отодвигаясь дальше в сторону окна, будто пытаясь увеличить и без того крошечную дистанцию. — Домой, — ответ иным быть не мог. Это было единственное, единственное, что она могла желать в данный момент, единственное, что имело значение. Лишь свобода могла дать ей по-настоящему полные воздухом лёгкие и хоть крупицу покоя в душе. Но вот это её самое простое, самое естественное желание было в его глазах самым неисполнимым, самым опасным. — Ты же понимаешь, что я не могу этого сейчас позволить? Железо должно прийти в норму по моим подсчётам лишь примерно к 8-9 числу… — сказал Акудзи, его голос звучал как заученная мантра, лишённая настоящего сочувствия, когда Фуюми с глухим раздражением вздохнула, закрыв на мгновение глаза. Боже, будто бы эти несколько дней имели такое решающее значение в её жизни. Фуюми лишь тихо, сдавленно прошептала в сторону окна: — Будто бы один-два дня имеют такое значение… остальную норму я бы могла и сама набрать, дома… — с явным, нескрываемым разочарованием в голосе ответила Фуюми, вновь инстинктивно сжавшись в лёгкий, защитный клубок, пока всё ещё старалась вдохнуть в себя как можно больше этого холодного, чистого, свободного воздуха. В этот момент, после паузы, прозвучал неожиданно тихий, почти неслышный шёпот Акудзи, словно вырвавшийся у него помимо воли: — Я… подумаю. — …Буду благодарна, — так же тихо, сквозь стиснутые зубы, ответила Фуюми, чувствуя, как где-то глубоко внутри, вопреки всякому здравому смыслу, затепливается крошечная, хрупкая, как первый ледок, надежда на свой день рождественский подарок. На чудо.