Божество в клетке

— Цукумо-сама, вы разве не имеете доступа к базе закупок? — в один момент, прервав тишину, спросил Мизуруи у Фуюми. Они сидели вдвоём на одном из диванов в общем зале после долгого, изматывающего обсуждения тактических планов, и сейчас оба, казалось, пытались хоть немного перевести дух и набраться сил. В зале были не только они — часть членов мафии уже разошлась по заданиям, а часть осталась здесь, создавая фон из приглушённых разговоров и скрипа мебели. Так что «слушающих ушей», внимательных и оценивающих, тут было более чем достаточно. Мизуруи явно удивило то, что Фуюми, как член первого ранга, ещё не имела полного административного доступа к базе закупок организации. Сама же Фуюми, сидя в изящной, но немного отстранённой позе, положив одну ногу на другую, ответила вполне спокойно, её голос был ровным, как поверхность озера: — Просто я ведь новенькая. Сейчас слишком много новых забот и обязанностей — вот и времени подключиться к ней как следует пока нет. Так что, насколько я знаю, основными закупками пока занимается Бунсеки. Он человек исключительно ответственный как я поняла, — её голос оставался мягким и ровным, пока она небрежным, но точным движением доставала свои ледяные часы из внутреннего кармана под тканью мундира. Уже был день. Внутренне, в самой глубине сознания, где не было места для улыбок, расцветала холодная, осторожная удовлетворённость — как удачно, почти идеально сложились обстоятельства. Ведь среди предметов для регулярных закупок, проходящих через руки Бунсеки, были и те самые специфические компоненты, которые она тихо, по крупицам, собирала и планировала использовать для своего будущего «сюрприза». — И слава богу. Таким, как ты, свободного доступа давать нельзя, — с презрительным, шипящим шиканьем вдруг отозвался Кумоно, стоявший позади неё, у одной из колонн. Как всегда, наш Кумоно, вечный любитель подслушивать и вставлять своё ядовитое слово, не мог пропустить данный факт. Рядом с ним, словно мрачные изваяния, стояли Бунсеки и Тобивата. Бункеки также, казалось, всем своим существом был настроен на то, чтобы выслушать, уловить любое слово, любую интонацию, которая могла бы послужить доказательством её истинных, скрытых намерений, хотя ему и не особо нравилось то, что ради этого Кумоно пришлось нарушить субординацию и порядок. Было ясно с первого взгляда — эта тройка, этот союз скепсиса, анализа и молчаливой лояльности, станет её новым, навязчивым кошмаром, тенью, следующей за каждым шагом. Но и у Фуюми уже был наготове лёгкий, острый козырь в рукаве — ведь она прекрасно знала, какова его семья на вкус, и прекрасно помнила его прошлое положение по их не самой лучшей встрече в прошлом. — Кумоно-сан, прекрати, пожалуйста, — с лёгким раздражением, но больше с искренним желанием защитить, произнёс Мизуруи. — Она хорошая девушка и явно предана нашему делу. Твоё недоверие к ней совершенно не обоснованно. — Ему явно было внутренне неприятно от того, что девушка, которая неосознанно, но так тепло заботилась о нём, когда он был «Какурэ», и которая сама прошла тяжёлый путь жертвы геройской системы, подвергается таким ядовитым нападкам от собственных же соратников. Атмосфера в зале начала накаляться так же ощутимо, как и голос Кумоно, в котором кипела давно копившаяся злоба. — Мизуруи, не лезь, дело не твоё… Вдруг Фуюми лёгким, элегантным движением приподняла руку, словно вежливо вызываясь ответить сама. Внутри неё, под слоями льда и контроля, кипел давно знакомый, но всегда сдерживаемый гнев. Но было ли для неё чем-то новым скрывать его? Не этим ли она занималась всю свою сознательную жизнь в доме Тодороки — хоронила ярость под улыбкой, обиду — под покорностью, отчаяние — под заботой о других? — Мизуруи-сан, я очень ценю твою веру в меня, — начала она, и её голос приобрёл ту самую, до боли знакомую многим тональность — мягкую, понимающую, почти материнскую. — Кумоно-сан, я не обижаюсь на твои заявления, я понимаю твои чувства. Я ведь заняла место, на которое ты, возможно, рассчитывал. Но, пожалуйста, постарайся справляться со своими чувствами не через гнев, а через стремление стать лучше, доказать свою ценность иначе. — Её слова были обёрнуты в бархат, но несли в себе тончайшие иглы яда. Ведь Фуюми намеренно надавила на его самую слабую, болезненную точку — его неутолённое желание власти, признания, его вечную борьбу с чувством собственной беспомощности и невозможности влиять на ход событий. Но надавила она так, что со стороны это звучало как душеспасительное наставление на путь истинный, как будто она искренне желала ему лишь добра и роста. Внутренне же ей хотелось одного — никогда больше не видеть его озлобленного лица. Не видеть того, кто не помог ей, когда она была в ловушке, кто считал её предательницей лишь за тот путь, который она была вынуждена избрать для их же спасения. Хоть ей и было его жаль, но его терпеть она не была способна. Лицо Кумоно мгновенно побуровело от сдерживаемой ярости, и он с трудом, почти физически ощутимым усилием воли, заставил себя не сорваться в громкий скандал. Нет, он не мог показать себя хуже, чем сейчас. Не мог демонстрировать, что эти слова попали точно в цель. Ведь на него сейчас смотрело слишком много глаз — глаза тех, кто мог быть его союзниками, и тех, кто был нейтрален. Слишком много глаз, казалось, внезапно увидели его мелкую, грызущую зависть. Слишком много голов в зале начали незримо осмысливать истинные мотивы его поведения. Слишком много сомнений было посеяно одним лишь её «понимающим» тоном. Бунсеки всё это прекрасно слышал и видел. Видел, как болезненно задели Кумоно эти слова. Видел искусную, тонкую манипуляцию, совершённую нашей дорогой Юми, и сейчас же молчать не стал. Медленно, с холодной грацией, он подошёл к их группе у дивана, скрестил руки на груди, выпрямив свою и без того прямую спину, и сказал довольно строгим, обвиняющим тоном: — Цукумо-сама, вы же осознаёте, что сейчас говорите? Публично высказываете свои предположения о мотивах товарища, будто намеренно ставя Кумоно-сана в униженное, неловкое положение? — Бункеки едва ли говорил это из солидарности или желания защитить товарища. В первую очередь ему хотелось уличить Фуюми в гнусных, подрывающих единство намерениях, чтобы ей перестали слепо верить. Но вот и на эти прямые обвинения у неё был заранее подготовленный, безошибочный ответ. — Ты о чём таком говоришь? — с лёгким, искренним (казалось бы) недоумением спросила она. — Я ведь понимаю его и не осуждаю. Я сама долго была в таком положении — чувствовала себя ненужной, забытой, — и я хорошо осознаю это чувство. Но я смогла с ним справиться, найти своё место. И я уверена, Кумоно-сан тоже сможет. Иначе… иначе наше общее дело дальше не продвинется, мы будем тратить силы на внутренние раздоры. — Вновь её тон был мягким, убеждающим, полным особой эмпатии. Она привыкла так говорить. С мамой в её самые тёмные дни. С её соседями по палате в психбольнице, успокаивая их бред. С Айко, когда та снова плакала о своей погибшей дочери. Утишая гнев младших братьев после ссор. Усмиряя вспышки отца, лишь бы тот не кричал на неё и не бил маму. Этот тон стал её второй натурой, её щитом и оружием. Но от этого он стал и чем-то фальшивым в её собственных ушах, ведь её истинный голос, голос подавленной Фуюми, был куда громче, отчаяннее и полнее эмоций. — Да, Бунсеки-сан, она ведь не оскорбляла его! — вдруг, с неожиданной горячностью, поддержал Мизуруи. — И действительно, если Кумоно-сан будет завидовать и саботировать, то это обернётся ужасно для всех нас… — и едва ли теперь было возможно поспорить с этой логикой, а если даже попытаться, то лишь привлечёшь к себе ещё больше внимания как подозрительный, проблемный элемент. Ведь на них по-прежнему смотрело слишком много глаз, и эти глаза, судя по всему, верили сейчас явно не Бунсеки, а тому, что выглядело как разумный призыв к единству. Бунсеки понял это мгновенно. Если продолжит настаивать, всё окончательно обернётся против него, выставит его смутьяном. Так что, лишь лёгко, презрительно фыркнув, он развернулся и пошёл обратно к Кумоно и Тобивате, оставляя за собой шлейф холодного негодования. Уже внутри него был полностью, окончательно сложен образ: Фуюми — хоть и неординарная, но лгунья. Лгунья, которая хочет изнутри разрушить их дело, пусть даже её мотивы ему неясны и неинтересны. Его не волновала её возможная боль, её травмы. Его беспокоило лишь его собственное удовольствие от процесса, его участие в сотворении того «смысла», который он для себя здесь нашёл, и угроза этому хрупкому порядку. Кумоно же продолжал молча стоять, сжав руки в такие тугие кулаки, что ногти впивались в ладони. Тобивата за весь этот обмен едва ли пошевелился и не ввязался в спор. Он не показал ни тени эмоций. Не признал ни правоты Фуюми, ни правоты Бунсеки. С чего бы он мог иметь какое-либо мнение по этому вопросу? Это не входило в сферу его деятельности — он был инструментом, орудием, а не судьёй. Фуюми, видя отступление Бунсеки, лёгко, почти невинно улыбнулась и повернулась обратно к Мизуруи, будто благодаря его за поддержку одним лишь взглядом. — Так… давай продолжим нашу беседу? — предложила она, её голос вновь стал деловитым и спокойным. — У нас есть ещё довольно много времени до следующего совещания… Как же становилось порой жаль, почти больно, обманывать эту душу, в которой ещё теплился какой-то внутренний свет, какая-то остаточная способность к простой, не обусловленной ненавистью, симпатии. Но такова была её чёрная, необходимая задача. Фуюми не могла позволить себе поддаваться этой мимолётной жалости — ведь Мизуруи, при всей его кажущейся мягкости, также добровольно и активно участвовал в «чистках», в убийствах. Так что он, каким бы ни был в личном общении, оставался для неё такой же потенциальной угрозой, как и все остальные. Её миссия не оставляла места для сантиментов.

---

Вот же настало время, когда Фуюми должна была не просто играть роль, а начать действовать. Ведь все необходимые компоненты для её тайного дела были собраны, спрятаны и ждали своего часа. Сейчас Фуюми шла по длинному, слабо освещённому коридору, её шаги были ровными и уверенными, хотя под тканью строгого мундира к телу плотно прижимались свёрнутые провода и плоские батарейки, создавая едва уловимый, но постоянный дискомфорт. Магнетит, краеугольный камень её замысла, она забрала ещё вчера, во время той самой «случайной» проверки документов. Фуюми уже знала распорядок: скоро Бунсеки, педантичный и подозрительный, должен был зайти в библиотеку за важными бумагами. И это был её шанс — ведь ей формально тоже нужно было сходить забрать кое-что: досье на одного из второстепенных героев для предстоящего планирования. И она ни в коем случае не собиралась идти туда одна — свидетели были необходимы, как и алиби. Она зайдёт после Бунсеки. Она увидела впереди, у поворота, фигуру одной из членов мафии, о которой была лишь наслышана, но лично не общалась — Хомэцу Ранка. Девушка с причудой «пылающей крови», чьи ярко-алые волосы и вызывающая манера одеваться делали её заметной издалека. Фуюми набрала воздуха в лёгкие, заставляя голос звучать чуть громче и дружелюбнее обычного, прежде чем крикнула: — ХОМЭЦУ-САН! Позвав её, Фуюми слегка ускорила шаг, чтобы в ближайший миг оказаться рядом. Хомэцу тут же остановилась и, увидев приближающуюся госпожу Цукумо, лёгко, с налётом снисходительности хмыкнула. — Ого, даже имя моё запомнила. Но, как я поняла, дорогу до нужного отдела всё же нет, не так ли? — та сразу предположила, что Фуюми, новичок в административных делах, ещё не до конца во всём ориентируется, и громко, по-дружески упомянула это, будто подчёркивая свой более высокий статус осведомлённости. Фуюми в ответ будто бы тоскливо, по-детски приуныла, опустив плечи, прежде чем сказала: — Я не помню, где именно находятся досье в библиотеке… поможешь мне.? А то она такая огромная, я в ней совсем теряюсь… — Фуюми лёгко, с преувеличенным отчаянием расставила руки, будто пытаясь показать, насколько необъятна для неё эта комната с полками. Хомэцу лишь ещё раз хмыкнула, но молча, деловито кивнула, принимая роль проводника. Уже через несколько минут обе девушки зашли в полумрак библиотеки, где воздух был густ от запаха старой бумаги и пыли. Фуюми уже мысленно проигрывала свой план действий. В самом деле, она давно изучила расположение всех отделов. Позволив Хомэцу войти первой и взять на себя инициативу, сама она пошла сзади, будто скромная ученица. В этот миг, скрыто от взгляда, из пространства за её спиной выплыла тёмная, едва осязаемая материя — её Тень. Она скользнула за ближайшие высокие полки, словно живая тень от лампы. Тень знала, что искать, и знала, что после выполнения задачи должна бесшумно исчезнуть в вентиляционной шахте под потолком. — Хомэцу-сан, в той же стороне эти досье? — Фуюми указала рукой в сторону области, которая была близка к нужному отделу, но им не являлась — там хранились основные сводки планов мафии, включая те самые списки. Хомэцу, бросив беглый взгляд, подумала, что та действительно указала примерно на нужную полку, и кивнула. Фуюми тут же, с видом человека, нашедшего клад, подошла к указанному шкафу, и в этот миг краем глаза заметила мелькнувшую и исчезнувшую тень — умничка. Фуюми открыла один из шкафчиков, и Хомэцу наконец поняла, что её молодая напарница открыла не тот отдел. — Ай, так ты сюда указывала? Видимо, мне пора проверить зрение, — с лёгкой досадой произнесла Хомэцу. — Нужная полка правее… — В этот момент она подошла к Фуюми, которая намеренно не закрыла шкафчик до конца. Взгляд Хомэцу скользнул по содержимому, и внезапно её глаза сузились. — Постой… а где исходная версия нашего будущего списка жертв? Да, там устаревшая версия, имена другие, да и места, но всё же… — Хомэцу явно это напрягло, её брови сдвинулись. Фуюми же, следуя плану, также состроила удивлённую, слегка озадаченную гримасу. — Даже не могу догадаться… Может, кто-нибудь из наших решил взять для сверки? Хотя странно, а зачем именно старую… — Фуюми приложила указательный палец к губе, словно глубоко задумавшись, её голос звучал искренне недоумевающе. Хомэцу махнула рукой, отгоняя тревожные мысли. — Раз взял, значит, нужно. Ладно, не будем терять время. Давай пойдём за твоим досье. В этот миг они обе направились к нужному шкафчику. Первый, самый рискованный шаг был сделан. Остальные будут сложнее, опаснее, но столь же необходимы для Фуюми, как её собственная рука, ведущая карандаш по карте спасения.

---

С момента заключения того мрачного «брака» наша Юми была вынуждена делить комнату и постель со своим тюремщиком. Но свою прежнюю комнату, ту самую, где она лежала беспомощной, она так и не оставила полностью. Она превратила её в своё личное, тайное убежище, святилище, где под маской покоя Фуюми творила, собирая по крупицам новое, опасное будущее для каждого, кто встал на её пути. Лёгкий, сухой щелчок. Щелчок зажигалки в абсолютной тишине. Из неё вырвалась маленькая, но устойчивая капля танцующего, жёлтого пламени, дававшее обманчивое тепло её холодным пальцам. Пальцам, которые сейчас методично сжигали края неудобных, компрометирующих сведений — даты уже вычеркнутых из плана героев, места, от которых пришлось отказаться из-за усилившегося расследования. Она аккуратно подпалила даже клочки информации, сохранённой на новом документе, чтобы подпаленность выглядела не рвано и случайно, а как часть единого повреждения. Но выглядело ли это в точности как последствие взрыва или пожара? Лишь самый опытный, острый глаз эксперта мог бы сказать «нет». Но найдутся ли среди членов мафии такие остроглазые эксперты, лишённые предвзятости? Оставив подготовленный документ в покое, Фуюми принялась за главное — за особую, причудливую конструкцию, которая должна была стать её голосом в нужный момент. Её пальцы, обычно столь изящные и казавшиеся безжизненными в покое, сейчас двигались с хирургической, почти механической точностью и полной сосредоточенностью. Перед ней на столе, застеленном чистой тканью, лежало её детище: неприметный цилиндр из нержавеющей стали, чуть больше банки колы. Внутри, под аккуратно ввинченной герметичной крышкой, дремала сухая, мелкодисперсная серая пыль — смертоносный алхимический брак алюминия и оксида железа. Термит. Он не взрывался в привычном смысле. Он горел, неистово и неотвратимо, как микроскопическое солнце, упавшее на землю, плавя всё на своём пути. На столе царил почти сакральный, пугающий порядок. С одной стороны лежало «жертвоприношение» организации — подпаленные документы. С другой — её личный, собранный по крупицам арсенал, который не составило труда раздобыть у Акудзи под предлогом «мелкого ремонта» или «любопытства»: паяльник, мультиметр, моток тонкого, как волос, медного провода, и батарейка «Крона», похожая на маленький плоский кирпичик, способный дать короткий, но мощный импульс. Последний, изящный штрих. Она взяла в пинцет ленточку магния, бледную, ломкую и лёгкую, как осколок лунного света. Это был идеальный, высокоэнергетический фитиль для её адского пламени. Аккуратно, будто вдевая нитку в иголку для тончайшей вышивки, она пропустила через его основание две оголённые медные жилы, завернув их в тугую, плотную спираль. Это было её собственное, ледяное изобретение — сердечник-детонатор. Ледяной затвор, который она позже создаст, растает в нужный момент, контакт замкнётся, спираль накалится докрасна за миллисекунды и мгновенно подожжёт магний. А дальше — лишь очищающий, всепоглощающий жар, который не оставит от бумаг и следов подлога ничего, кроме пепла и мучительных сомнений. Не зря она училась на учителя математики — их преподаватель физики и математики, эксцентричный и развязный, любил рассказывать на парах о практическом применении формул, и его «болтовня» теперь вспоминалась как бесценный учебник. Она припаяла провода к клеммам батарейки, изолировала соединения синей термоусадкой, которая под действием тепла плотно обтянула металл, похожая на застывшие капельки льда. Всё было готово. Оставалось лишь ввинтить в крышку цилиндра два маленьких, тщательно изолированных лезвия-контакта. Между ними позже встанет последний, ключевой компонент — крошечная, идеально выточенная льдинка, её личный таймер. Фуюми откинулась на спинку стула, сняв тонкие латексные перчатки, оставившие на её пальцах лёгкий белый след. Её лицо в холодном, безжалостном свете настольной лампы казалось прекрасной, но абсолютно бесчувственной маской из фарфора. Теперь ей нужно было приступить к самому важному расчёту — точно определить, за какое время растает ледяной компонент определённой массы и формы при заданной температуре. Но в этом ей непременно помогут её ледяные часы, способные замерять мельчайшие промежутки с хладнокровной точностью. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки, лишённой тепла. Она не чувствовала триумфа или злорадства. Она чувствовала холодное, кристально ясное, геометрически безупречное совершенство предстоящего механизма и того падения, которое он должен был вызвать. И в глубине души она уже предвкушала тот сладкий, решающий миг, когда между двумя медными контактами повиснет последняя, хрустальная капля её приговора, и начнётся обратный отсчёт к хаосу, который должен был стать её спасением. Ведь она знала — кабинет нашего дорогого Бунсеки оснащен механизмом самоуничтожения при заходе чужого. Как же Акудзи любил этот принцип