Божество в клетке

— Добрый вечер всем в этом зале. — В мгновение мы вновь погружаемся в гущу нашей долгой, извилистой истории через голос Акудзи, который громко, низким, практически хриплым от напряжения басом, объявляет о начале особого, нового этапа для жизни мафии. Звук его голоса, тяжёлый и неумолимый, будто скатывающийся камень, наполняет пространство, вытесняя даже воздух. Ведь сейчас не просто собрание — это стартовая линия второго раунда жестокой, скрытой игры, которая едва ли закончится для одного из наших героев под светом надежды или простым разрешением. Но для кого именно наступит эта мрачная развязка? Вопрос завис в заледеневшем воздухе, не находя ответа. — Как вы знаете, наше сотрудничество с партнёром продолжается, и мы решили предпринять новый шаг к некоторому укреплению наших отношений. Я не раз слышал от вас недоверие к суждениям партнёра — и вас понять могу, всё же вы его лично не знаете. И, к тому же, мы все сейчас напряжены после предательства Бункеки… — Акудзи начал речь без прелюдий, не смягчая выражений, не приукрашивая реальность. Для него в первую очередь важна была голая, неприкрытая правда, важно было вскрыть нарыв недоверия, важно наконец понять, действительно ли этот загадочный партнёр на их стороне, или же его помощь — лишь изощрённая форма саботажа их священной миссии. Его слова, как скальпель, вскрывали общую паранойю, и многие в зале, затаив дыхание, явно заинтересовались, почуяв в воздухе запах грядущей острой, возможно, кровавой развязки. — Мы с ним договорились кое о чём. Он в течение этой недели найдёт способ, как доставить одному из вас письмо. Тот факт, что вам прислали письмо, означает, что вы являетесь самым преданным членом нашей организации. Перед открытием письма мы также проверим это особым методом, который я пока не оповещу. Письмо можно открыть лишь особым препаратом, что я предоставлю на встрече. Не воспринимайте это как соревнование или нечто кардинально серьёзное — скорее, как возможность снять напряжение. Всё же нам важно обращать внимание не только на предателей… — в этот миг он наклонился вперёд, опираясь ладонями о холодную поверхность стола, и его взгляд, острый и пронизывающий, медленно обвёл всех присутствующих. Он не просто смотрел — он сканировал, пытался прочитать в микродвижениях мышц, в блеске глаз, в малейшем изменении дыхания, как каждый из них реагирует на эту неожиданную, пахнущую ловушкой новость. В целом было бы странно сказать, что это никого не заинтересовало. В зале воцарилась напряжённая, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь сдержанным дыханием. Элемент интриги, смешанной с тревогой, витал в воздухе: кому же достанется это зловещее письмо? Кому здесь, в этой комнате, полной теней и секретов, можно действительно верить на все сто процентов? Но особенно сильно, до ледяного озноба в позвоночнике, заинтересовало это нашу Юми. Ведь она, обычно столь близкая к Акудзи в последнее время, не слышала об этом плане даже намёком до самой встречи. Акудзи решил не делиться с ней — очевидно, таково было условие таинственного партнёра. Этот факт сам по себе был красноречивее любых слов. Фуюми сохранила на лице лёгкую, вежливую улыбку, но внутри её разума, в том тихом, холодном святилище, где жила её настоящая сущность, мгновенно пришли в движение отточенные шестерёнки анализа. Они вращались с бешеной скоростью, выстраивая и тут же опровергая предположения. Действительно ли всё так просто, или это мероприятие имеет совершенно иной, куда более тёмный подтекст? Может, ищут вовсе не самого преданного, а самого уязвимого, самого удобного для очередной жертвы? Едва ли Фуюми могла сказать, что сказанное её не беспокоило. Напротив, холодная волна тревоги прокатилась по её спине. Шанс того, что письмо достанется именно ей, не был равен нулю — и это превращало абстрактную угрозу во вполне конкретную. Фуюми не знала, что и думать — ведь эта фигура партнёра была для неё совершенно непредсказуема, непостижима, как тень от далёкого облака. И эта же тень представляла для неё одну из самых серьёзных, невидимых угроз, нависая над её сложной, хрупкой конструкцией обмана. В этот раз её взгляд, будто притянутый невидимой нитью, повернулся к Кумоно. Тот сидел, углубившись в свои мрачные мысли, на этот раз удивительно тихий и сосредоточенный, без обычной нервной агрессии. Его сжатые кулаки и напряжённая линия рта выдавали внутреннюю бурю. Видимо, и его это неожиданное мероприятие явно задело, пробудив не только интерес, но и глубокие, гложущие подозрения. Всё же и он, со своей фанатичной, неистовой преданностью делу, тоже был в числе потенциальных претендентов на получение этого зловещего знака доверия. Так что эта новая игра — игра с получением письма, которое с равной вероятностью могло стать как знаком высшей милости, так и изящно поданным смертным приговором, — обещала быть особенно изощрённой, непредсказуемой и тянуть наших героев на особое, тёмное дно подозрений и страха, о глубине которого они, возможно, даже не смели подозревать. Воздух в зале сгустился, наполнившись немым вопросом и тяжёлым ожиданием первого хода в этой новой, смертельной партии. ---- Вечер был густой, как смола, и тихий, словно город притаился в ожидании. Сегодня наша дорогая Юми наконец-то вышла на разведку, ступив на запретную территорию улиц не как пленница, а как разведчица. И сегодня произошло нечто, одновременно долгожданное и пугающее, нечто, что пробудило в её глухо замурованной груди старую, знакомую боль, нудящую, как ноющий шрам. Она, как вы сами можете догадаться, была далеко не одна. Её окружали тени, ставшие на эту ночь её боевыми братьями и сестрой: Сэнган Хикару с его всевидящим, ренгеневским зрением, Коеда Кёнке, чей фантомный шёпот мог посеять панику в рядах врага, Саимин Утане с её гипнотизирующей музыкой, и Мори Сейчи, чья причуда заставляла асфальт трещать жилами ядовитых растений. Все они пятеро были обращены в безликих демонов: волосы, залитые временной чёрной краской, и маски с леденящими душу узорами. Фуюми обзавелась собственной — она напоминала маску самого Акудзи, с широкой, неестественно длинной улыбой, прорезанной от виска до виска. Но глаза на её маске были иными — более заострёнными, стилизованными под галочки, направленные остриями вверх. Они выражали не просто веселье, а нечто более жуткое — восторг безумия, пародию на радость, что должна была вселять ужас. Их скрытный путь, тень среди теней, был внезапно прерван. Не просто патрулём. А им. Фигурой, чьё пламя освещало передовицы газет и чей холодный гнев висел над их организацией как дамоклов меч. Эндевор. Герой номер один, чьё агентство истекло кровью от их рук, тот, кто, как шептали, не спал ночами, одержимый охотой на них. Знал бы он, что среди этих безликих масок, в этом строю ненависти, бьётся его собственная кровь, его плоть, его дочь, считавшаяся мёртвой и похороненная в официальных отчётах. Воздух треснул от жара прежде, чем раздался голос. Пламя вспыхнуло живым щитом перед героем, осветив переулок адским заревом. — Мусор, — прорычал Эндевор, его голос был низким, как грохот обвала. В его позе не было ничего, кроме готовности сжечь всё на своём пути и наконец выбросить каждого из этой больной шайки за решётку Битва вспыхнула мгновенно, хаотично и смертельно. Мори вскинул руку, и из трещин в асфальте вырвались чёрные, похожие на хлысты лозы, пытаясь опутать пылающую фигуру. Эндевор лишь фыркнул, и лозы обратились в пепел. Сэнган, стоя сзади, отдавал тихие команды, его зрение отслеживало малейший просчёт в обороне героя. Коеда шептал, и в ушах Эндевора зазвучали посторонние, сбивающие с толку голоса — отголоски прошлых боёв, крики несуществующих гражданских. Герой лишь сильнее сжал челюсти, игнорируя атаку на разум. Но главное действо развернулось между двумя полюсами льда и пламени. Когда пламя ринулось на группу, стена льда, искрящаяся и прочная, выросла перед ним с трескучим шипением пара. За ней стояла она — стройная фигурка в маске с безумной улыбкой. Её руки были подняты, а от кончиков пальцев струился морозный туман. На голове фуражка — символ её влияния. Чёрная лоза украшала её руку, как вечный символ её жертв. — Не торопись испепелять, пламя, — раздался голос из-под маски, искажённый модулятором до металлического, безполого шипения. — У нас для тебя есть весточка. Эндевор не ответил, атакуя снова. Но Фуюми, наша Юми, была неудержима. Она не стояла на месте. Она танцевала. Её движения были неестественно гибкими, ловкими, почти акробатическими. Она скользила между языками пламени, как тень, контратакуя острыми, как бритвы, сосульками и скользкими ледяными покровами под ногами противника. Она заставила его отступать, перестраиваться, впервые за этот бой не просто подавлять, а сражаться. Стук за стуком, даже несмотря на то, что поверхность её берцев не была твердой как гранит. Стук берцев напоминал стук копыт. — Ты ищешь нас, потому что мы тронули твоё эго? Или потому что кто-то из твоих пал? — продолжала она, её голос, даже искажённый, лился ядовитыми иглами. Она парировала огненный взрыв ледяным щитом, отбрасывающим осколки, как алмазную пыль. Наконец она встретилась лицом к лицу, но сейчас она была в совершенно иной маске, иной роли что наконец могла вылить свою боль и наконец понять, имеет ли она хоть какую то ценность в его глазах — Жаждешь мести за своих павших солдатиков? — Вы — болезнь, которую нужно выжечь, — сквозь зубы процедил Эндевор, но в его атаке появилась первая, едва уловимая резкость, почти личная ярость. — Болезнь? Возможно. Но некоторые болезни смертельны. Как, например, безвестность, — Фуюми отпрыгнула от очередной вспышки, приземлившись бесшумно, как кошка. Её маска с безумными глазами-галочками смотрела прямо на него. — Говорят, ты потерял не только подчинённых. Говорят, у тебя пропала дочка. Воздух вокруг Эндевора на мгновение дрогнул, пламя на его плечах вспыхнуло чуть ярче, чуть неконтролируемей. Это был микроскопический сбой, но она его уловила. Едва ли он мог забыть. Забыть свою ошибку. Забыть что он не искал собственную дочь. Забыть ту запись, сделанную проекцией разума Акихико при помощи причуды одного офицера. Все это жгло душу и вот вновь на эту рану сыпали едкую соль. Сколько же он ещё будет убеждать себя что это не соль, а простая пыль? — Мёртва, наверняка, — продолжила она ледяным тоном, в котором даже через модулятор звучала странная, иссушающая пустота. Она не просто говорила — она вонзала слова, как отточенные стилеты, ища проблеск в его доспехах из ярости и долга. Ища хотя бы каплю заботы о ней, и её жизни — Кто выживет в нашем мире, будучи так тесно связанным с такими как вы? Её кости, наверное, уже давно истлели где-нибудь в сугробе. Внутри Эндевора что-то сжалось в тугой, ледяной ком. Его лицо под языками пламени оставалось непроницаемой маской героя номер один, но за ней, в глубине, куда не добирался свет пламени, кольнуло. Была ли это боль отца — это чувство, что было давно похоронено под тоннами работы и отрицания? Или же это нечто совершенно иное? Едва ли он сам мог сказать, но в его разуме навязчево витала мысль, что это был гнев за то, что его творение было слишком слабо, чтобы выжить в этом мире. Но все же и мы можем понять что это было не так. В этот момент из тени за спиной Фуюми выплыли первые, призрачные ноты. Саимин, укрывшись за обломком стены, коснулась струн невидимой мелодии. Звук был тихим, но навязчивым, пытаясь найти брешь в железной воле героя. И увидев, что её «сестрёнка» ведёт свою, психологическую дуэль, Саимин поддержала её иным способом. Ведь теперь она её семья, не он. Не тот кто готов сейчас был испепелить за её нахождение в другой маске. Только она заслуживала этих эмоций. Их движения стали зеркальными, парными. Когда Фуюми отвлекала ударом льда, Саимин усиливала гипнотический напев, пытаясь дезориентировать. Когда Эндевор бросался на Саимин, Фуюми создавала ледяную преграду или скользкую ловушку у него под ногами. Они работали в пугающей синхронности, как два конца одного смертоносного механизма. В один миг, прыгнув вверх, её спина отклонилась назад и руки же её уперлись в плечи Саимин, чтобы сделать фляг назад и тем самым толкнуть Саимин вперёд. Под маской той возникла улыбка — давай же, толкни вперёд, дай Эндевору ощутить эту мелодию ещё лучше. Но Эндевор был титаном не просто так. С рёвом, от которого задрожали стены, он выпустил сконцентрированный столп пламени, сметающий всё на пути. Ледяные барьеры треснули и испарились. Мори отпрянул, опаляя растения. Коеда выкрикнул предупреждение. — Пора уходить! — прошипел Коеда, его голос, искажённый модулятором, звучал панически. Один за другим, в облаках внезапно выброшенной фиолетовой пыли, тени начали растворяться. Сначала Мори и Сэнган, затем Коеда. Саимин, бросив на Эндевора последний, полный игривости и интереса взгляд, исчезла с лёгкой усмешкой. Фуюми задержалась на долю секунды. Её маска с безумной улыбкой в последний раз встретилась со взглядом пылающего пламени. В её голубых глазах, скрытых прорезями, не было ничего — ни ненависти, ни торжества. Лишь ледяная, бездонная пустота вопроса, на который она так и не получила ответа. Затем она резко швырнула на землю ампулу с пылью. Вспышка фиолетового света. Она исчезла. Эндевор остался один в опустевшем, задымлённом переулке. Пламя на его теле медленно угасло. Тишина, нарушаемая лишь треском остывающего камня, вернулась. Он стоял неподвижно, сжав кулаки. Слова ледяной маски эхом отдавались в его черепе: «Мёртва, наверняка». Он резко тряхнул головой, отгоняя наваждение. Это была психологическая атака. Ничего более. Он развернулся и тяжело зашагал вперёд на осмотр территории, его шаги отдавались гулко по пустынной улице. Охота продолжалась. --- В безопасном убежище, куда они телепортировались одним за другим, царило напряжённое молчание. Маски были сняты. Фуюми, опираясь на стену, снимала свои чёрные ботинки. Её ноги горели от страшной, знакомой боли — старое ледяное повреждение, усугублённое невероятной нагрузкой в бою. Но она не издала ни звука. Внутри её берцев, скрытые от глаз, были специальные жёсткие вставки-супинаторы, фиксирующие голеностоп и свод стопы. Именно они позволили ей двигаться с такой ловкостью и не упасть. Но цена была высока — сейчас её ступни пульсировали огнём. — Пропала в самом конце, — сухо констатировал Сэнган, проверяя оборудование. — На секунду позже — и он бы тебя достал. Фуюми лишь кивнула, глядя в пустоту. Она не чувствовала ни победы, ни поражения. Внутри была только та самая, старая, нудящая пустота, теперь лишь чуть более острая, чуть более горькая. Она получила свой ответ. Или его отсутствие. Игра продолжалась, но в её сердце прибавилось ещё одной холодной, мёртвой черты. Возможно, у неё теперь был лишь один папаша. Тот кто наверняка бы узнал её даже с модулятором, даже в маске, даже в другой роли. --- Прошло всего три дня, но вот особый, роковой день настал для неё. Он прокрался неслышными шагами, отмеченный на календаре её судьбы невидимой кровью. Этот день стал для неё реальным, личным началом второго раунда этой сумасшедшей, смертельной игры — ведь в своём мундире, в самом сердце её фальшивой униформы, она нащупала пальцами незнакомый, шуршащий конверт. Письмо. Она шла по пустынному, давящему своей протяжённостью коридору совершенно одна, сжимая в руке этот зловещий подарок судьбы. Бумага под пальцами казалась невероятно плотной, почти живой, и пылала в её ладони, как уголь. Сердце колотилось с такой бешеной силой, что каждый удар отдавался болезненным спазмом где-то у самого основания горла, перехватывая дыхание. Действительно…? Почему письмо досталось именно ей? Какая горькая, чудовищная ирония, боже, какая же порочная ирония — вручить приз за «особую преданность и кровожадность» единственному в этой банде пацифисту, тому, чья душа, вопреки всем обстоятельствам, всё ещё отчаянно цеплялась за какие-то призрачные понятия добра и милосердия. Внутренне её разрывало от дикого, истерического желания смеяться, хохотать до слёз, до боли в животе, над этим абсурдным поворотом судьбы. Но на её лице не дрогнул ни один мускул. Смех застрял где-то в груди, превратившись в холодный, тяжёлый камень. Но сейчас Фуюми было не до смеха, даже такого горького. Ей нужно было думать, анализировать, просчитывать ходы на десять шагов вперёд. Она не могла оставить всё как есть, не могла просто принять этот «дар». Она знала, ледяной ясностью разума: недооценивать партнёра мафии, этого теневого Князя, было самоубийством. Любая, самая малейшая ошибка в этой игре, где ставкой была не просто её жизнь, а судьба всей её миссии, всех, ради кого она терпела этот ад, будет стоить ей куда больше, чем просто быстрое забвение. Мурашки, холодные и противные, побежали по её коже под тканью мундира. И будто в ответ на её внутренний ужас, из самой глубины её тени, из пространства за её спиной, выплеснулась, заструилась чёрная, живая материя — её верная, единственная советница, порождение причуды её папаши. — Чего-сь переживаешь-то? Дай им письмо да и покажи, какая ты «преданная», хех, — с лёгкой, почти язвительной усмешкой заявила тень, её безликий силуэт колыхался в воздухе. Фуюми лишь покачала головой, легонько, почти по-детски надув щёки в немом выражении досады и сосредоточенности. — Ты же понимаешь, что всё тут наверняка не просто так? Что-то я не доверяю этой идее… — сказала Фуюми, её внутренний взор лихорадочно прокручивал десятки, сотни вариантов развития событий. Каждый сценарий ветвился, как смертоносный мицелий, уходя в темноту непредсказуемых последствий. Сейчас она стояла на развилке, от которой зависело всё: либо это укрепит её позиции, станет щитом, либо похоронит заживо под тоннами подозрений и лжи. Голова шла кругом от этого давления, мысли сталкивались и гасли, как искры. Губы Фуюми нервно поджались, тонкие, бледные линии решимости. И в этой тишине, под пристальным взглядом собственной тени, у неё вызрел особый, отчаянный вариант действий… — Положи письмо в сумку Кумоно, — тихо, едва слышно прошептала Фуюми, протягивая злополучный конверт к колышущейся темноте. Её голос был лишён колебаний, но в нём звенела стальная, холодная решимость. Тень явно замерла, словно недовольно хмыкнув, и тут же спросила с явной осторожностью, но и с нескрываемой, хищной заинтригованностью: — Но знаешь, если вся эта история правда, то все поверят, что Кумоно тут самый важный и что не зря он на тебя наговаривает… — тут тень была абсолютно права. Это была игра на абсолютный, всепоглощающий риск. Ставка — «всё или ничего». Если она ошибётся в своих расчётах, неверно оценит замысел партнёра или реакцию Акудзи, то плата будет немыслимо огромной — полный крах, разоблачение, смерть. Но если она поймает джекпот, угадает ход противника… то она наконец-то, хотя бы на время, освободится от всех оков: от оков подозрений, что висят над ней облаком, от оков недоверия, которые сковывают каждый её шаг. — Да, возможно. Но всё же тут цена такова, что если я оставлю письмо, то есть шанс, что лишусь жизни. А если отдам… то главное, что потеряю, — это репутацию. Репутацию исправить я смогу, но вот жизнь… жизнь я себе не верну. Так что я пойду по пути наименьшего риска, — её слова были безжалостно логичны, лишены всякой сентиментальности. Это был холодный расчёт выжившего, приговор, вынесенный самой себе. Тень лишь ещё раз хмыкнула, звук походил на шорох пепла. Она понимала железную логику своей хозяйки, хотя, возможно, её смутная, не до конца оформленная сущность и не принимала эту осторожность до конца. Но всё же, едва ли обладая истинной автономией и собственной волей, тень была лишь инструментом, продолжением Фуюми. И в эту секунду письмо, этот горящий уголь судьбы, оказалось в бесплотных, но послушных «руках» тени, которая мигом, бесшумно как дым, рванула в сторону комнаты отдыха, чтобы осуществить свою миссию подмены. — Надо прочертить карту, — устало, почти беззвучно подумала про себя Фуюми, прислоняясь лбом к прохладной гранитной стене. Слабость накатывала волной после адреналина. Эта неделя, начавшаяся с такого «подарка», станет для неё особенно изматывающей, нервной, каждый день будет наполнен леденящим ожиданием развязки. Возможно, ей понадобится больше тех горьких, отвратительных на вкус успокоительных, что лишь приглушают тревогу, но никогда не могут усыпить бдительность её вечно работающего, измученного разума.