Божество в клетке

— Добрый вечер всем присутствующим в зале, — громкий, как удар гонга, голос Акудзи прозвучал, разрезая напряжённую тишину собрания. Это была не обычная встреча — чувствовалось в самой атмосфере, в том, как он стоял, прямой и неумолимый, как клинок. Ведь наконец-то должен был быть объявлен третий, решающий раунд их долгой, кровавой пьесы — раунд, который выделится особенной, леденящей степенью важности и который, возможно, станет финальным аккордом всего. Уши всех присутствующих были напряжены до предела, пока поток слов лидера проникал в их сознание, заставляя сердца биться в унисон с судьбой. И в этот же момент, как взмах топора палача, прозвучала фатальная фраза: — Послезавтра произойдёт встреча с нашим основным партнёром. Наконец мы оба пришли к готовности к этой сцене. Встреча начнётся в 9 часов вечера, и я уже подготовил всё самое необходимое. Вам не стоит переживать, но настоятельно попрошу поменьше обсуждать встречу. Эти слова ударили в сердце нашей Юми с такой силой, что внутри всё сжалось в ледяной, болезненный ком. Что? Встреча? Уже послезавтра?! Мысли в её голове, словно испуганные пауки, закружились в бешеном, хаотичном танце, сплетаясь в клубок панических нитей. Это ведь было сделано намеренно! Чтобы ни у кого, и в первую очередь у неё, не осталось времени, не было ни малейшего шанса выйти на связь с внешним миром! Чёрт, чёрт, чёрт! Единственный её шанс — это завтрашняя запланированная разведка! Но её маршруты не были до конца готовы, тайники не все проверены, план был завершён лишь на 80%! Волна слепой, животной паники накатила изнутри, угрожая смыть всю её хладнокровную рассудочность. Но годы тренировки взяли своё — на её фарфоровом лице не дрогнул ни один мускул. Однако, если бы вы в тот миг прикоснулись к её шее, под линией челюсти, вы ощутили бы бешеный, отчаянный гул её пульса, бившегося, как птица в клетке. — Хмм… вполне разумно, — протянула Васурай, её голос звучал с привычным циничным одобрением. — Нельзя, чтобы кто-нибудь лишний узнал о встрече. Так что лучший вариант — сообщить о ней как можно позже. — Сэнган рядом молча кивнул, поправил очки и добавил своим ровным, аналитическим тоном: — Думаю, нам стоит тщательно подготовиться. Всё же наш партнёр — не простая пешка. Он действительно умен, раз смог догадаться, кто среди нас предатель. Возможно, он сможет помочь нам куда больше в продвижении нашей миссии. — И это утверждение не звучало бредово… пока не узнаешь всю историю от начала до конца. Но ведь едва ли кто-либо в этом зале знал её целиком. Каждый владел лишь обрывками, кусочками мозаики, но каждый был убеждён, что видит картину целиком. Хотя, возможно, не все страдали такой манией величия, но никто ещё не ощущал на своей коже холодной стали приговора, который уже висел в воздухе. --- Как вы уже поняли, эта ночь выдалась особенно беспокойной, почти лихорадочной для Юми. При тусклом свете лампы в её убежище, шаг за шагом, с ювелирной точностью отчаяния, она выводила на бумаге финальные маршруты для своего плана. Просчитывала каждую возможную случайность, каждую тень, каждый сигнал, который могла подать её тень. Ведь она не собиралась полагаться только на себя и свои глаза — она не наденет очки, зная, что партнёр, столь помешанный на конфиденциальности, наверняка предполагает наличие предателя и будет следить за малейшими отклонениями. Значит, ей нужно во время завтрашнего обхода совершить невозможное — перевоплотиться, стать другим человеком. Она намеренно не взяла сыворотку для смены внешности из лаборатории — наверняка партнёр знал о её существовании и мог отследить её использование. Так что трансформация должна была быть сделана её силами: парик, вставки для челюсти, отсутствие очков, чужая, простая одежда и заученные, чуждые ей манеры. Главная часть плана — незаметно отклониться от группы, зайти в то самое укрытие у мусорных баков, где был спрятан свёрток, и за несколько минут превратиться в незнакомку. Но линзы, которые она приготовила, были простыми, цветными, не корректирующими зрение. Ей придётся выкручиваться, ориентируясь в полутьме почти вслепую, полагаясь на память и ощущения. Как именно — вы узнаете скоро. Помимо маршрутов, она составляла текст — особое, зашифрованное послание, которое должно было быть передано герою. Ведь не зря мы упоминали ту самую книгу по азбуке Морзе, что лежала в её тайнике. Как она может прямо, открытым текстом рассказать обо всём по телефону? Это будет равноценно мгновенной смерти. На листе бумаги медленно, с сосредоточенным усилием, вырисовывались точки и тире. Символы, которые вскоре должны были быть выжжены тонким инеем на её собственной коже, превратив её тело в живое, тайное письмо: .-.--- / .-. .- .-.- — . / — --- -. --- .-. --- -.- . -.-.-.-.-.- .-.-.- / .-.- / .--. --- … . --.-. -. .- / .- .-. … . — . -.- --- — -.-.-.-.-.- .-.-.- /… -.- --- .-. --- / .--. .-. --- . --. --- .--- -. . — / .--… — .-. . -.-. .- / — .- .-. . . / -.-. .- -.- .- — --- / . / . … / .--. .- .-. — -. --- .-. .- -.-.-.-.-.- .-.-.- / --- -. .- / .--. .-. --- . --. --- .--- -. . — / .-- / ----. / -.-. .-… --- .-- / .--. -.-. . .-. .- / .-- / .-. --- --. . … — . -.-. . … -.- --- — / -.-. . -. — .-. . / .-- / .--. --- .-. — .- / .- --- — --- .-. . -.-.-.-.-.- .-.-.- / -. .- / .--… — .-. . -.-. . / -… .- -. . — / .---- ----. / -.-. . .-. --- .--. -.- .- -.-.-.-.-.- .-.-.- / -. . / --. --- .-- --- .-. . -. / — ---. — .- / --- — -.-. .- -.-.-.-.-.- Текст получился долгим, сложным, но ей придётся попытаться вложить эти символы в, казалось бы, непринуждённый, обычный разговор по телефону-автомату. Разговор, который со стороны будет выглядеть как звонок о потерянном телефоне, полный пауз и «случайных» нажатий на кнопки. Сердце стучало быстро, отдаваясь звоном в ушах. И вот наша Юми вновь, почти машинально, глотает горькие таблетки — те самые успокоительные, без которых её тело уже не могло обходиться, особенно в моменты стресса при приёмах пищи. Возможно, это последний раз, когда она их принимает. Неизвестно, что произойдёт завтра, какая ловушка ждёт её на пути, успеет ли она, услышит ли её кто-нибудь. Но Фуюми была готова. Готова окунуться в этот омут неизвестности с головой, рискуя всем, лишь бы одним, последним, отчаянным движением сорвать с своих тонких, измученных рук эти невидимые, но невыносимо тяжёлые цепи. --- Настал же день, пронизанный особой, леденящей красотой и невыносимым напряжением, где каждое биение сердца отдавалось гулом в висках, а разум был натянут, как тетива. Ведь наша Юми стояла на пороге миссии, что должна была перевернуть её существование вверх дном, разорвав ткань лжи, в которую она была закутана. Готова ступить на хрупкую, зыбкую почву собственных планов, где один неверный шаг означал бы не просто провал, но немедленную, мучительную смерть. Сегодня группа должна была разделиться для осмотра обширной территории, и Фуюми необходимо было сделать всё быстро, тихо и безупречно. Символы азбуки Морзе, пропечатанные на её коже тончайшим, почти невидимым инеем, жгли её, как тайные стигматы, даровавшие не божественную силу, а единственный, отчаянный шанс. В миг, как только они, по сигналу Акудзи, разошлись в разные стороны, Фуюми направилась по заранее выверенному маршруту. Но её план был тоньше и сложнее простого следования пути. Ей следовало незаметно перейти на другую сторону дороги, углубиться в переулок, сделав вид, что это и есть предписанный осмотр. В самой структуре этого района существовал любопытный переход — один жилой квартал был отделён от другого высокой, почти глухой бетонной стеной, слепой зоной, лишённой камер наблюдения. Возле подножия этой стены, в расщелине между плитами и мусорным контейнером, был запрятан свёрток с её спасением. Достигнув места, Фуюми, оглядевшись по сторонам, быстро, почти лихорадочно приступила к превращению. Парик из чёрных волос, скрывающий белоснежность её шевелюры; цветные линзы, меняющие пронзительно-голубые глаза на карие; пластиковые вставки, слегка меняющие овал лица; простая чёрная футболка с высоким воротом, длинные перчатки до локтя, скрывающие руки с тайными знаками; тонкая ветровка и тёмно-синие джинсы. Образ обычной, ничем не примечательной женщины лет двадцати пяти, условной «Юмеко», работающей в супермаркете. За основу был взят настоящий паспорт, скопированный и подправленный её тенью — ведь её положение давало не только разведданные данные, но и возможности для тонкой подделки. В этот миг чёрная тень, её верный двойник, выплеснулась из её спины и, подобно жидкому пластилину, облепила её фигуру, окончательно закрепляя новый облик, маскируя последние несоответствия света и тени на лице. Не теряя ни секунды, Фуюми не стала спускаться вниз, где её могли заметить. Вместо этого, найдя едва заметные выступы в бетоне, она резко, с кошачьей ловкостью, подтянулась наверх, зацепилась за край стены и, перекатившись через неё, не спрыгнула в соседний двор, а юркнула в узкое, полузабитое окно подвального помещения соседнего дома. Она заранее изучила расписание и знала — подвал в это время открыт для уборщика. Из темноты доносились чьи-то шаги и шуршание веника. Прижавшись к сырой стене, она выждала момент, когда звуки удалились, затем бесшумно выскользнула на лестничную клетку и, не поднимая головы, вышла через парадную дверь на улицу, держа в руках простую холщовую сумку. Всё выглядело органично, будто она просто жительница, вышедшая по делам. Но шаги её отдавались в собственных ушах громче барабанной дроби, а сердце колотилось так яростно, что казалось, вот-вот разорвёт рёбра. Она чувствовала на себе взгляд. Холодный, аналитический, преследующий. И не ошиблась. Уже через пару минут, краем глаза, она заметила пару бесстрастных глаз, наблюдающих из припаркованной машины через улицу. Не подавая виду, она вздохнула и заговорила со своей тенью, идущей рядом — для посторонних это выглядело как разговор со своей причудной сущностью — Юмеко-сан, не считаешь ли ты, что Дзаруси тогда сильно переборщил с выражениями? Всё же меня тогда оскорбили его слова… — её голос звучал обиженно, с ноткой девичьего расстройства. — Да, он же ред флаг! Я же тебе тысячу раз говорила! — «ответила» тень, её «голос», спроецированный Фуюми, звучал подруговато и заносчиво. В этот миг Фуюми, будто задумавшись, повернула налево на перекрёстке. Ведь красный — это лево, а в её шифре это было сигналом. Разговор с воображаемой подругой продолжался на всём пути, полном таких мелких, будто случайных поворотов и остановок. Наблюдающие глаза то приближались, то отдалялись, и в какой-то момент их внимание, казалось, рассеялось. Они следили не только за ней, а сканировали всех, кто вёл себя хоть немного подозрительно. Отлично. Значит, она не была главной мишенью. В этой игре на паранойю все были подозреваемыми, и её тщательно подготовленная обыденность стала лучшим камуфляжем. И вот, кульминационный миг. Она подошла к цели — старой, пыльной телефонной будке, уцелевшему анахронизму в цифровом городе. Её тонкие пальцы, скрытые перчатками, дрогнули, прежде чем начать набирать номер, выученный наизусть. Сердце бешено колотилось, рвалось из груди, слюна во рту стала горькой от подступающей тошноты, вызванной адреналином и страхом. Но когда на другом конце провода, после двух гудков, раздался голос — тот самый, низкий, спокойный, — и прежде чем он успел произнести стандартное «Алло?», Фуюми тут же, с наигранной лёгкостью возгласила: — Ах, доброе утро, Харукаши! Прости, я потеряла телефон, так что звоню тебе с уличного! Как у тебя там дела? Хотела у тебя кое-чего попросить… В этот же момент её свободная рука, лежавшая на корпусе аппарата, а пальцы другой, державшей трубку, начали постукивать, пощёлкивать, выбивая нервный, но отнюдь не случайный ритм. Для стороннего наблюдателя — просто признаки нетерпения или волнения. Но для уха профессионала, настроенного на определённую частоту, — это был чёткий, осознанный набор звуковых символов. На другом конце провода пауза затянулась на секунду дольше положенного. Затем голос ответил, слегка изменённый, будто говорящий улыбается или жуёт: — Ты как всегда, такая растяпа. Ну, чего же тебе нужно от меня? Ура. Он включился в роль. И, что важнее, он услышал. Начал записывать, анализировать. Она не ошиблась в человеке. От этого осознания в её животе запорхали целые стаи бабочек, смесь облегчения и нового, острого страха. Она продолжала лепетать, вплетая в бессмысленные фразы о курсовой работе и встречах последние, жизненно важные постукивания. — Да, я хотела, чтобы я к тебе пришла посмотреть твою курсовую. Ты когда будешь свободен? — Я буду свободен где-то в среду. Думаю, тогда и зайдёшь. И прости, мне пора. Я занят. Хорошего тебе дня. Щелчок. Гудки. Звонок был прерван. Фуюми замерла на секунду, прислонившись лбом к холодному стеклу будки, и выдохнула. Воздух вышел из её лёгких долгим, содрогающимся потоком. Наконец. Самый опасный, самый невозможный этап плана был исполнен. Теперь оставались лишь последние аккорды: незаметно вернуться, снова переодеться, вжиться в роль преданной Цукумо-самы и сделать вид, будто ничего не произошло, будто она всего лишь добросовестно совершала обход. Возможно, со временем этот день, этот дикий стресс, этот танец на лезвии бритвы, выветрятся из её памяти, превратятся в смутный обрывок кошмара. Но сейчас, в тишине телефонной будки, под пристальным взглядом невидимых глаз города, она была просто Фуюми — не маской, не притворством, а той, кто сделала свой выбор и бросил вызов самой судьбе. Один шаг был сделан. Оставалось только дождаться ответа. --- Сегодня последний вечер, когда она воистину будет принадлежать этой жизни — жизни в холодном поместье того, кто когда-то стал ей неожиданным прибежищем, другом в аду, а теперь превратился в личность, столь сложную и противоречивую, что она не могла описать её никакими словами этого мира. Воздух на обрыве Хоккайдо был пронизан тишиной, полной значения. Две тени, что были для неё больше, чем просто воспоминания о родителях, стояли у края света от одинокой луны, подобно зрителям на краю обрыва. Они наблюдали, как их дочурка, застыв на мгновение, набирает воздух в лёгкие — глубокий, очищающий вдох, будто перед погружением на дно. Это был вдох перед последним танцем в этой главе её истории, танцем, в котором она надеялась излить всё, что копилось месяцами: тоску по дому, грызущую боль предательства, стальную решимость, едкий страх и всепоглощающую, душащую вину. Ноги Фуюми пришли в движение первыми — не шагом, а плавным, почти неуловимым скольжением, заставившим её тело, стройное и хрупкое, провернуться на полупальцах, будто на тончайших ледяных иглах. Руки поднялись не сразу, а словно всплыли из водной глубины, их движение было лишено резкости, наполнено той особой, почти эфемерной лёгкостью, что присуща падающему снегу или тающему инею. В этом танце не было заученных па — был только чистый, сырой язык тела. Лёгкий, но безошибочный поворот, вздымание рук к ночному небу, будто в мольбе и освобождении птицы, плавный, печальный наклон корпуса, напоминающий распускание хрупкого, ночного цветка под тяжестью росы. Она двигалась в полумраке, и каждый жест, каждый изгиб позвоночника казался воплощённой метафорой её души — красивой, холодной, ранимой и невероятно сильной. Она была не просто девушкой, она была ледяной феей, духом этого зимнего мира, вытанцовывающим свою собственную, грустную сагу. Её белоснежные волосы с алыми, как брызги крови, прядями развивались вокруг неё, подхваченные движением и слабым ветром, что проходил по горному воздуху. Предвесенний ветерок снаружи будто вторил её ритму, и она двигалась в такт ему и своей собственной, бьющейся в такт музыке боли, душе. Это был танец-исповедь, танец-прощание, танец-обещание. Акихико и Рей, эти созданные любовью и тоской тени, молча наблюдали за своим чадом. В их нематериальных сердцах уже билось предчувствие близкой встречи — не этой, мимолётной и эфемерной, а настоящей, живой. Когда они смогут обнять её не теневыми руками, а самыми что ни на есть настоящими, ощутить под пальцами холод её кожи, но также и тёплое дыхание, убедиться, что она жива, что ей — они надеялись — уже не так больно. Они были готовы отдать за это чувство, за эту возможность, весь мир и все его блага, если бы это было в их власти. На глазах Рей, тени матери, навернулись слёзы — беззвучные, невесомые, но от этого не менее реальные в своём отчаянии и любви. Она смотрела на свою милую дочурку, которая давно, слишком давно перестала быть той маленькой девочкой, что нуждалась в защите от кошмаров собственной семьи. Теперь её кошмары были совершено иными, и сражалась она с ними одна. Краем глаза, в середине изящного вращения, Юми увидела эти беззвучные слёзы на лице матери. И в этот миг что-то дрогнуло и в ней самой. На её собственных, вечно сухих от ледяного контроля глазах, выступили тончайшие, почти невидимые кристаллы — не слёзы в обычном смысле, а скорее застывшая влага горя, проступившая сквозь её природу. И в тот самый миг, когда первая ледяная слеза готова была сорваться с её ресниц, небо над Хоккайдо взорвалось цветом. Это случилось неожиданно, без предупреждения — словно сама вселенная решила ответить на её безмолвную молитву. Тьма над горизонтом дрогнула, и из-за далёких гор, из самой глубины ночи, начали подниматься первые, робкие сполохи. Сначала они были похожи на бледно-зелёный туман, на призрачное дыхание самой земли, но с каждой секундой разрастались, набирали силу, превращаясь в гигантские, пульсирующие занавеси, сотканные из изумрудного, фиолетового и алого света. Фуюми замерла. Её танец остановился сам собой, ибо сама природа начала свой собственный, грандиозный бал. Северное сияние, редкий гость в этих широтах, разворачивалось над ней во всей своей неземной красе — медленно, величественно, невыразимо прекрасно. Зелёные волны перекатывались через фиолетовые прожилки, алые всполохи вплетались в общую картину, напоминая ей о её собственных волосах, развеваемых ветром. Казалось, небеса отражают её танец, её душу, её боль — и возносят их к самым звёздам. Она смотрела вверх, и в её широко распахнутых глазах отражалось это чудо. Оно было знаком. Она не знала, хорошим или плохим, но определённо — знаком грядущих перемен. Что-то внутри неё, глубоко под слоями льда и боли, дрогнуло и ожило. То, что казалось невозможным ещё минуту назад — надежда на иную жизнь, на воссоединение, на исцеление — вдруг стало чуть более реальным, осязаемым. Акихико и Рей, эти две тени на краю обрыва, тоже подняли свои нематериальные лица к небу. В их призрачных глазах зажглось отражение того же сияния. Им не нужно было слов — они чувствовали то же, что и их дочь. Этот момент, этот танец под северным сиянием, был не просто прощанием со старой жизнью. Это было обещание. Обещание, данное самой вселенной, что однажды, пройдя через все тернии, они встретятся вновь. По-настоящему. Живыми. Целыми. Счастливыми. Возможно, когда-нибудь, в каком-то недалёком будущем, их семья сможет быть по-настоящему счастлива. Наверняка. Но для этого им всем — и ей, и им, и тем, кто ждёт её снаружи, — предстоит пройти тернистый, опасный путь, усыпанный не розами, а осколками льда и пеплом сожжённых мостов. Ведь ради своего счастья и счастья близких иногда нужно пройти сквозь огонь испытаний, ледяную воду отчаяния и медные трубы славы и позора. И даже одна-единственная, долгожданная встреча в конце этого пути будет иметь такую огромную, невыразимую цену, которую каждый из них — она, её родители, её братья, её тётя — будет готов заплатить без колебаний. Этот танец в тишине обрыва был первым взносом в эту страшную, но необходимую плату. --- Тяжёлый, монотонный стук колёс инвалидного кресла эхом разносился по стерильным, бездушным коридорам этой преисподней, где день ото дня не просто ломались, а методично перемалывались чужие тела и разумы. Это была святая святых — его собственная лаборатория, лоно, где взращивались потенциальные приёмники Все за Одного, основы для будущих Ному и особые, послушные куклы для самых деликатных заданий. Но сегодня цель, к которой катился наш дорогой Князь Тьмы, не вписывалась ни в одно из этих направлений. Образец В-19 был нужен для иного — он должен был отдать. Отдать свою силу, свой уникальный эффект причуды, пусть даже ценой собственного существования. Ведь срок поджимал неумолимо, песок в часах судьбы сыпался с угрожающей скоростью. Где-то там, во внешнем мире, та, кто могла разрушить его планы с той же хладнокровной точностью, с какой он их выстраивал, видимо, плела свою собственную паутину — прочное сено, на которое надеялась мягко упасть после неминуемого падения, не сломав ни единой косточки. Этого он допустить не мог. Ни за что. Образец В-19, как докладывали, был упёртым. Сопротивлялся до последнего, цепляясь за остатки воли даже в этом аду. Но эта упёртость была ничтожна перед принудительной активацией причуды со стороны такого мастера, как он. Сейчас юноша был ослаблен до предела, его тело изнемождено пытками, лишением сна и специальными препаратами, разъедавшими волю. Сопротивляться он больше не мог. Теперь он был обязан, как шестерёнка, встать на своё место в этом грандиозном спектакле, вне зависимости от своих желаний, страхов или самого несуществующего инстинкта самосохранения. Но знал бы Все За Одного, что дух этого «образца», эта искра человеческого сопротивления, оказалась куда крепче, чем он мог предположить. Дверь в тёмную, почти герметичную комнату отворилась беззвучно. Воздух внутри был спёртым, пропахшим смесью антисептика, человеческого пота, страха и той особой, сладковатой вонью безнадёжного отчаяния, что витает в преддверии смерти. На койке, прикованный мягкими, но неразрывными ремнями, лежал юноша. Он почти не шевелился. Его взгляд, устремлённый в потолок, был пустым, остекленевшим, в нём не осталось ни капли жизни — ни ненависти, ни мольбы, лишь всепоглощающая пустота выжженной пустыни. Белки его глаз были мутными, словно затянутыми пеленой. Чёрные, когда-то густые волосы сильно поредели, обнажая жутковатые проплешины на бледной коже головы. Одежда на нём — нечто среднее между больничным халатом и мешком — была рассчитана с циничной точностью: не настолько открытая, чтобы он умер от переохлаждения, но и не настолько тёплая, чтобы дать хотя бы призрак комфорта. Лишь на секунду, на звук скрипа колёс, его взгляд медленно, с нечеловеческим усилием, скользнул в сторону вошедшего. В нём не было и тени гнева. Только пустота. Он уже давно истратил последние остатки ярости; его разум был выеден досуха, опустошён до состояния живого овоща. Медленно, с мерным постукиванием, колёса кресла подкатились вплотную к койке. В груди Все За Одного, под грудой аппаратов и шрамов, бешено, почти ликующе заколотилось сердце. Наконец-то. Наконец в его власти тот, чья причуда была столь уникальна и ценна — способность на время «возрождать» тело до прежнего, здорового состояния, пусть даже этот эффект был временным для принимаемого и разрушительным для донора. Даже если срок действия исчислялся парой дней — этого Все За Одного хватит. С лихвой. На полное исполнение его финального акта требовалось около трёх суток. Он уже знал, какой именно день станет судным. И, что самое важное, этот день должен был стать полной неожиданностью для той, кто мнит себя хитрой лисой, — для нашей Юми. Его рука, иссохшая, но все ещё невероятно сильная благодаря переплетению причуд, поднялась. Пальцы вытянулись, нацеливаясь на виски юноши, чтобы силой воли и власти принудительно активировать, выжать из него нужную причуду, как выжимают сок из лимона. Медленно, противясь даже на инстинктивном, клеточном уровне, сила начала проникать в тело «образца». Юноша ощутил, как воздух словно вырвали из его лёгких, мышцы свело судорогой — мучительная активация началась. В теле самого Князя Тьмы началась особая, мучительная трансформация. Боль. Острая, разрывающая. Словно каждую мышцу рвали изнутри, а кости растягивали на дыбе. Но он не издал ни звука. Не позволил себе даже наморщиться. Он пережил смерть и возрождение, пережил годы существования в полуразрушенном теле. Что для него какая-то боль от чужой причуды? Она была лишь досадным физическим ощущением, фоном к торжеству. В его сознании отсчитывались секунды до полной фиксации клеток в новом, «оздоровлённом» состоянии на три дня. Пока прошло лишь на одни… Но знал бы он. Знал бы он, что воля этого юноши, загнанная в угол, доведённая до предела, претерпела странную метаморфозу. Он уже не боялся боли. Не боялся даже смерти. В нём не осталось страха, лишь ледяная, отчаянная решимость — не быть инструментом. И в этот миг, когда причуда уже работала, переписывая его тело, юноша совершил последнее, что мог. Его собственные пальцы, дрогнув с нечеловеческим усилием, рванулись ко рту. Не к ремням — к собственному горлу. Глубже, чем можно было представить. Вызвав мгновенный, спазматический приступ рвоты, он тут же, пользуясь судорогой, запрокинул голову назад, создав неестественный изгиб и перекрыв дыхательные пути в самой уязвимой позиции. Это была попытка самоудушья, совершённая с чудовищной, безумной решимостью. В комнате поднялась суматоха. Тени ассистентов бросились к койке, пытаясь опустить его голову, разжать челюсти, не прерывая при этом священного для хозяина ритуала превращения. Но сила причуды, которую выкачивали из юноши, угасала с каждой секундой его агонии. Его измученное сердце, и без того работавшее на износ, не выдержало двойного удара — внешнего воздействия и внутреннего удушья. Конвульсия, последний вздох… и тишина. Смерть наступила быстро, почти милосердно. Юноша погиб, так и оставшись в записях безликим «Образцом В-19», цифрой. Но своей последней, страшной свободой он внёс свой, крошечный и яростный вклад в борьбу. В борьбу против того, кто хотел перекроить мир под себя. Все За Одного, вышедший из комнаты спустя несколько минут, когда процесс был уже необратим, остановился в пустом коридоре. На его лице, скрытом аппаратами, ничего нельзя было прочитать. Но вдруг, с тихим, леденящим скрежетом, его рука — та самая, что только что обрела временную силу, — с размаху врезалась в бетонную стену. Не удар, а именно взрыв ярости. Бетон раскололся с громким хрустом, образовав паутину трещин. Боже. Боже. Мысленный рёв был оглушителен. Как же он ненавидит, когда всё идёт не по плану! Чёртов мальчишка, этот ничтожный кусок мяса, нашёл способ вырвать у него полную победу! Лишить его трёх дней полноценной силы, оставив лишь на один, да и то, вероятно, ослабленный. Но Все За Одного не был тем, кого мог остановить один провал. Ярость быстро сменилась ледяным, молниеносным пересчётом. Он не был так глуп, чтобы не иметь запасных планов, пусть и менее элегантных, более рискованных. Встреча с Акудзи произойдёт, и финальный итог будет тем же — крах мафии Цукумо как самостоятельной силы. Но вот дальнейшие события, ход финальной партии, теперь приобретут слегка иной, более непредсказуемый и яростный оборот. И в этой новой расстановке сил у его юной противницы, Фуюми, возможно, появился шанс. Маленький, хрупкий, но шанс. --- Эта ночь была особенно мирной, почти неестественно тихой, но при этом внутреннее напряжение натянулось внутри Фуюми, как струна, готовая лопнуть. Она сидела, прислонившись к изголовью кровати, не в силах лечь, и смотрела на спящего рядом мужа — Акудзи. Её мысли возвращались к его словам, произнесённым утром, тихим, почти беспомощным тоном: «Ты выглядишь ужасно уставшей, Юми-сэмпай». Всё же он заметил. Она провела предыдущую ночь не в постели, а над картами и схемами, выжигая маршруты в своей памяти и на бумаге. И он, вопреки своей всепоглощающей паранойе и миссии, беспокоился о её состоянии, искренне хотел, чтобы она отдохнула. А она, конечно, отказалась, отмахнувшись улыбкой. Ради своей цели она была готова пахать до изнеможения, стирая себя в порошок. Сейчас он лежал, повернувшись к ней, его руки, даже во сне, крепко обхватывали её талию, прижимая к себе. Это не было жестом страсти или собственничества — скорее, бессознательным, детским желанием удержать близость, убаюкать, заставить наконец сомкнуть глаза. Он тихо, ровно дышал, его лицо в полумраке потеряло обычную суровость, став почти беззащитным. И вдруг, сквозь сон, из его слегка приоткрытых губ полилась тихая, мелодичная струйка звуков. Непонятные, певучие слова на чужом языке: — Vyssan lull, mina kära små på himlen många stjärnor gå strålarna de dansa på månens böjda bro осh dimmorna de sväva på dunlätt silversko och önskedrömmar komma och fara… В этот миг сердце Фуюми, уже и так колотившееся от тревоги, словно ненадолго остановилось, пропустив удар. Это была шведская колыбельная. Она знала. Рейко, его двоюродный дедушка, часто пел их ему в детстве. Это были обрывки того самого, давно похороненного и выжженного из его памяти тепла, которые прорывались наружу только в полной, беспомощной беззащитности сна. И вот теперь, здесь, в этой мрачной комнате, рядом с ней, той, кто готовилась предать всё, что он построил, он напевал колыбельную, которую когда-то слышал от любящего двоюродного дедушки Фуюми с невыразимой, давящей тяжестью посмотрела вниз на этого мужчину. Вид его спящего лица, озарённого бледным лунным светом из узкого окна, вызывал в ней такую бурю противоречивых чувств, что она едва могла их выносить. Никогда её эмоции по отношению к нему не были однозначными. Это был клубок из страха, отвращения, странной благодарности, леденящей жалости и чего-то ещё, чего она боялась назвать. В самые тихие, слабые моменты, подобные этому, она почти надеялась, что после его ареста их пути разойдутся навсегда. Что она просто даст наставление — отправить его в специализированную клинику, где, возможно, ему смогут помочь, и на этом всё закончится. Чисто, без лишних слов. Но она знала, что это самообман. Им, скорее всего, предстоит долгий, мучительный разговор. Возможно, даже не один. Разговор, где ей придётся смотреть в глаза тому, кто доверял ей, пусть и в своей искажённой манере, и объяснять, почему каждый её шаг, каждый мягкий взгляд, каждый успокаивающий жест был ложью. Эта перспектива была страшнее любого боя. А может, этого разговора и вовсе не случится… Леденящая мысль проскользнула, как змея. Ведь завтра — встреча с партнёром. А послезавтра — её побег, или крах, или что-то третье, непредвиденное. В водовороте событий, который вот-вот начнётся, место для тихих, выясняющих отношения бесед может просто не найтись. Возможно, их следующая встреча произойдёт уже по разные стороны стола в полицейском участке или в зале суда, где слова будут уже не нужны — всё скажут факты и обвинения. Она медленно, почти против воли, опустила руку и легонько, кончиками пальцев, коснулась его волос, растрёпанных во сне. Он что-то неразборчиво пробормотал и прижался к ней ещё сильнее, продолжая тихонько напевать обрывки забытой колыбельной на языке, которого почти никто вокруг не понимал. В этой тишине, под этот призрачный напев, Фуюми сидела неподвижно, чувствуя, как груз её решений и грядущего предательства становится тяжелее с каждой секундой, проведённой рядом с его беззащитным сном. Рассвет уже был не за горами, а с ним — и точка невозврата.