Божество в клетке

Новый звонок, прозвучавший в тишине кабинета, подобно колоколу, возвещал о новом, необратимом перевороте в жизни мафии Цукумо и в стратегиях её могущественного, но невидимого покровителя — Князя Тьмы. Ведь их планы, созревшие в глубине этой странной, вынужденной коалиции, на этот раз выходили далеко за рамки простых поставок или локальных ударов. Они становились куда более грандиозными, чем всё, что было видано ранее. Теперь наконец-то, после месяцев переговоров и взаимных подозрений, должен был быть установлен совершенно новый, беспрецедентный уровень контакта — личная встреча. — Я рад, что вы наконец готовы к встрече, — начал Акудзи, и в его обычно сдержанном голосе прозвучала редкая нота — лёгкое, почти нервное предвкушение от тех колоссальных возможностей, что откроются перед мафией после такого союза. Он даже не мог в самых мрачных своих предчувствиях подозревать, к какой именно пропелсти ведёт эта тропа, какая судьба, страшная и окончательная, ждёт каждого из них, стоящих по разные стороны экрана. — Нам давно следует увидеть друг друга лицом к лицу и лично обсудить всё от и до. Пожалуй, нам стоит устроить эту встречу на следующей неделе? Все За Одного на другом конце провода лишь механически, беззвучно усмехнулся, и его голос, пропущенный через фильтры, зазвучал как холодный, размеренный скрежет: — Я не считаю, что нам стоит медлить. Всё же тополь скоро зацветёт, и нам нужно начать более активные подготовки. Наш план готов ещё не до конца. Так что думаю, что нам стоит провести встречу через… три дня. Как я помню, у вас на этот день не будет особых планов? — Он прекрасно знал, какой день выбрать. Он просчитал график, выведал рутину, изучил паттерны. Этот день был выбран не случайно — он должен был стать капканом в капкане. Ведь он также отлично понимал: нельзя давать Фуюми, этому неожиданно опасному элементу, слишком много времени. Нельзя позволить ей укрепить позиции, нельзя дать ей возможность «сдать их с потрохами» в самый неподходящий момент, нельзя допустить, чтобы она приобрела слишком много власти внутри организации. Даже сейчас она всё ещё была на коротком поводке — не имела права выходить одной, лишь могла участвовать в обходах и «чистках» под присмотром. И он, Все За Одного, обязательно проследит за тем, чтобы в эти решающие три дня у неё не было ни малейшего шанса выйти на связь с внешним миром без его ведома. Он уж позаботится, чтобы даже если она попробует связаться, то он сможет вовремя отменить встречу и сделать для себя выводы. — Пожалуй, я соглашусь, — после короткой паузы ответил Акудзи. Его разум, отточенный годами конспирации, тоже работал. — Всё же… так о нашей встрече меньше утечёт какой-либо информации. Так что сообщу о ней завтра. Этого будет достаточно, я думаю, все поймут. А за эти дни я сделаю всё, чтобы подготовиться. — Акудзи далеко не был глуп и додумался до той же мысли о безопасности, что и его партнёр. Но их пути расходились в корне: один видел лишь тактическую выгоду и защиту операции, другой же видел всю картину от и до, с её тёмным будущим и скрытыми жертвами. Хотя нет… он так лишь сам думал, что видит всё. На самом деле, даже у его всевидящего, циничного ума было своё слепое пятно — та самая, не поддающаяся полному расчёту человеческая переменная, которую он недооценил. Но о ней, об этой фатальной ошибке в уравнениях, мы узнаем лишь в судный день, который поставит кровавую точку во всей этой истории. Ведь уже в ближайшие дни должен был быть запущен в действие «Образец В-19» — проект, чьё истинное назначение знал лишь он один. И тогда Все За Одного приобретёт особую, ужасающую власть, не сравнимую ни с какой другой, кроме его бывшей власти, до его смерти. Власть, которая должна была стать его триумфом. Но всё же, даже эта сила не сможет погасить в нём ту древнюю, всепожирающую гордыню, ту слепую веру в собственную непогрешимость, которая в итоге и станет тем семенем, из которого прорастёт его собственное падение. Три дня. Всего семьдесят два часа отделяли их от встречи, которая должна была изменить всё, но вместо этого станет началом конца для кого-то из них, а возможно, и для всех. --- Удивительно, но сегодня наш взор, обычно прикованный к подземельям мафии и ледяным коридорам особняка, будет обращён на не менее важного, пусть и далёкого от центра событий, участника нашей истории — Нацуо Тодороки. Ведь его роль, тихая и рискованная, станет одной из ключевых шестерёнок в гигантском механизме спасения. Именно он должен дать возможность своей сестре, затерявшейся в самом сердце вражеского лагеря, связаться с тем, кто сможет противостоять мафии Цукумо. Справиться с угрозой, что нависла, подобно ядовитой туче, над всей Японией и над их семьей в частности. Так что сегодня путь нашего дорогого братца лежит туда, куда он ступает с величайшей неохотой и глухой, тлеющей яростью — в кабинет так нелюбимого им отца. Гнев к Эндевору, холодный и острый, как лезвие, только возрастал в Нацуо в геометрической прогрессии после того, как тот так легко — слишком легко — поверил в смерть Юми. Поверил в смерть собственной дочери. Поверил, что ничего не может сделать. А может, и не хотел? Нацуо не собирался давать ему никаких оправданий. Они ему были не нужны. Ничто, ничто не могло оправдать это ледяное, бессердечное отношение к собственным детям, которых ты обязан защищать и оберегать как зеницу ока, а не отбрасывать, как неудачный эксперимент. Так что сегодня, стиснув зубы, наш дорогой Нацуо шагнул в опостылевшую святыню отцовского авторитета с одной-единственной целью: найти тот самый, заветный личный номер Бест Джинса. С лёгким, предательским скрипом, который в тишине казался громом, Нацуо вошёл в пустой, душный кабинет. Отец, как всегда, был занят — на этот раз делом Алхимика, очередным кровавым пятном на совести геройского сообщества. От одной этой мысли к горлу Нацуо вновь подкатила знакомая, горькая тошнота. Он не мог представлять лицо Алхимика без этого рвотного рефлекса. Лицо того, кто точно прямо виноват в страданиях Юми — той, кто был с ним до конца в детстве, кто оберегал и заботился о нём, пока собственные родители видели в нём лишь ужасающее продолжение отца из-за внешности, как мать, или же бракованное творение, как отец. Достаточно резко, не тратя времени на раздумья, он начал осматривать всё, что мог: массивный дубовый стол, заваленный бумагами, книжные шкафы, сейф. И вот, к счастью, в одном из ящиков он нашёл скрытый отсек с аккуратной подборкой визиток и записных книжек. Сердце забилось с новой силой. Он быстро, но тщательно начал пролистывать страницы, вглядываясь в каждую надпись, выискивая знакомое имя. За то время, пока он с особым, почти болезненным упорством высматривал каждую букву, сердце стучало в его ушах настолько громко и бешено, что полностью перекрывало слух. Он не услышал тихих шагов в коридоре, не заметил тени в дверном проёме. Шото. Его младший брат. Тот, кто, возможно, пострадал от потери сестры не меньше, хотя и выражал это иначе — ледяным молчанием и ещё большим уходом в себя. Он стоял в дверях, молча наблюдая, как Нацуо с лихорадочной сосредоточенностью роется в отцовских вещах. Он видел, как на лице старшего брата мелькнуло выражение надежды, когда тот наконец нашел нужную, скромную визитку. И затем Шото увидел, как это выражение сменилось шоком и мгновенной паникой, когда Нацуо поднял голову и встретился с его взглядом. — Шшш… Шото-сан? Чего ты тут делаешь? Только не говори… что собираешься сдать меня старику? — голос Нацуо звучал сдавленно, в нём смешались вызов и мольба. Он не хотел, не мог поверить, что Шото способен на такое — оборвать эту единственную, хрупкую ниточку, благодаря которой Фуюми могла вернуться в семью. Но не зря ли он надеялся? Всё же Шото был… — Я… не собираюсь, — тихо, почти шёпотом произнёс Шото. Его голос был ровным, но в нём не было угрозы. — Просто скажи, зачем. Я не думаю, что ты хочешь сдать номер героя злодеям. — Даже несмотря на всю дистанцию и холод между ними, Шото был внутренне уверен: его брат явно не злодей. Но ему, как всегда, нужны были факты. Твёрдая почва. Нацуо лишь устало, с облегчением усмехнулся, и его взгляд упал вниз. Больше нельзя было скрывать. Не от него. — Юми… сис… Она жива. Она… она передала нам, что ей нужен номер героя. Личный… — голос Нацуо прерывался, будто бы он с огромным усилием сдерживал подкатывающие к горлу слезы. Слёзы не горя, а той дикой, болезненной надежды, что, возможно, сейчас он наконец-то сможет что-то сделать. Сможет спасти хоть кого-то из тех, кого любил. Ведь он не смог спасти старшего брата, Тойю, того, кто погиб в пламени собственной ярости и амбиций. Шото вдруг замолчал. На его обычно бесстрастном лице на долю секунды отразился настоящий, глубокий шок. Действительно.? Ведь её тела так и не нашли. Смерть не была доказана. И несмотря на все логичные, рациональные аргументы о переохлаждении и безвыходности ситуации, где-то в самой глубине, под слоями льда, Шото хотел верить. Верить, что они не потеряют ещё кого-то из-за слепых амбиций их отца. Шото медленно опустил голову, разрывая зрительный контакт. И тихо, но очень чётко произнёс: — Понял. Буду молчать. — Его слова были краткими, как всегда, но в них, в этой скупой фразе, было скрыто удивительно много: понимание, солидарность, молчаливое согласие на соучастие. Нацуо почувствовал, как по его груди разлилось лёгкое, тёплое облегчение, и он не смог сдержать слабой, но искренней улыбки. — Шото-сан… — вдруг тихо, почти неслышно сказал он уже спине уходящего брата. — Ты стал хорошим человеком. Вопреки ему. Шото услышал. Он не обернулся, но шаг его на мгновение замедлился. Эти слова прозвучали в тишине пустого коридора громче любого крика. Ведь впервые для кого-то он стал хорошим человеком не благодаря их отцу, не как его идеальный наследник, а вопреки ему. Вопреки всей той системе ценностей, что пыталась выковать из него лишь инструмент. Хоть связь между братьями за годы истончилась, почти прервалась, но эта тонкая, душевная нить, протянутая в тот миг, оказалась хоть и хрупкой, но на удивление прочной. И в этой прочности таилась надежда — не только для Юми, но и для них самих. --- Особенно хороший, почти неестественно мирный день сегодня настал — день, выпавший, как редкая монета из разбитой копилки судьбы. Ведь сегодня, по негласному, странному согласию, члены мафии проводили время вместе. Не все, конечно, слишком многие были опутаны делами или паранойей. Но наша небольшая, причудливая компания собралась. Мизуруи и Фуюми изначально решили сбежать на пляж, подышать воздухом, не пахнущим кровью и химикатами. Но вот Саимин, почуяв возможность «сестринского» времяпрепровождения, решила присоединиться. А вслед за ней, почти по инерции, потянулись Докурен и Низоу. Всё же каждому из них до боли хотелось отдохнуть — или хотя бы сделать вид, что отдыхают — после долгих, муторных дней вечной работы, напряжённых встреч и тех самых кишащих, как тараканы в темноте, мыслей, что грызли изнутри каждую из этих искалеченных душ. У каждого были свои личные, уродливые «тараканы», и сегодня они, казалось, ненадолго притихли. Практически сразу по приходу, сбросив сандалии и верхнюю одежду, Мизуруи почти бегом рванул к воде и залез в неё по пояс. Это был чистый, почти животный рефлекс — его подсознательно, необъяснимо сильно тянуло к воде, к её прохладной объятью, и едва ли он мог удержаться, чтобы не окунуться с головой, смывая с себя невидимую скверну. Пока Мизуруи нырял вниз, растворяясь в тёмной ряби, Низоу, оставшийся на берегу, лишь легонько усмехнулся, наблюдая за этим. Сейчас они были практически свободны от своих боевых обликов — все, кроме Фуюми. Всё же она не могла позволить себе выйти на улицу без черной краски и маски, рискнув быть узнанной кем-то на улице. Но в правилах мафии существовала лазейка: можно было выйти в своём реальном облике, если выход не был связан с их преступной деятельностью. Сегодня они были просто странной компанией у воды. — Ах, Мизуруи как всегда… хех, интересный малой, — проворчал Низоу, сидя на песке и погружая руку в холодную, набегающую волну. — Помню, как когда мне руку отрубили и восстановили той шнягой, меня тоже к воде тянуло дико. Но сейчас хоть не хочу навязчиво нырять. — Постепенно, неумолимо приближалась весна. Уже был конец февраля, и через два дня должен был настать март. Так что вода уже была не леденящей, а лишь прохладной, почти освежающей. Докурен молча присела рядом с Низоу, устроившись поудобнее. Она стала перебирать песок в своих тонких, изящных пальцах — движение удивительно простое, почти детское, и от этого невероятно расслабляющее. Такие обычные действия были для них роскошью, маленьким побегом из кошмара. — Помню твоё лицо после отрощенной руки, — вдруг тихо, с лёгким, едва уловимым подтруниванием сказала она, не глядя на него. — Помнишь, как ты свистнул: «Ебать, он колдун ебучий!»…? — Низоу в ответ громко, по-настоящему рассмеялся, откинув голову назад. Этот смех, грубый и непритворный, странно контрастировал с его обычно угрюмым видом. Так странно, почти нереально лампово смотрелась эта сцена. Будто они не группа отбитых отморозков, мстителей и убийц, а какая-то очень странная, очень большая, но всё же… семейка. Ущербная, сломанная, но в этот миг — просто вместе. Фуюми держалась чуть в стороне, близко к Саимин, которая, откинувшись на локти, смотрела вверх на прорезающие темноту редкие, яркие звёзды. Одной рукой она не отпускала кисть Фуюми, её пальцы были прохладными и цепкими. Фуюми легонько повернула голову: сначала к профилю Саимин, застывшему в созерцании, потом к Низоу и Докурен, тихо перебрасывающимся воспоминаниями, потом к всплескам воды впереди, где резвился Мизуруи. Мысли в её голове кишили, сплетаясь в навязчивые, полузапутанные нити, которые не имели шанса распутаться до конца. Ведь Фуюми знала, что делает. Она знала, что буквально несколько минут назад, по дороге сюда, тайно спрятала свёрток с запасной, обычной одеждой и фальшивым паспортом в щели между бетонными плитами у мусорного бака. Знает, что личный номер Бест Джинса теперь в её распоряжении, записанный в её собственный дневник, лежащий под дощечкой пола в том самом подвале, номер, что она планировала приморозить к коже инеем. Она знает, где окажутся эти люди, хотя точного времени она не знала. Она знает, что с ними будет. Знает, что будет много, до тошноты сожалеть о каждом смехе, о каждой этой обманчиво мирной секунде. Но она также знает, что будет жалеть и ненавидеть себя ещё сильнее, если не доведёт задуманное до конца. Этот внутренний раскол был её вечным спутником. — Помню… как с матерью смотрела на звёзды, — вдруг тихо, почти без интонации сказала Саимин, не отрывая взгляда от неба. — Они такие… интересные. — Но даже несмотря на её слова, тон звучал глухо, практически пусто. В самом деле, глядя на эти маленькие, холодные, светящиеся точки, она ничего не чувствовала. Ни благоговения, ни ностальгии, ни даже простого любопытства. Она и не могла ощутить, но и не могла вслух признать эту пустоту. Не могла признать, что что бы она ни делала — ни жестокость, ни эта притворная нежность, — истинных, глубоких чувств не ощутит, пока они не будут поражать насквозь, как удар ножа. Она не умела находить счастье в мелочах, и вряд ли когда-нибудь научится. Фуюми с лёгкой, сочувственной улыбкой смотрела на неё, словно полностью разделяя её «воспоминание». Но внутри её душа никак не могла сомкнуться с душой этой фальшивой сестрицы. Она совершенно не представляла, как будет смотреть ей в глаза в день, когда полиция нагрянет с наручниками. Хотя… может, Саимин будет этому даже рада? Может, она найдёт в этом предательстве ту самую, долгожданную, пронзительную эмоцию, которую ищет? Возможно. Но это ещё не значит, что действия Фуюми будут верными с какой бы то ни было точки зрения, даже с точки зрения её собственной, измученной совести. По крайней мере, она сама так считала, даже не пытаясь оправдать свое будущее предательство. Внутри сознания Фуюми уже вовсю вращались холодные, отточенные шестерёнки плана. Она не знала, сколько у неё точно времени — недели, месяцы? — но чувствовала, как песок утекает сквозь пальцы. Она постепенно, шаг за шагом, наращивала своё влияние, копила ресурсы, укрепляла положение, готовя почву для финального акта. Возможно, уже весной, после того как тот самый тополь полностью возрастет, она наконец увидит свою настоящую семью. Как бы она была безмерно рада, если бы могла поверить, что это правда. Но как бы она была горько разочарована, если бы узнала реальный, куда более ранний и кровавый срок их встречи, что вырисовывался на горизонте её судьбы.