Божество в клетке

Сплошная тьма. Густая, ватная, абсолютная. Удивительно, но ничего — ни бликов, ни силуэтов, ни намёка на свет — Фуюми так и не увидела в ближайшие вечности, что длились минутами. Хотя… нет. «Увидела» — не то слово. Она провалилась в небытие, потеряв сознание от совокупного шока — морального удара финальной сцены и физического истощения от чудовищной кровопотери. Нельзя забывать о её болезни Виллебранда, которая превратила каждую рану в фатальную угрозу, выкачав из неё жизненные силы ручьём. Возможно, теперь понадобится полное переливание. Может, хоть так, в её венах больше не останется ни капли той крови Акудзи, что он когда-то, подмешивая в пищу, вливал в неё как своё больное благословение, пытаясь связать их ещё и на этом, биологическом уровне? Но в царстве сна, куда отступило её измученное сознание, всё было совершенно иначе. Картина, развернувшаяся перед её внутренним взором, была выточена из чистого, застарелого ужаса. Она лежит. Не в больничной койке, а на холодном, знакомом до дрожи полу. Не в состоянии пошевелиться. Паралич не физический, а глубинный, душевный, приковавший её точь-в-точь к тому самому состоянию беспомощности, когда её тело отказывалось слушаться из-за его препаратов. Возможно, этот кошмар вызван отсутствием успокоительных — химического щита, которым она так долго глушила внутреннюю бурю. Теперь же, когда дело сделано и маска окончательно разбита вдребезги, защита рухнула. Ей больше не нужно притворяться сильной. И её разум, лишённый искусственных барьеров, вынужденно вернулся туда, откуда бежал, — в самый сердцевину травмы. И он снова здесь. Акудзи. Его силуэт нависает над ней не как грозный тиран, а как тоскливая, измождённая, виноватая тень. В его глазах — не одержимость, а мучительное раскаяние, которое страшнее любой ярости. Медленно, с церемонной жуткостью, он достаёт небольшой, отточенный нож. Лезвие холодно блеснуло в незримом свете сна. Он приближает его не к ней, а к собственным запястьям. Фуюми не может крикнуть. Горло сжато ледяными тисками немоты. Не может рыдать — слёзы заперты внутри, превратившись в давящий ком. Она может лишь лежать и наблюдать, как он, с сосредоточенным видом хирурга, проводит лезвием по своей коже. Плоть послушно расходится, и её взору, против её воли, открывается срез: тёмно-алая, почти чёрная кровь, густая и живая, начинает сочиться, а затем и литься наружу. И в этот же миг его окровавленная рука оказывается у её рта. Пальцы, тёплые и липкие, разжимают её челюсти. Он не насильно кормит её — он поит. Поит этой отвратительной, тёплой солоноватой жидкостью, своим «даром», своей «жизненной силой», которой он пытается искупить непоправимое. Это не насилие в привычном смысле. Это насилие, замаскированное под жертву. Слёзы катятся по его щекам и падают на её лицо, смешиваясь с её собственными немыми слезами, пока поток крови продолжает заливать ей в горло. — Ты потеряла слишком много крови, — его голос звучит приглушённо, как заезженная пластинка безумия, как мантра, в которую он свято верит. — Теперь же я отдаю тебе свою… Я буду рад, если ты больше никогда не испытаешь проблем с её недостатком. Вновь. То же самое. То же извращённое уравнение, где его боль + его кровь = её исцеление. Фуюми помнит это ощущение до мурашек, до спазмов в желудке. Она никогда этого не забудет. Она чувствует, как в горле поднимается тошнотворная волна, ощущает во рту горькую, металлическую слюну, смешанную с его кровью. Но она не может извергнуть эту гадость, не может сделать и вздоха, не может отодвинуть его руку. Она вынуждена ощущать — эту горечь, эту липкую теплоту, это всепроникающее унижение. Она не может его убедить. Его «забота» — это не то, чего она хочет. Не то, что ей нужно. Это одеяло, сшитое из колючей проволоки, которое душит и режет одновременно. Может, в последние секунды жизни он и понял это. Но этот, иной его образ — образ кающегося мучителя — навсегда впился в её сознание когтями. И в этот момент, поверх физического кошмара, в её голове, будто из радиоприёмника на разных частотах, зазвучали голоса. Совершенно незнакомые, лишённые лиц, но невероятно громкие, давящие на разум, заполняющие каждую щель. — Он ведь любил её! — гремит первый, самоуверенный и громогласный. — Заботился, обеспечивал! Чего ей ещё надо? Нечего из себя жертву строить! Его сменяет второй, шёпотом, полным ядовитого сочувствия: — Он же даже не бил её. Ухаживал. Обращался куда лучше, чем с другими. Не понимаю, чего она страдает… просто неблагодарная. — На все обижается! — вклинивается третий, резкий и циничный. — Обманул — бывает. Но он же искупил вину! Отдал свою жизнь! Чего ещё нужно? Эти голоса, эти чужие приговоры, словно стая хищных птиц, принялись клевать её разум, выклёвывать кусочки правды. Они заставляли глаза щипать от нового, морального удушья, пока физическая кровь всё ещё поступала в рот, заставляя фигуру Акудзи на её глазах иссыхать, превращаться в оболочку, приближая его сценическую смерть. Эти речи были, возможно, ужаснее самого кошмара. Они были обесценивающими. Они ставили под сомнение саму суть её боли. Неужели наше общество считает насилием только то, что оставляет синяки? — металась мысль в глубине. Только крики и побои? То, что выглядит как «забота», но на деле является тотальным контролем над душой и телом, — разве это не насилие? Возможно, этот мир никогда по-настоящему не поймёт. Не поймёт, что истинная любовь не требует таких жертв. Не заставляет задыхаться, даже если все действия совершаются под соусом «во благо». Любовь не должна быть тюрьмой с бархатными стенами. В мгновение, когда кошмар достиг апогея, она ощутила другое прикосновение. Не липкое и влажное, а тёплое и сухое. Кто-то крепко, но бережно сжал её руку. На её кожу, поверх бинтов, упали капли — но не его слезы раскаяния, а чьи-то иные слезы. Слезы сострадания, а не вины. И в этот миг, под давлением этой искренней, простой человеческой теплоты, кошмар дрогнул. Она делает первый, судорожный, настоящий вдох. И открывает глаза… --- Слёзы её юного братца, горячие и солёные, падали на её запястье, где они сливались с холодом кожи. Он держал её руку не просто так, а сжимал её, будто это был якорь в бушующем море, словно молясь в такт биению её слабого пульса, чтобы она наконец вернулась. Чтобы её глаза, закрытые пеленой шока и боли, снова увидели их. Чтобы её губы, сжатые в тонкую линию страдания, снова произнесли их имена. Чтобы её руки, столь долго носившие невидимые кандалы, снова смогли обнять их после этой бесконечной, мучительной разлуки. Рядом высилась тихая, но величественная фигура Нацуко. Высокая, мускулистая, с осанкой, отточенной армейской службой, она стояла как скала, сдерживая бурю внутри. Но даже её железная воля не могла полностью скрыть следы битвы: в углах её глаз, обычно суровых и оценивающих, поблёскивали лёгкие кристаллы непролитых слёз. Именно благодаря её упорству, её отказу принять удобную версию, дело не было спущено в архив. И вот теперь, через тернии лжи, боли и крови, оно могло быть закрыто не через десятилетия бесплодных поисков, а здесь и сейчас. Медленно, будто преодолевая тяжесть век, веки Фуюми дрогнули и разомкнулись. В глубине её голубых глаз, ещё мутных от лекарств и кошмаров, появился лёгкий, дрожащий блеск. Блеск неясной, почти испуганной надежды. Надежды на то, что это — не очередной слой болезненного сна, а реальность. Её спина упиралась в жёсткую спинку больничной койки, к руке была прикреплена холодная капельница, а голова и половина тела были закутаны в стерильные бинты, сковывающие движения напоминающим о недавней битве. Но когда её взгляд сфокусировался на лице брата, на её бледных, потрескавшихся губах расплылась широкая, почти детская улыбка. Нацуо, увидев это, замер, а затем выдохнул с таким облегчением, что, казалось, из комнаты ушло всё напряжение. Из губ Нацуко вырвался тяжёлый, сдавленный выдох, и она сделала неловкий, почти робкий шаг вперёд, нарушая свою привычную стоическую позу. А Нацуо уже не медлил. Он бросился к сестре и крепко, до боли обнял её, вжимаясь в больничную одежду, как будто боясь, что она рассыплется в прах, испарится, окажется миражом. В этом объятии была вся его мольба: Ты здесь. Ты с нами. Наш безумный, отчаянный план сработал. Они снова вместе. И тот, кто угрожал их единству, больше не представляет опасности. — Сестрёнка… сестрёнка, ты здесь… — его голос сорвался на полуслове, губы дрожали. — Как ты себя чувствуешь? Слёзы текли по его щекам, оставляя тёмные пятна на её больничной робе. Сама Фуюми едва сдерживала рыдания, когда её здоровая рука обвилась вокруг его шеи в ответ. Это объятие было эхом из прошлого — тех самых, детских объятий, когда они, двое испуганных детей, сбегали от мира, полного зла, и находили убежище только друг в друге. Они всегда держались вместе. И сегодня, после всех испытаний, ничего не изменилось. Они по-прежнему справлялись вместе. Ведь если бы не тихая, но неукротимая настойчивость Нацуо, Фуюми никогда не нашла бы в себе сил и способа связаться с Бест Джинсом. Нацуко медленно приближалась, её шаги были осторожными, словно она боялась спугнуть хрупкое чудо. Её голос, когда она заговорила, прозвучал удивительно мягко для неё, хотя в нём сквозила знакомая тёти, привыкшей быть опорой: — Шкет, оставь её в покое, задушишь! — в её словах сквозила забота, замаскированная под лёгкий укор. Фуюми же только сияла, её улыбка была настолько широкой и искренней, что казалось, уголки губ вот-вот порвутся. Она не могла её сдержать, глядя на двух самых близких людей, которых так долго не видела, не слышала, не ощущала их тепла рядом. Она так давно хотела сказать тёте спасибо — за уроки выживания, за скрытую поддержку, за ту внутреннюю сталь, без которой она не смогла бы переиграть Тобивату. И в этот момент, словно по волшебству, в дверном проёме возникли ещё две фигуры. Им разрешили выйти за пределы психбольницы под присмотром их психиатра, Кико, которая теперь стояла на пороге, наблюдая за сценой с профессиональным, но тёплым участием. Это были Акихико и Рей. Их фигуры, ещё не окрепшие после долгого лечения, казалось, светились изнутри, когда они увидели эту сцену. Они наконец могли видеть свою дочь не во снах и кошмарах, а вживую. Да, она была изранена, забинтована, но она дышала. Она была с ними. Наконец та чудовищная цена, что они заплатили, обрела смысл. Та, кто так долго, даже в разлуке, была клеем, скрепляющим их семью, наконец была рядом. Теперь они смогут о ней заботиться. Они смогут стать для неё тем, чем не смогли быть раньше. Они медленно, почти благоговейно подошли к койке. Акихико, казалось, расцвёл на глазах. Его улыбка была такой же безудержной и широкой, как у Фуюми — их общая черта, выкованная не кровью, а избранным родством души, ведь он был ей отцом не по рождению, а по любви. Рей выглядела похудевшей и бледной, тень преследовала её в глазах, но теперь в этой глубине виднелись проблески облегчения и тихой, материнской тревоги. Нацуо, нехотя, но понимающе, легонько отстранился, уступая место родителям. Акихико и Рей с двух сторон бережно обняли Фуюми. Их объятия были осторожными, полными неверия и жажды подтвердить реальность. Она не призрак, не воспоминание. Она здесь. Их плоть и кровь, их боль и надежда. Их план, казавшийся безумным и безрассудным, оказался не напрасным. — Папаша… мама… — её шёпот был едва слышен, но для них он прозвучал громче любого крика. Она обнимала их, не обращая внимания на мешающиеся провода и трубки. Уже ничто не могло им помешать. Нацуо, наблюдая за этим, не мог сдержать лёгкой улыбки, видя, как на лице матери, столь долго бывшем маской страдания, впервые за многие месяцы появилось другое выражение. Плечи Нацуко сжались от внутренней борьбы — ей так хотелось отругать Фуюми как маленькую, безрассудную девочку за её невероятный риск, но даже её строгость понимала: сейчас не время для упрёков. Она здесь. И в мире, где так много историй заканчивается плохо, эта, кажется, завершилась хорошо. Разве не в этом главное? Но одно смущало Фуюми, выбивало из сладкой гармонии момента. Её взгляд, ещё не совсем ясный, блуждал по дверному проёму, выискивая в нём знакомый, ждущийся силуэт. Где же Шото? Она не могла его обнаружить, и это наполняло её душу внезапной, холодной печалью. Почему он не пришёл? Ему что, не сказали? Нацуо, всегда чуткий к её настроению, заметил этот вопрошающий взгляд в коридор. Его рука непроизвольно сжалась в кулак, а по лицу пробежала тень кипящего, но сдержанного гнева. Он знал причину. Нацуко также отвернулась к окну, её плечи напряглись, и она тяжело вздохнула, прежде чем проговорить сквозь зубы, с трудом выговаривая имя собственного брата: — Ваш отец… не позволил ему прийти… Для Нацуко в этих словах заключалась вся чёрствость и бесчувственность Эндевора — поставить тренировки и амбиции выше возможности сына увидеть сестру, вернувшуюся с того света. Но вот что было удивительно: в Фуюми это известие вызвало не вспышку гнева или разочарования, а лишь глубокое, недоуменное недоверие. Её взгляд, полный растерянности, медленно повернулся от тёти к тому, кого она считала своим якорем, — к Акихико. — Почему… почему ты не позволил Шото прийти? — тихо, но чётко спросила она. В комнате воцарилась гробовая тишина. Воздух словно выкачали. Сердца замерли. Что? Она действительно… считает Акихико своим биологическим отцом? Неужели травма головы, тот страшный удар… стёрла из её памяти эту грань? Переписала самое основание её семьи, смешав воедино любовь избранную и связь кровную? Леденящая догадка повисла в воздухе, меняя всю картину их счастливого воссоединения. Все молчали, застыв в неловкой тишине. Воздух в палате стал густым, тяжёлым от невысказанного. Казалось, сама реальность на миг заколебалась, не зная, какой версии придерживаться. И в эту звенящую пустоту, осторожно, словно ступая по тонкому льду, вплыл голос Рей. — Нацуко… шутит, — произнесла она, и в её обычно тихом, мелодичном голосе прозвучала вымученная мягкость, искусственная лёгкость, которая выдавала её с головой. — Просто он… очень занят сейчас. Посетит тебя позже, обязательно. Она не решилась. Не решилась выложить перед дочерью, только что выбравшейся из кромешного ада, ещё один, более личный и болезненный ад — правду о её родном отце. Заслуживает ли она знать? — металась мысль где-то в глубине её сознания, раздираемая между материнской жаждой честности и инстинктивной потребностью защитить своё дитя от новой боли. Может, ей будет… спокойнее? Счастливее? Может, в её искалеченном, переписанном страданием мире, где Акихико был светом и опорой, лучше позволить этой иллюзии укорениться? Пусть думает, что её единственный отец — тот, кто её любил, а не тот, кто отвернулся. Нацуо и Нацуко не высказались вслух, но их молчание было красноречивее крика. На лицах обоих застыла гримаса неодобрения, тревоги, внутреннего протеста против этой лжи, нависшей над хрупким счастьем воссоединения. Рей поймала их взгляды и едва заметным, но твёрдым движением головы дала им молчаливый знак — сигнал выйти для разговора. Пришло время обсудить то, что нельзя было говорить при Фуюми. Акихико же, словно не замечая этой подспудной бури, лишь широко, по-отцовски улыбнулся. Он кивнул им на прощание, его взгляд был полон спокойного понимания, даже… согласия. Для него не было дилеммы. Если Фуюми видит в нём отца — единственного и настоящего — он примет эту роль всем сердцем. Кровное родство никогда не было для него мерилом любви. И вот они остались в пустынном, ярко освещённом больничном коридоре — Нацуко, Нацуо и Рей. За стеклянной стеной палаты, словно в тихой, сюрреалистичной аквариуме, остались двое: Кико, внимательно наблюдающая за состоянием пациентки, и Фуюми с Акихико. Несмотря на усталость, опутывающие её трубки и бинты, она светилась, тихо разговаривая с тем, кого считала папой. Эта картина сквозь стекло была одновременно трогательной и мучительно двусмысленной. Нацуко, скрестив мощные руки на груди, смотрела на эту сцену, и её челюсть была сжата. Звук её голоса, когда она заговорила, был низким и напряжённым: — Рей-сан, ты действительно считаешь, что ложь — лучшее решение? Ей следует знать правду. Рано или поздно она всплывёт. Нацуо, стоявший рядом, молча, но выразительно кивнул в поддержку тёти. Его собственный взгляд был полон беспокойства. — Это может создать кучу проблем, — добавил он, понизив голос до шёпота. — Непонимание, шок… Вдруг он — он — ещё явится сюда? И она… она его не узнает. Или, что хуже, узнает, и весь этот хрупкий мир рухнет. Но Рей, казалось, оставалась непоколебимой. Её спокойствие было не бесчувственным, а обречённо-твёрдым. Для неё главным маяком в этом хаосе была не абстрактная истина, а та самая счастливая, хоть и уставшая, улыбка на лице дочери за стеклом. Улыбка, обращённая к человеку, который действительно старался, боролся, любил — как настоящий отец. А что такое кровь по сравнению с этим? — Я думаю… — начала она медленно, подбирая слова, будто выкладывая мозаику из своих страхов и надежд, — что Юми сейчас так будет проще. Гораздо проще. А нам… нам будет невероятно сложно убедить её, что её отец — другой. Она просто… не поверит. Она его, видимо… забыла. Это предположение повисло в воздухе, холодное и логичное, как диагноз. Амнезия, вызванная травмой. Вытеснение болезненных фигур. Её отец, Эндевор, был одним из тех, кто не оставил в её жизни глубокого, позитивного следа. Хоть какого то следа. Он не дал ей тепла, защиты, отцовской гордости. Возможно, в её искажённой памяти его образ просто стёрся, как ненужный файл. И, возможно, для её души это и не было потерей, а скорее… освобождением от ещё одного тяжёлого груза. Нацуко тяжело выдохнула, отводя взгляд от палаты к холодному кафелю пола. Она обдумывала этот вариант, и её суровое лицо смягчилось тенью сомнения. Действительно, вероятнее всего, всё так и есть. Она забыла. Но тут же вставал новый, ещё более сложный вопрос: А стоит ли ей вспоминать? Стоит ли снова впускать в её жизнь, в её хрупкое выздоровление, память о человеке, который так и не исполнил своей главной роли? Который не взял на себя ответственности за собственное дитя? Который был больше тенью, чем опорой? Нацуо поджал губы, его кулаки непроизвольно сжались в карманах. Он думал о своём. Возможно, он сам предпочёл бы навсегда стереть того человека из памяти, лишь бы не чувствовать той старой, тлеющей злобы, что разъедала его изнутри каждый раз при мысли о нём. Возможно… им всем сейчас действительно лучше оставить всё как есть. Эта амнезия могла быть временной. Рано или поздно память могла вернуться — со всей своей болью, разочарованием, чувством предательства. И тогда ей будет плохо. Очень плохо. Так может быть, в этих обстоятельствах, лучше позволить ей найти хоть каплю ненастоящего, но спасительного счастья? Позволить ей жить в этом новом, переписанном мире, где Акихико — её настоящий отец, где нет места для холодного пренебрежения и брошенных обязательств? Может, эта ложь, рождённая из травмы, — не предательство, а последний, отчаянный подарок? Подарок спокойствия, которого она так никогда и не знала. --- Только вот и этому хрупкому, выстраданному счастью воссоединения было суждено продлиться недолго. Настало время осмотра — рутинной, необходимой медицинской процедуры, времени которого, как неожиданно оказалось, Фуюми боялась сама того не сознавая, пока страх не поднялся из самых глубин её подсознания. Её родные, почувствовав изменение атмосферы, отступили вглубь палаты, дав место медицинскому персоналу, но оставаясь в пределах видимости — живой щит из любви и тревоги. К койке подошла миловидная медсестра с мягкой, профессиональной улыбкой, её движения были отработаны и безобидны. Только вот как только её рука в тонкой латексной перчатке коснулась кожи Фуюми, чтобы проверить повязки, в девушке что-то щелкнуло. Взгляд Фуюми, только что тёплый и живой, мгновенно потух, стал пустым и стеклянным. Её голубые глаза, будто затянутые внезапно налетевшим внутренним туманом, смотрели сквозь медсестру, не видя её. Тело, и без того ослабленное, начало мелко, неконтролируемо дрожать, будто от холода, которого в стерильной палате не было. Дрожь была такой, словно вместо безобидного прикосновения она ожидала удара, боли, вторжения. Было бы странно, если бы такая реакция осталась незамеченной. Медсестра замерла, её профессиональное спокойствие сменилось настороженностью. Психиатр Кико, наблюдающая за процессом, тут же напряглась, её аналитический взгляд стал ещё острее. И, конечно, вся семья Тодороки застыла в немой тревоге. Почему? — витал неозвученный вопрос в воздухе. Почему она так реагирует на обычный, бережный осмотр? — Фуюми-сан, вам комфортно? — тихо, но очень чётко спросила Кико, её голос был инструментом, сканирующим не только слух, но и душу. Слова в такой ситуации были лишь вершиной айсберга. Главное читалось в мимике, в микродвижениях, в том, как сжались её плечи. Фуюми с трудом, будто преодолевая невидимое сопротивление, сделала лёгкий, судорожный вздох. Она не могла выразить это словами — язык, столь гибкий в обмане, теперь предательски немел. Но её тело и воля нашли другой способ. Она медленно, почти незаметно, покачала головой. Нет. Ей не комфортно. Совсем не комфортно. Потому что она помнила. Помнила то, как это делал он. Как «осматривал» её, когда она болела. Помнила его большие, сильные руки в хирургических перчатках, которые методично, с одержимой дотошностью, исследовали каждый сантиметр её тела. Это не была забота. Это был ритуал контроля, фанатичное «позаботиться», граничащее с насильственной попыткой искупить вину. И каждый такой «осмотр» оставлял после себя не облегчение, а леденящую дрожь беспомощности. — Цукумо… он вас так осматривал? — спросила Кико прямо, без прикрас, уже почти зная ответ. Фуюми лишь кивнула, опустив голову так низко, что подбородок почти коснулся груди. Этого жеста, этого немого признания было достаточно. Кико тут же подняла руку, давая медсестре чёткий, безоговорочный знак остановиться. Было ясно: эта процедура для неё травмирующая. Стресс от простого прикосновения мог усугубить и буквально перечеркнуть весь титанический труд по физическому восстановлению. Нужно было искать другой путь. — Фуюми-сан, — осторожно начала медсестра, меняя тактику, — вы можете рассказать нам о некоторых… видоизменениях, которые мы обнаружили у вас? Они не связаны с вчерашним инцидентом. Она достала из планшета ламинированную зарисовку-схему человеческого тела — стандартную памятку для фиксации повреждений. На ней были отмечены зоны: красным — обратимые травмы, чёрным — необратимые. Нацуко, движимая инстинктом защитницы, первой подошла ближе, чтобы взглянуть. И в тот же миг её глаза расширились от шока. Взгляд выхватил две детали: аккуратный, тонкий шрам в области груди… и сплошную чёрную заливку в зоне стоп Фуюми. Она едва успела сформулировать вопрос, когда медсестра, следуя протоколу, указала на зоны: — Красным — обратимые повреждения. Чёрным — необратимые. Кожа на стопах Фуюми-сан… отмерла. Клеточное восстановление в этой области невозможно. А вот вопрос этого шрама… нас интересует особо. Как вы говорили, образцы крови на месте прошлых событий содержали лёгочную мокроту. Два плюс два сложилось в чудовищное уравнение даже в головах непрофессионалов. Хирургическое вмешательство. Акудзи не только «заботился» — он провел на ней операцию. Он восстановил ей лёгкое. Обстоятельства этой «заботы», мотивы, условия — всё это было покрыто мраком, ведь Фуюми ещё не проходила через официальный детальный допрос. Когда все взгляды — и врачей, и семьи — вновь устремились на неё, Фуюми не выдержала. Она не смогла встретиться ни с чьими глазами. Её голова опустилась ещё ниже, плечи сжались, всё тело съёжилось в инстинктивной, детской попытке спрятаться, стать невидимой, раствориться. Кико тяжело, с глубокой профессиональной грустью вздохнула. Она уже мысленно строила карту психических повреждений, и эта карта обещала быть обширной, сложной, с такими тёмными зонами, которые не укладывались в стандартные схемы «насилия». С тем, что происходило там, в логове Акудзи, придётся работать долго, мучительно и без гарантий. В этот момент в палату, нарушая тяжёлую паузу, вошла санитарка с тележкой. Она принесла порцию больничной еды на подносе. Фуюми нужно было есть, чтобы восстанавливать силы. Кико, пользуясь моментом, жестом пригласила членов семьи отойти в сторону для разговора. Пока взрослые обсуждали страшные открытия, к Фуюми, всё ещё сидящей сжавшимся комочком, приблизилась санитарка, поставив поднос на прикроватный столик. И ещё никто не успел заметить, как при виде этой еды — простой, диетической рисовой каши с протёртой печенью для поднятия гемоглобина — по телу Фуюми пробежала новая, едва уловимая дрожь. Её разум, острый даже в состоянии шока, пытался успокоить себя логически: Ей ничего не подлили. Она видела, как принесли. Это просто еда. Безвредная. Нужная. Каша выглядела нейтрально, бледно, в ней не было никаких подозрительных красных вкраплений. Она не должна была вызывать страх. Но тело помнило другое. Помнило еду как нечто, чему не может на сто процентов доверять, в чем может быть…его кровь. Может, она сможет поесть без успокоительных? — билась в ней слабая надежда. Может, её тело наконец-то перестанет отторгать пищу как потенциальную угрозу? Но чтобы проверить это, ей предстояло сделать первый глоток. А вилка в её руке казалась невероятно тяжёлой, а простая каша — непреодолимым испытанием на доверие к самому миру. Медсестра и санитарка, к сожалению, были поглощены своими задачами — записать показания, убрать поднос — и не сделали никакого акцента на её странной, замершей позе, на том, как её пальцы белели, сжимая край подноса. Они и не могли даже предположить, какие ужасы могли быть связаны с простой больничной кашей. Их мир был миром протоколов и диагнозов, а не вывернутых наизнанку инстинктов. Но вот Кико, обладающая особым, тренированным зрением, на долю секунды, оборачиваясь от разговора с семьёй, уловила это. Она увидела не просто нервозность, а искренний, животный, панический страх, мелькнувший в глазах Фуюми, прежде чем та судорожно поднесла ложку ко рту. Этот взгляд был криком без звука. Почти синхронно, словно почувствовав её напряжение, к Фуюми повернулись и остальные. Нацуо, Нацуко, Рей, Акихико — каждый увидел ту же тень ужаса, исказившую её черты. Но даже они, знавшие часть правды, не могли до конца осознать масштаб. Они видели симптом, но не представляли глубины раны, из которой он сочился. А в следующие секунды это глубина показала себя во всей своей физиологической жестокости. Фуюми резко, с неестественной для её состояния силой, попыталась встать с койки, словно желая убежать, дойти до уборной — куда угодно, лишь бы не здесь. Медсестра, действуя по рефлексу заботы, мягко, но настойчиво взяла её за руку, чтобы остановить от резких движений. И это прикосновение, это удержание, пусть и благонамеренное, стало последней каплей. Контроль, и без того висевший на волоске, лопнул. Фуюми не выдержала. Её тело согнулось пополам в немом, судорожном спазме, и её вытошнило. Прямо на себя. На чистую больничную робу, на простыни, на пол. Она стояла, сгорбленная, в луже собственной немощи, а на её лице застыла не боль, а густая, всепоглощающая тень стыда. Она была покрыта остатками того, что секунду назад было попыткой пищи, а теперь стало лишь доказательством того, что её собственный организм отторгает не просто еду, а сам акт доверия к этому миру. На глазах, уже полных слёз от унижения, она держала голову опущенной, не в силах поднять взгляд. В палате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, тяжёлыми вздохами Фуюми. Никто не мог вымолвить слова, парализованный шоком. Никто не ожидал такого исхода — что её тело, измученное, но живое, откажется принять даже такую лёгкую, нейтральную пищу. А значит, корень проблемы лежал далеко не в её физиологии, а где-то в тёмных лабиринтах психики, куда они ещё не заглядывали. Нацуко, увидев это, инстинктивно рванулась вперёд, её лицо исказила мгновенная ярость, направленная на медсестру — на того, кто посмел её остановить и спровоцировать этот приступ. Но Рей, с материнской чуткостью, опередила её, мягко, но твёрдо взяв сестру мужа за локоть, останавливая необдуманный выпад. Сейчас нужна была не ярость, а понимание. Кико же, преодолев первоначальный шок, медленно, без резких движений подошла к Фуюми. Её движения были спокойными и предсказуемыми. Она понимала, что девушка сейчас находилась не просто в стрессе, а в тисках всепоглощающего стыда, который мог быть опаснее любой физической травмы. — Простите… пожалуйста, простите! — лепетала Фуюми сквозь слёзы и спазмы, её голос был тонким, надломленным. Она пыталась сжаться в комок, стать меньше, спрятать эти отвратительные следы на своей одежде, словно они были пятнами позора на её душе. И в этот момент, в попытке как-то оправдаться, объяснить это нелепое, дикое поведение, с её губ сорвалась одна из самых ужасающих правд. Правда, которую она, возможно, надеялась унести с собой в могилу. — Просто я… я не могу есть то, что не видела, как готовили, — выдохнула она, заикаясь. — Акудзи… Акудзи… подлил мне однажды свою кровь в еду… Она сказала это, будто это могло хоть как-то смягчить ситуацию, сделать её реакцию понятной. Но эффект был обратным. В палате повис леденящий ужас. На лицах каждого из присутствующих — семьи, медсестры, санитарки — отразился не просто шок, а глубокое, физиологическое отвращение, смешанное с непониманием. Такой формы безумия, такого извращённого нарушения всех границ никто не был готов услышать. Насколько же нужно быть больным? — кричало это молчание. Какой чудовищной одержимости нужно было предаваться? Только Кико, благодаря профессиональной дисциплине, смогла в эту секунду мыслить здраво. Её аналитический ум мгновенно перескочил с эмоционального шока на медицинские последствия. Она тихо, но чётко дала наставление медсестре, стараясь, чтобы её голос звучал максимально нейтрально и деловито: — Пропишите Фуюми-сан направление на полную панель анализов на ЗППП. ВИЧ, сифилис, все маркеры гепатитов. Такие заболевания могли передаться этим путём. И помогите ей, пожалуйста, умыться, переодеться. Объясните, что ничего стыдного в произошедшем нет. Это реакция организма на травму. Она старалась говорить как можно тише, но первые слова — «анализы на ЗППП» — не ускользнули от чуткого, испуганного слуха Фуюми. Её глаза, и так полные слёз, расширились от нового, леденящего страха. Она совершенно забыла об этом. Забыла о том, что его «дар» мог нести в себе не только психологическое, но и физическое заражение. Это было уже не просто нарушение границ — это была биологическая ловушка, последствия которой могли длиться всю жизнь. От этой новой волны ужаса её ноги подкосились, и она чуть не рухнула, но санитарка успела подхватить её. Из глаз Фуюми полились новые, уже бессильные слёзы, а её тело начало биться в тихой, беззвучной истерике, больше похожей на конвульсии отчаяния. Все становилось только хуже. Каждая новая секунда приносила новый слой кошмара. Юми едва ли могла справляться с этим лавинообразным потоком ужасающей информации — от стыда, до откровения, до нового, медицинского страха. Её разум туманился, захлёбывался в этом море. И к сожалению, в этот момент её было невозможно полностью успокоить, помочь в привычном смысле слова. Не было волшебных слов, которые могли бы стереть память о вкусе крови в еде или страх перед результатами анализов. Можно было лишь попытаться. Попытаться быть рядом. Попытаться создать хоть каплю безопасности в этом рушащемся мире. Попытаться удержать её на плаву, пока шторм не утихнет — если он вообще когда-нибудь утихнет.