Божество в клетке

Больничная койка. Ночь. Лишь призрачный, бледный свет луны, пробивающийся сквозь вертикальные жалюзи, ложится на забинтованное тело нашей Юми, рисуя на нём полосатые тени, похожие на решётку. Свет выхватывает из полумрака её полуобрезанные, растрёпанные на подушке волосы, но главное — её туманный, мокрый от недавних слёз взгляд, неподвижно устремлённый в потолок. Взгляд, который не видит ни потолка, ни теней, а смотрит куда-то внутрь себя, в неисследованные глубины собственного сломанного мира. Первые дни возвращения Фуюми в старую жизнь, к которой она так отчаянно и стремилась, прошли… как вы сами понимаете, не очень удачно. Ведь выбраться из того железного круга, разорвать цепи, обмануть палача — это была лишь первая, самая яростная часть её пути. Теперь же её ждала вторая, куда более коварная и долгая: восстановление. Но что восстанавливать, если фундамент оказался заражённым? Раньше, там, в аду, у неё был свой, жалкий, но действенный щит — успокоительные. Они затуманивали рассудок, превращали боль в далёкий гул, не позволяли сойти с ума от навязчивых, жгучих воспоминаний о каждом дне, прожитом в клетке. Они спасали от ночных пробуждений в поту, с сердцем, колотящимся о рёбра, и с тем самым, невыносимым жжением за веками — жжением невыплаканных, подавленных слёз. Но теперь этот химический туман рассеялся, и кошмары пришли не только о нём. В её сны, пугающе яркие и осязаемые, теперь являлись и другие лица этой истории. Лица тех, чьи тела остались лежать в главном зале. И они приходили явно не для того, чтобы поддержать её. Ведь они погибли по её вине. По крайней мере, так думала она сама, хотя едва ли это было чистой правдой. Логически она могла бы догадаться, что в планах «партнёра» было нечто большее, чем дружеская встреча? Могла бы назвать героям более раннее время? Могла. Но в самом деле — нет. Она не предсказатель. Она всего лишь человек. Но себя она не может воспринимать как «всего лишь человека». Не может позволить себе такую роскошь, как ошибка, как неведение. Не может не нести этот чудовищный груз вины, который по большей части даже ей не принадлежал. Но почему она так яростно вцепляется в него? Потому что это — её новый, извращённый способ контроля. Все это самобичевание, эта внутренняя инквизиция, — способ не сойти с ума от осознания, что ты, в сущности, ничего не контролировал. Что ты был пешкой в играх более могущественных сил, что ты не мог изменить ход событий, что ты бессилен повлиять даже на собственную память. Контроль — это то, что у неё украли за те месяцы. То, чего она жаждала больше всего на свете. Ради чего шла на любой риск. И теперь, вырвавшись, она панически боится потерять его снова. Потерять контроль над телом, которое отторгает пищу. Потерять контроль над разумом, который плодит кошмары. Ведь однажды потеря контроля уже привела к тому самому шраму на лице Акудзи. Привела к тем самым, редким и потому страшным вспышкам гнева, которые тогда лишь усугубляли её положение. Удивительно: как один-единственный, неконтролируемый выплеск эмоций — её гнев, её крик — переписал всю её жизнь. Она, всегда игравшая роль послушной, тихой, «хорошей девочки», позволила этому зверю вырваться наружу. И после этого мир для неё рухнул. И теперь она сделала из этого страшный, но для неё логичный вывод: больше никогда. Больше никогда не позволит гневу выйти на людей. Не позволит слезам течь на глазах у других. Пусть это останется при ней. Пусть она будет одна. Со стенами. С подушкой. С неодушевлёнными предметами, которые можно бить, не боясь последствий. Даже тот последний, странный акт прощения со стороны Акудзи, его собственное уничтожение, смог снять с её сердца лишь часть этого груза. Теперь она не боялась, что он придёт. Иронично — его маниакальное желание «обезопасить» её от всего мира, в итоге, обезопасило её от него самого. Но ущерб был нанесён. Метафорично, он вбил ей в спину топор, и в конце лишь вытащил его, умирая. Но кости уже были порушены, позвоночник надломлен. Теперь эти осколки предстояло собирать заново. Вряд ли эти трещины в самой конструкции её души когда-нибудь исчезнут полностью. Максимум — зарастут достаточно прочной тканью, чтобы позволить относительно комфортно существовать. Но она больше никогда не сможет быть прежней Юми. Та девочка умерла в том лесу, в той комнате, под тем взглядом. Теперь её ждал иной путь. Путь человека, который выжил, но заплатил за выживание частью своей сущности. Легонько, преодолевая слабость и боль, она поднимает свою забинтованную руку, разглядывая её при лунном свете. Пальцы, зафиксированные шинами, выглядят совершенно криво, чужими, как сломанные ветки. Ей говорят, что у неё — кратковременная частичная амнезия. Но она… не чувствует этого пробела. Её картина мира, её память, кажутся ей цельными, логичными. Словно в её пазле нет недостающих кусочков — просто некоторые из них были заменены на другие, подходящие по форме, но с иным изображением. Лишь одно её мучительно волнует, не даёт покоя. Почему в тех обрывках воспоминаний, когда Акудзи пришёл к ней в крови Эндевора, она испытала такой всепоглощающий, животный страх? Почему её сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди? Может, именно его она и забыла? Но… кем он ей был? Юми едва ли верила, что имеет какую-либо связь с Героем Номер Два. Теперь она помнила лишь его геройское прозвище — но совершенно не могла вызвать в памяти его имени, его лица без пламени, его фамилии. Поэтому она и не знала, что они носят одну и ту же фамилию. Не знала, что она — его дочь. Хотя… дочь ли? Генетически — да, без вариантов. Морально? Само собой, нет. Настоящий отец не позволит, чтобы дочь стёрла его из памяти как ненужный, стёршийся кусок пазла. Отец оставляет след. А в её памяти о нём осталась лишь пустота, окрашенная смутным, необъяснимым страхом. И эта пустота кричала громче любых слов. --- Вот же наконец, после мучительных часов ожидания, были готовы результаты анализов. Чёрным по белому, с печатями и подписями, они гласили: никаких ЗППП не обнаружено. Их в самом деле и быть не могло — у Акудзи никогда не было подобных симптомов, а врождённое заражение было исключено. Что до передачи половым путём… тут и говорить нечего — до конца своих дней Акудзи остался девственником, а его одержимость чистотой и контролем распространялась и на медицинские процедуры: иглы всегда были стерильны, новые. Так что вероятность была исчезающе мала. Но даже при всей этой железной логике, Фуюми не могла перестать переживать, не могла выдохнуть, пока не увидела эти слова собственными глазами. Только теперь, держа в руках листок с заветным «отрицательно», она позволила себе сделать этот первый, по-настоящему лёгкий вдох — воздух больше не был отравлен страхом невидимого заражения. Но в этот самый момент, пока она вглядывалась в медицинскую терминологию, словно пытаясь впитать в себя уверенность этих строк, её покой нарушил шум из-за стеклянной стены. К её палате пытался прорваться Эндевор. Фуюми видела, как его массивная, грозная фигура, облачённая в дорогой костюм, а не геройское облачение, стояла перед медсестрой. Он говорил с ней в явно агрессивной, требовательной манере, жестом указывая на дверь, требуя впустить его. Рядом, как живой щит и воплощение порядка, стоял Бест Джинс, пришедший, судя по всему, для очередного этапа допроса. Но одно напрягало Фуюми, цеплялось за краешек сознания: когда взгляд Эндевора, краешком глаза, скользнул по палате и встретился с её, он выглядел… неуверенным. Растерянным. Будто он видел перед собой не реального человека, а мираж, галлюцинацию, которую его разум отказывался принять. Будто он сам не верил, что Фуюми, его пропавшая дочь, может быть здесь, жива. Это удивляло её — ведь она напрочь забыла, что ему, возможно, вообще есть дело до того, выжила ли она в том чёртовом лесу. — Какого чёрта вообще происходит, Бест Джинс?! — его голос, глухой от ярости и оскорблённой гордости, пробивался сквозь стекло. — Ты понимаешь, что делаешь?! Почему меня, героя номер два, никто не проинформировал об этом деле?! Я для вас пустое место, что ли?! Он был оскорблён до глубины души. Его исключили. Посчитали ненадёжным, эмоционально вовлечённым. Он лично жаждал схватить Акудзи, раздавить его, заточить в самые глубокие подземелья Тартара. Но этого не случилось. Акудзи ускользнул от его мести самым окончательным образом. И ещё большее оскорбление заключалось в том, что Всемогущий, его вечный соперник и символ всего, что он презирал, оказался на этом деле, сыграл роль в спасении, в котором ему, отцу, было отказано. Словно лишь он, Эндевор, был излишним, недостойным элементом в идеальной картине правосудия. Бест Джинс отвечал спокойно, его голос был ровным и веским, без тени ответной агрессии: — Эндевор, вы должны понимать, что так было необходимо в интересах операции и безопасности пострадавшей. Прекратите кричать, вы беспокоите пациентов. И, к слову, вам не стоит заходить к Фуюми-сан. Она… вас не помнит. Бест Джинс уже был в курсе ситуации от медсестёр и Кико. Этот факт был тяжёлым ударом по расследованию — какие именно воспоминания утрачены? Не стёрла ли амнезия ключевые детали? Но было ясно одно: сейчас, в этом состоянии, встреча с Эндевором была крайне нежелательной. Однако герой номер два лишь презрительно хмыкнул, отмахнувшись от слов. Как она может его забыть? Что за бред? Устав от препирательств, Эндевор резким, решительным движением прошёл мимо них и вошёл в палату. Фуюми не вздрогнула. Она лишь подняла на него свои широкие, голубые глаза — глаза, в которых не было ни искры узнавания, ничего, кроме вежливого, отстранённого внимания к известному герою. Больше он не был для неё личностью. Он был элементом пейзажа, частью системы. — Здравствуйте, Эндевор, — её голос прозвучал ровно, профессионально. — Вы по поводу расследования сюда пришли? Разве не Бест Джинс должен быть главным в этом деле? Она прекрасно помнила, что его не было на рейде. И этот момент, эта вежливая отстранённость, заставила героя номер два остановиться на полпути. Как она к нему обращается? Почему… почему её тон такой, будто он для неё абсолютно чужой? — Обиды свои оставь при себе, — отрезал он, пытаясь натянуть на ситуацию старую, привычную схему родительского пренебрежения. — Да, не искал я тебя, но у меня были причины. Не будь ребёнком. Он скрестил руки на могучей груди и подошёл ближе к койке, его взгляд упал на лежащую рядом зарисовку повреждений. Но пока он смотрел на схемы, он чувствовал на себе её взгляд — пустой, вопрошающий, для него он был практически тупым. Словно она искренне не понимала, чего он от неё хочет, что её с ним связывает. Это его бесило до глубины души. — Я не понимаю, о чём вы, — повторила Фуюми, сложив руки на одеяле. Она смотрела на его массивную фигуру снизу вверх, как смотрел бы любой посторонний на знаменитого, но неприветливого героя. — Можете ответить на мой прошлый вопрос, пожалуйста? Этот холодный, голубой, абсолютно её взгляд… он был так знаком. Но она не могла понять, откуда это знакомство. Не могла вспомнить. Вылетело из головы напрочь. — А тебе, видимо, при ударе все мозги отшибло, — для Эндевора не было чем-то из ряда вон выходящим оскорбить собственного ребёнка. Он делал это и раньше, совершенно не видя в этом ничего предосудительного, считая это «закалкой характера». Но сейчас он смотрел на её особо чистый, незамутнённый обидами взгляд — те же глаза, что и у него, но разрез — точь-в-точь Рей. Он совершенно не мог смотреть на неё без очков — ведь всё, что он видел, было ей. Той, которую он сломал, но в чём так долго не признавался. Вернее, не желал признавать, считая это слабостью, отвлекающим фактором. Но теперь он вынужден был смотреть ей прямо в глаза, чтобы наконец-то понять: он больше никто для неё. И виноват в этом он сам. Но признает ли он, что для него это играет роль? Что где-то под пластами амбиций и гнева это его ранит? Едва ли. Герой номер два, символ пламени и несгибаемой воли, не позволит себе такой сентиментальности. Не позволит себе показать, что пустота в её глазах причиняет ему боль. Всё же Бест Джинс, как истинный профессионал и дипломат, смог тактично, но настойчиво вывести Эндевора из палаты, дав пространство для главного. И вот, наконец, он провёл ключевой, хоть и короткий, допрос. Пока — лишь о событиях самой встречи, о том, что она видела и слышала в последние часы. История её пребывания в мафии, все месяцы ада, требовали отдельного, многочасового, деликатного разбирательства, к которому она ещё не была готова. Но и из сказанного Бест Джинс смог извлечь достаточно. Самое главное — он убедился, что Фуюми невероятно умна и проницательна. Её анализ ситуации заслуживал самого пристального внимания. — Получается, вы считаете, что «партнёр» мог использовать Шифую в качестве тихого оружия против героев? — уточнил он, делая пометки в блокноте. Фуюми кивнула, её взгляд стал сосредоточенным, аналитическим: — Вы и сами знаете свойства Шифую. Оно самоуничтожается в крови, не оставляя следов для изучения. Я помню, что в системе защиты склада была заложена деталь: при взрыве тело взломщика разрывает на части, кровь разбрызгивается на большое расстояние. С огромной долей вероятности она попадает на повреждённые взрывом капсулы с Шифую, уничтожая улики и в огне, и с помощью самого нарушителя. — Да, это изощрённая система, — согласился Бест Джинс, мысленно прокручивая детали. — Вы знаете подробности о системе защиты? И причины, почему произошёл взрыв? Ведь отпечатки Тобиваты были в системе. Он размышлял вслух: чтобы обмануть сканер, нужна причуда, связанная с электричеством или биомимикрией. Для быстрого перемещения на склад — телепортация. Два варианта: либо у «партнёра» было множество причуд, либо это была группа лиц. Первый вариант наводил на одну, казалось бы, невозможную личность — ту, в чьё выживание никто не верил. — Никто не знал устройство полностью, — после паузы ответила Фуюми. — Даже Акудзи. Я знаю, что инженер, создавший склад, был убит, а сам Акудзи стёр себе память о деталях. Возможно, там был скрытый элемент, который смог выявить, что приложенная рука… была неживой. Это было здравое, логичное предположение, и Бест Джинс занес его в свои записи. Но пока шёл официальный допрос, мысли Фуюми уже ушли дальше. Она думала о тех самых, спрятанных образцах Шифую, о тайниках, о которых знали единицы. И она знала — за ними ещё могут прийти. Опасность не была ликвидирована до конца. И в её голове, тихо и чётко, начал вырисовываться новый план. План по тому, как раз и навсегда избавить Японию от последних остатков этого дрянного оружия. И для этого ей определённо, как в старые, не такие уж и далёкие времена, понадобится помощь её брата, Нацуо. Вновь им предстоит работать вместе. Как семья, которая очищает мир от яда, однажды едва не погубившего их, но который был создан памятью о их собственном брате. --- После рассказа Фуюми о том, почему в последний момент она выковала именно ледяной клинок, а не что-то иное, стало кристально ясно: тело Акудзи Цукумо должно быть уничтожено как можно скорее. Кремация, и только кремация, в закрытых, строго контролируемых условиях. Вариант, при котором его физическую оболочку могли бы попытаться восстановить, изучить или — что страшнее — использовать, не сулил ничего хорошего. Разрешение на доступ к церемонии получил узкий круг лиц: представители Комиссии по геройской и общественной безопасности и, что удивительно… сама Фуюми и её семья. Даже Акихико, не являвшийся ей отцом ни по документам, ни по крови, был допущен. В этой ситуации кровные узы уступили место узам истинной семьи, той, что прошла через общий ад. Даже в этой камерной, официальной обстановке, пропитанной запахом антисептика и формальностью, витало огромное, давящее тепло от печей и сгустившихся эмоций. От него по лицу Юми, и без того бледному, стекали мелкие капли пота, смешиваясь со слезами, которых уже не было. Она всё ещё была забинтована, хрупка, как фарфоровая кукла, но стояла непоколебимо. Настал момент, когда деревянный гроб, укрытый белой простынёй, был внесён в зал. Процессия была лишена помпезности — лишь тихие шаги и скрип колёс каталки. Первой, как и было решено, к телу подошла Фуюми. Они договорились обойтись без долгих церемоний, дав друг другу лишь пару минут для последнего, безмолвного диалога с прошлым. Члены семьи Тодороки понимали её желание. Они знали, что Акудзи когда-то был Какурэ — тем парнем, что был близок ей, почти семьёй, светлым пятном в её жизни. Но причина крылась глубже. Внутри её души, израненной и запутанной, оставалось множество незакрытых гештальтов, оборванных нитей, которые нужно было тихо перерезать здесь и сейчас. Осторожно, почти не дыша, она приоткрыла край простыни. Под ней лежало всё то же тело, покрытое чёрными, маслянистыми чешуйками, которые не исчезли даже после выведения яда. Лицо было мертвенно-бледным, свинцовым, глаза закрыты. И впервые за все те месяцы, что она его знала взрослым, его черты были расслаблены. На них не было и тени привычной одержимости, паранойи или болезненной сосредоточенности. Удивительно… Фуюми видела фотографии мёртвого Рейко, его двоюродного дедушки. И сейчас Акудзи был на него поразительно похож. Возможно, в конце концов, их смерти — двоюродного дедушки и внука — не так уж и разнились: оба были сломлены внутренними демонами, с которыми не смогли справиться. Фуюми слегка сгорбилась над гробом. Плакать она больше не хотела. Словно все слёзы, все возможные оттенки горя и обиды, были выплаканы в тот самый день, когда её рука, ведомая его волей, вонзила в него лед. Её бледные, холодные от волнения пальцы коснулись низа его окоченевшего подбородка, а затем её лоб мягко прислонился к его лбу. Живое — к мёртвому. Но вот холод — к холодному. Этот жест был лишён страсти или нежности; это был жест прощания и освобождения. Атмосфера в эти секунды была особенно тягостной и в то же время очищающей — словно последние звенья невидимой цепи наконец распадались, превращаясь в ржавую пыль. Наконец Акудзи совершил тот единственный по-настоящему ответственный поступок — он принял на себя всю вину и последствия. И этим подарил ей то, чего она жаждала больше всего: покой. И в глубине своей искалеченной души Фуюми испытывала к этому решению не злорадство, а тихую, горькую благодарность. Можно было бы подумать, что теперь её замучает вина за его смерть. Но странным образом она была освобождена от этих мук. Возможно, она уже испытала столько вины — за выживших, за погибших, за каждый свой вынужденный шаг, — что она вытекла из неё вместе с потерянной кровью в том зале. А возможно… где-то в самой глубине она понимала, что смерть для него была одним из лучших исходов. Его разум, некогда блестящий, был безнадёжно прогнил болезнью, паранойей, травмой. Настоящий Какурэ умер давно. Ещё в тот день, когда погибли его родители. Или даже раньше, когда, пробудившись после того безумного сна, он так и не смог признаться ей в своих бедах, предпочтя построить их общее счастье на зыбком, ядовитом фундаменте лжи. Через мгновение она оторвала лоб от его, выпрямилась и взглянула на чёрный зев печи. Пора. Она начала медленно отходить назад, но не отворачивалась. Не позволяла себе убрать взгляд. Она должна была видеть это до конца. В этот момент Рей осторожно взяла её за руку — не чтобы увести, а чтобы поддержать, стать живым якорем в этом море окончательности. Сама Рей испытывала к юноше в гробу нечто вроде смутного, болезненного сострадания. В нём она видела отражение того, кому сама нанесла немало боли — своего сына Шото. И этот шрам на его лице… он напоминал ей тот самый ожог, что она оставила на лице собственного ребёнка. Их с дочерью пути, увы, не были так уж различны в начале — обе подверглись ужасному, систематическому обращению. Рей была убита метафорически — тысячей мелких порезов, по одному каждый месяц и год, пока за десятилетия брака не истекла душевной кровью и не сломалась окончательно. Смерть от долгих, незаметных со стороны повреждений. Фуюми же была убита резко — как удар топором в спину, вызвавший катастрофическое, мгновенное кровотечение, едва не оборвавшее её жизнь сразу. Смерть быстрая, мучительная и явная. Глядя на дочь, порезы на душе Рей вскрывались вновь, заставляя сердце трепетать от боли и неисполненного детского обещания дочери никогда не умирать. Но здесь их пути решительно разошлись. Фуюми начала бороться. Она поняла простую и страшную истину: никто, кроме неё самой, её не спасёт. Она обязана была спасти себя — и тем самым спасти своих родных. И это осознание вызывало в Рей тихие, робкие проблески гордости. Её дочь смогла пойти другим путём, даже когда сама судьба, казалось, наставляла её на материнскую, сломанную колею. А Акудзи… увы, он повторил путь Ранмару и Рейко. Это его и сгубило — он принял в себя две сломанные судьбы и, пытаясь их исправить, создал ещё более уродливый, сломанный путь, что привёл его в тупик самоуничтожения. Опыт родителей не всегда ведёт к успеху. Быть заложником родословной, её боли и её ошибок — возможно, самое страшное, что может случиться с человеком. Тело наконец было помещено в печь. Фуюми опустила голову, ощущая, как холодная, но крепкая рука матери сжимает её забинтованную ладонь. И в этот торжественный, тягостный миг Акихико, Нацуко и Нацуо, словно сговорившись, но явно не советуясь, выдали в унисон своё последнее «прощание»: — Гори в аду, мудак. — Гори в аду, козёл. — Гори в аду, пробля… — Акихико запнулся, бросив взгляд на Нацуко. — Эээ, Нацуко-сан, не смей называть его тем же прозвищем, что и меня! Мне обидно! Нацуо лишь тяжело выдохнул, закатив глаза. Фуюми замерла на месте, но через секунду ей вдруг стало дико смешно от этой абсурдной, детской выходки в такой момент. Будто огромное, невидимое напряжение снялось с её сердца тонкой иглой их глупости. Рей же, напротив, словно надулась, явно не одобряя такое поведение на столь важном ритуале. Фуюми внутренне сдерживала усмешку, наблюдая за препирательством папаши и тёти, и в этот самый момент в зал вошёл нотариус с портфелем. — Тодороки-сан, — обратился он к Фуюми, — вам следует явиться на оглашение завещания и распределения наследства покойного Акудзи Цукумо. Ваши… родственники, — он неуверенно оглядел группу, — придут? Фуюми пронзила догадка. А вот и момент рассказать ту очень интересную информацию, от которой у них волосы встанут дыбом. Но её опередил Нацуо, шагнувший вперёд с явным недоумением: — Стоять, чего? Какое ещё наследство? Фуюми даже не успела открыть рот, как нотариус, привыкший к щекотливым ситуациям, пояснил профессионально-бесстрастным тоном: — Она является его единственной законной наследницей как супруга. Хоть брак и был заключён по клановым, а не государственным канонам, в рамках определённых юридических прецедентов и в свете обстоятельств дела, это даёт ей права. После этих слов на Фуюми устремились особо необычные, вопрошающие взгляды всей семьи. В них читался немой вопрос: Что за чертовщина там ещё происходила, раз ты оказалась ему женой?! Фуюми внутренне почувствовала новый приступ нелепого, почти истерического веселья от абсурдности ситуации. Но следом за ним пришла и мысль посерьёзнее: она и вправду совершенно забыла об этом юридическом казусе. Она — наследница Акудзи Цукумо. Наследница лабораторий, секретов, возможно, долгов и обязательств того мира, от которого она только что с таким трудом сбежала. Очень, очень необычная ситуация. И Фуюми явно предстояло многое, очень многое объяснять. И не только семье.