Божество в клетке

День за днём утекает, словно песок сквозь пальцы — незаметно, неумолимо, оставляя после себя лишь чувство пустоты и лёгкое жжение от трения. Едва ли Фуюми ощущает, что прошёл уже целый месяц с той самой злополучной встречи, с того дня, когда её мир окончательно раскололся на «до» и «после». И, если быть честной с собой, она не помнит, когда в последний раз полноценно спала. Сон стал урывками, короткими, тревожными погружениями в темноту, из которых она выныривала с колотящимся сердцем и липким холодом на коже. Словно она полностью, без остатка, окунулась в то самое состояние, в котором пребывала в декабре — в том аду, в той клетке. Ужасное. Изматывающее. Не дающее ни минуты покоя. Ни покоя в груди, где сердце билось неровно, словно пытаясь вырваться. Ни покоя в голове, где мысли роились, как потревоженные осы. Ведь она больше не та, что прежде. Та Фуюми, которая могла, стиснув зубы, проглотить что угодно, лишь бы выжить, лишь бы не выдать себя, — исчезла. Теперь она не может даже просто поесть, не может принять пищу, которую не готовила сама, без помощи успокоительных. Или, как минимум, ту, процесс приготовления которой она не видела своими глазами, не проконтролировала каждый шаг. Паранойя? Возможно. Но паранойя, рождённая не болезнью, а реальным, кровавым опытом. Пока ей приходилось обходиться теми лекарствами, что выписывали врачи — куда более слабыми и менее действенными, чем те, что она принимала во время своего пребывания в мафии. Те, что давал ей Акудзи, были сильнодействующими, они глушили всё на корню, создавая искусственный, опасный покой. Теперь она знала: это необходимо. Её телу нужно учиться жить по-новому. Без химической зависимости. Но едва ли это так просто, как может звучать на словах. И в эту ночь она снова не спит. Лишь лежит на больничной койке, уставившись в потолок, пока сердце бешено, неровно колотится в груди, отсчитывая секунды бесконечного бодрствования. Её взгляд, тяжёлый и пустой, упирается в стоящую на тумбочке тарелку с мисо-супом. Наполовину съеденную. Холодную. Ещё одно напоминание о её несостоятельности. Её тонкие, бледные, почти прозрачные руки медленно спустились вниз по больничной сорочке, коснулись тела. И в этот миг пальцы отчётливо ощутили то, что она и так знала, но старалась не замечать: рёбра выпирают. Острые, чёткие, неестественные под тонкой кожей. Неудивительно — за этот месяц она снова похудела. Организм, лишённый привычной химической поддержки и раздираемый стрессом, сжигал себя изнутри. Но теперь это чувство, это ощущение собственной костлявости, стало для неё не просто физическим дискомфортом, а самым настоящим кошмаром наяву. Ведь всё её естество, вся выученная за месяцы плена программа, кричала: «Спрячь! Замаскируй!» Худобу нужно было скрывать. Запрятать носки в платье в области талии, чтобы создать видимость округлости. Пить больше воды перед взвешиванием, чтобы цифра на весах стала чуть больше, чуть безопаснее. Однажды, пару дней назад, она действительно так и поступила в больнице, поддавшись этому животному, инстинктивному страху. От этого воспоминания ей стало дурно сейчас, посреди ночи. Дурно от жгучего, всепоглощающего стыда. Врачи тогда смотрели на неё с особым, профессиональным непониманием, их взгляды говорили: «Зачем? Почему?» А она не могла объяснить. Не могла сказать, что помнит, как Акудзи, с его обеспокоенно-безумным взглядом, смотрел на неё, когда ощущал под пальцами эти самые выпирающие рёбра. Его взгляд, полный тревоги и одержимости, въелся в её память, как клеймо. Она никогда, никогда его не забудет. Руки, лежащие на груди, всё крепче сжимали ткань сорочки, комкая её в кулаках, пока по бледному, холодному телу продолжал стекать ещё более прохладный, липкий пот. Физическое ощущение холода… оно тоже изменилось. Раньше лёд был её стихией, её утешением, частью её самой. Она всё ещё интуитивно тянулась к нему — такова была её природа, действие причуды, не зависящее от воли. Но теперь, если она оставалась на холоде слишком долго, тело предательски вспоминало. Вспоминало тот самый лес. Вспоминало обжигающий, пронизывающий до костей снег. Вспоминало, как конечности немели, отказывались слушаться, как смерть подступала медленно, но неумолимо. И тогда Юми, содрогаясь, натягивала одеяло до самого подбородка, куталась в него, словно в кокон, в тщетной надежде, что тонкая ткань хоть как-то её убережёт, отгородит от тех воспоминаний, что были сильнее любого мороза. Возможно, теперь она больше никогда не сможет смотреть на мир, на себя, на свою жизнь так, как прежде. Никогда в жизни. Она была другой. Она возродилась в своём же старом, израненном теле в тот момент, когда Акудзи, в своём безумии, спас её от смерти в лесу. И это спасение, полное горькой иронии, в итоге и привело его к краху. Ведь он спас ту, кто его и погубила. Ту, кто, воспользовавшись его же «даром», нанесла последний удар. Но если внутренний мир Фуюми превратился в минное поле из триггеров и боли, то внешний мир, казалось, жил своей, бурлящей жизнью. И вскоре нашей Юми предстояло познать (или хотя бы осознать краем глаза) всю «прелесть» интернета — этого безграничного пространства, где каждый, от анонима до эксперта, мог со всей свободой, не опасаясь немедленных последствий, выплеснуть свои мысли, свои домыслы, свою грязь. Внутри этой одновременно прекрасной и чудовищной паутины, в уже давно сформировавшемся сообществе последователей и сочувствующих идеям Алхимика, начали прорастать семена слухов. Мелкие, почти незаметные сначала, они, словно грибница, опутывали умы. Речь шла о ней. О Фуюми. О том, что же на самом деле происходило с ней, пока она находилась у их «властителя справедливости». Версии множились, обрастая пикантными и пугающими подробностями. И как вы думаете, чью сторону примут эти люди, уже однажды выбравшие культ насилия и «очищения»? Разочаруются ли они в Алхимике, увидев в нём не борца с системой, а кровавого маньяка? Или же, напротив, сплотятся вокруг его образа ещё сильнее, полностью вычеркнув Юми из позиции жертвы, превратив её в предательницу, лгунью, разменную монету? Станут ли они её травить, обесценивать её боль, оправдывать насилие «высшими целями»? Это нам ещё предстоит узнать. Но прямо сейчас, в своей спальне, за экраном ноутбука, сидит Нацуо. Его лицо, освещённое бледным светом монитора, искажено гримасой, в которой смешались гнев, отчаяние и какая-то щемящая, бессильная тоска. Он просматривает этот паблик, этот рассадник лжи и ненависти, и едва ли сдерживает слёзы. Слёзы от бессилия, от осознания того, в каком же обществе они живут. Где правда тонет в потоке домыслов, где жертву могут сделать палачом одним щелчком клавиши, а палача возвести в ранг святого мученика. Его кулаки сжимаются так, что костяшки белеют. Он хочет кричать, хочет что-то сделать, но пока может лишь смотреть, как яд по капле расползается по экрану, отравляя всё новые и новые умы. --- Вновь расследование. Жизнь Юми, казалось, окончательно вошла в траурно-серую колею, стала пугающе цикличной. Словно существование её теперь состояло лишь из двух бесконечных, изматывающих состояний: вечных допросов и бесконечного лечения. Ни одно, ни другое не желало заканчиваться, растворяясь в смутной дали горизонта. Но всё же одно из них постепенно, едва заметно, начинало сходить на нет. Её допрашивали меньше. Но причина была не в запоздалом сочувствии, не в понимании её травмы. Нет. Причина была куда горше: ей перестали доверять. Считали ненадёжной. Считали, что она знает слишком много, и это знание делало её неудобной. Считали, что во многих ситуациях она поступала неверно, не так, как «следовало бы» поступать жертве. Ведь они слышали от неё самой — от неё, а потом и от других — о всех тех, кого она подставила, обманула, чьими жизнями пожертвовала ради своей цели. — Хоть вы и совершили множество… правонарушений, — голос следователя звучал ровно, почти скучающе, словно он зачитывал список покупок, — мы, пожалуй, закроем на это глаза. Никому из нас лишние проблемы не нужны. Вот она, система. Во всей своей красе. Фуюми была дочерью Эндевора. Дочерью героя номер два. Этот статус, эта невидимая броня, защищала её от последствий её же действий, совершённых под принуждением и во имя выживания. Она подставляла людей, манипулировала ими, вводила в заблуждение. А уж о том, что обнаружилось при вскрытии желудка Тобиваты — о тех следах, о тех страшных подробностях — можно было и вовсе промолчать. Списали на его собственную неосторожность, на случайность, на что угодно, только бы не ворошить осиное гнездо. И опять же, они ничего не собирались с этим делать. Слишком высоко висело имя, слишком много неудобных вопросов повлекло бы за собой настоящее расследование. Фуюми молча сидела на жёстком стуле, наблюдая, как в другой части комнаты опрашивают того самого свидетеля — Кумоно, идеального, фальшивого, невероятно удобного. И главное, что она понимала с леденящей ясностью: у неё нет доказательств. Нет той самой отрубленной руки, что была отделена от тела Кумоно в процессе изгнания. Нет физического свидетельства его смерти. И, что ещё хуже, она не знала о той самой комнате, где хранились останки членов мафии, посмевших предать. Для Юми эта комната так и осталась запертой и неизвестной. Акудзи вместе с приближёнными планировали устроить ей «посвящение» в это страшное место лишь тогда, когда они вместе, всей мафией, убьют Эндевора. Это должно было стать главным шагом, финальным ритуалом. Но именно благодаря тому, что Фуюми предотвратила смерть своего уже забытого, несуществующего в её памяти отца, она теперь не имела доступа к этим страшным, но необходимым доказательствам. Ирония судьбы, жестокая и несправедливая. Теперь она не могла дать следствию понять, насколько же ложен их путь, насколько глубоко их обманывают. И она была вынуждена наблюдать за этим фарсом не одна. Рядом, хоть и не вмешиваясь напрямую, находился Цикаучи. В его глазах, устремлённых на происходящее, читалась не просто усталость, а какая-то глубокая, сосредоточенная задумчивость. Версия с «партнёром», обладающим множеством причуд, особенно сильно била по нему. Ведь Цикаучи был одним из тех, кто слишком хорошо помнил Все За Одного. Помнил его смерть от рук Всемогущего, видел это своими глазами на записях. Но одновременно, где-то в самой глубине души, он и сомневался в этой смерти все эти годы. Слишком уж гладко всё вышло, слишком легко для такого монстра. Доказательств не было, но червь сомнения грыз изнутри. И возможно, именно сейчас, в этом деле с Кумоно, с этим «партнёром», который словно тень маячил за каждым углом, появилась та самая первая ниточка. Та, которую сейчас, в этом самом зале, пытались передавить, оборвать, сделать несуществующей. Стоит вспомнить — в полиции, как и в любой другой структуре, были свои «кроты». Те, кто так или иначе был под контролем нашего дорогого Князя Тьмы. Надеюсь, вы не забыли об этом. А значит, возможно, некоторые кадры намеренно, пусть и неявно, подталкивали дело к нужному им краху, расчищали путь для версии, удобной их хозяину. Впрочем, таких кадров было не так много. Все За Одного и не нужно было иметь множество своих людей в полиции. Он мог обхитрить, обвести вокруг пальца и нескомпрометированную систему, чем сейчас с успехом и занимался, дирижируя этим фарсом из тени. В какой-то момент, когда внимание присутствующих было приковано к допросу Кумоно, Фуюми ощутила за спиной лёгкое движение. На стол, прямо перед ней, бесшумно упала визитная карточка. Она краем глаза заметила удаляющуюся фигуру Цикаучи. Это он оставил ей этот маленький прямоугольник. Быстро кивнув куда-то в пространство, он начал уходить. В самом деле, он сейчас и не был прямым следователем этого дела — у него имелось множество своих, нераскрытых дел, которые он не мог обделить вниманием. Но и этот инцидент, это ощущение глубокой, системной фальши, не могло пройти мимо его профессионального взора. Он дал ей ниточку. Возможность. Фуюми медленно, стараясь не привлекать внимания, взяла визитку. Её руки слегка дрожали, когда она убирала карточку в карман джинсов, к самому сердцу. Тяжёлый, надрывный вздох вырвался из её губ. Она уже знала, чувствовала каждой клеткой: её, скорее всего, попытаются заткнуть. Заставить замолчать, нивелировать её показания, представить нестабильной свидетельницей, которой нельзя верить. Но в ней зрело другое. Её больше не волновало, что её не искал Эндевор — сейчас, в её искажённой памяти, он был никем, пустым местом. Но вот полиция, система, была обязана её искать. Обязана была поднять на уши все службы, а не делать вид, что ничего не происходит. И она сможет преподать комиссии особый урок. Даже если это навредит текущему расследованию, даже если это осложнит её и без того нелёгкую жизнь. Она знала: этот урок необходим. Иначе история с ужасающей точностью повторится снова. И, возможно, выльется в куда более страшные последствия, унесёт ещё больше жизней. Ведь если она, пройдя через весь этот ад, считала, что диагнозы Акудзи, его видение гнили в системе были во многом верны, то не стоит ли ей, в каком-то смысле, продолжить его путь? Но — гуманными методами. Не вырезая больные ткани иглами и ядами, а показывая, леча, заставляя видеть. Дать комиссии и полиции понять, что не все их действия останутся без последствий. Что они не всегда смогут выходить сухими из воды, заметая неудобные дела под ковёр. Что за каждое закрытое дело, за каждую проигнорированную жертву, за каждую минуту бездействия придётся платить. Возможно, эта мысль была опасной, граничащей с тем самым безумием, которое она так хотела оставить в прошлом. Но сейчас, в этом душном зале, среди лжи и недоверия, она казалась единственно верной. --- Наконец в размеренно-тягучую, словно застывшую в формальдегиде жизнь нашей Юми ворвались хоть какие-то обновления. Только что она вернулась с процедуры, которая до сих пор казалась ей сюрреалистичной, вырванной из чужой, не её реальности — с оглашения завещания Акудзи Цукумо. Голова её буквально кружилась, шла кругом от осознания того, какое же колоссальное богатство внезапно, как снег на голову, свалилось на неё. Но вместе с цифрами на банковских счетах, вместе с этой астрономической суммой, пришли и новые, не менее тяжёлые проблемы. Конечно, не все активы мафии Цукумо достались ей — большинство было нажито чёрным, кровавым бизнесом, и эти деньги, запятнанные кровью и болью, по закону отошли государству, были конфискованы. Но даже после всех изъятий, после того как огромная часть имущества ушла на покрытие убытков и в казну, в её владении остался счёт, на котором значилась сумма, от которой захватывало дух: 5 миллиардов йен. Пять миллиардов. Целое состояние, о котором она ещё недавно, сидя в клетке, не могла и мечтать. Акихико, стоявший рядом и с интересом, смешанным с горькой иронией, разглядывавший кипу официальных документов, задумчиво хмыкнул. Его копыта тихо, но отчётливо постукивали по кафельному полу больничного коридора, куда они вышли после процедуры. — Этого всё равно недостаточно, чтобы окупить весь тот вред, что он тебе нанёс, — произнёс он, и в его голосе звучала уже не жадность до денег, а глубокая, принципиальная убеждённость. Никакие миллиарды не могли стереть ту боль, те ночные кошмары, ту сломанную психику, которые стали её пожизненным приложением к свободе. Нацуко, сама женщина далеко не бедная, сколотившая приличный капитал за годы службы на посту генерала и после выхода на пенсию, тоже была заметно удивлена масштабом цифр. Но её прагматичный ум тут же переключился на главное: — И что же ты планируешь со всем этим делать? — спросила она, и в её тоне послышался лёгкий, почти привычный укор. — Зная тебя, ты явно их на себя не потратишь… Она метко намекала на вечную, уже въевшуюся в плоть и кровь привычку Фуюми ставить других выше себя, жертвовать собственным комфортом ради близких, даже в ущерб себе. Они медленно шли по коридору: Фуюми, которую бережно, но крепко поддерживала под руку мать, Рей, а Нацуо замыкал шествие, держась чуть сбоку. — Как же ты хорошо знаешь меня, Нацуко-сан… — легонько, с тенью прежней, тёплой улыбки, отозвалась Фуюми, обращаясь к тётушке. Она продолжала идти, опустив голову вниз, погружённая в глубокие, тяжёлые размышления. Прежде чем выдать свой ответ, она сделала паузу, собираясь с мыслями. — После действий Алхимика… появился один фонд, — начала она, и её голос звучал тоскливо, но в то же время в нём чувствовалась тихая, твёрдая решимость. — Хоть он официально и позиционируется как фонд помощи людям, оказавшимся в затруднительном положении, ходят слухи… что туда часто обращаются жертвы героев. Те, кого система не защитила, а, наоборот, сделала своими жертвами. Им там помогают. Дают поддержку, укрытие, адвокатов. Я думаю… пожертвовать туда по несколько миллионов каждый год. Надеюсь, я смогу оказать им достаточную поддержку. В её глазах эти деньги, доставшиеся от человека, который её мучил, были кровавыми. Она не могла, просто не имела морального права тратить их на себя, на свои личные удовольствия. По крайней мере — основную часть. Это было бы кощунством. Она знала главное… — Но очень много средств я потрачу на психотерапию, — продолжила она, и в её голосе проскользнула едва уловимая, но очень важная нотка. — Может, так он… искупит свою вину. Хотя бы частично. И оставлю ещё денег на жильё — себе и… для вас, мам. И для тебя, папаша. И для Нацуо. Может, вы, мам и папаша, сможете жить вместе после выписки… Последние слова дались ей с трудом. Фуюми ощутила лёгкий, подкатывающий к горлу всхлип, но вовремя, ценой неимоверного усилия, смогла его скрыть, проглотить. Ведь на ней, помимо всего прочего, лежал ещё и тяжёлый груз вины за то, что она заставила их волноваться, переживать, что поставила их жизни под угрозу своим исчезновением. Хотя… была ли она истинной виновницей? Разум говорил, что едва ли. Но сердце, израненное и уставшее, продолжало твердить обратное. Рей, услышав это, лишь крепче сжала руку дочери, передавая ей без слов всю свою поддержку, всю свою любовь. Нацуо, чувствуя, как напряжение в воздухе сгущается до предела, решил вмешаться и сменить тему, не желая перечить сестре в её самоедстве, но и не в силах больше выносить эту давящую атмосферу. — Тебе ведь досталась и вся эта… дрянь? — спросил он, имея в виду, очевидно, личные вещи Акудзи, записи, возможно, образцы. — Они вроде сказали: сдать какие-нибудь образцы его работ, если найдёшь чего, в комиссию… В этот момент Фуюми резко, но очень выразительно приложила палец к губам, останавливая брата. Жест, говорящий яснее любых слов: «Молчи. Не здесь. Не сейчас». У неё был собственный план, и этот план не предполагал немедленной сдачи всего найденного властям. Она подняла голову, взглянув сначала на Нацуо, потом на Нацуко. В её глазах, несмотря на усталость и тени боли, зажглась новая, твёрдая уверенность. Она должна была сделать особый шаг, и для этого ей нужны были союзники. — Нацуко-сан… братец… — её голос звучал тихо, но весомо. — Я хочу кое-что обсудить с вами. У тебя в квартире, тётя. Мне разрешили выходить самой, я ведь не считаюсь опасной для общества… — она горько усмехнулась, покосившись на красный браслет, выданный ей в клинике, — даже если мне дали этот браслет. Его мне скорее выдали из-за моих… вспышек, а не из-за криминала. Но это не главное. Мы должны кое-что обсудить. Надеюсь, вы сможете мне помочь. Нацуо и Нацуко переглянулись, и почти синхронно, без лишних слов, молча кивнули. Внутри каждого из них уже зрело понимание, к чему клонит их сестра и племянница. Эстафетная палочка главного действующего лица во внешнем мире переходила от Акихико, чьи возможности сейчас были ограничены, к Нацуко. Ведь именно у тётушки, у генерала в отставке, были связи, недоступные другим. И, что самое важное, у неё был особый, проверенный знакомый — химик, которому можно было доверять. Химик, который мог бы помочь им с их самым важным, самым опасным и самым секретным делом: окончательным, бесповоротным избавлением мира от дряни под названием Шифую. Остававшихся образцов, спрятанных в тайниках, о которых знали лишь единицы --- — Так…ради чего ты нас позвала, сис? — первое, что произнёс Нацуо, едва они переступили порог квартиры, такой знакомой, такой пропитанной воспоминаниями. Квартиры, в которую они с Фуюми в школьные годы спешили сразу же после уроков, явно не желая лишний раз встречаться с отцом и возвращаясь в резиденцию лишь к ночи, когда можно было сразу юркнуть в свою комнату и не пересекаться. Нацуко тяжело, с заметным усилием опустилась в своё любимое кресло у окна. Прежде чем сесть, она распахнула створки, впуская в комнату свежий, но прохладный воздух — старые проблемы с лёгкими, приобретённые ещё там, в Ауриле, давали о себе знать, и духота была для неё хуже любого холода. Фуюми, стоявшая посреди комнаты, легонько улыбнулась, глядя на этот привычный ритуал тёти. Но улыбка эта была мимолётной. Её лицо почти моментально приняло более серьёзное, даже суровое выражение. Она скрестила руки на груди, словно собираясь с силами перед решающим шагом. — Я хочу уничтожить Шифую, — её голос прозвучал тихо, но с неожиданной, ледяной твёрдостью. — Сама. Я не верю государству. Я не верю, что они смогут распорядиться этим правильно. Я хочу сделать всё сама, своими руками. Я не доверю им Шифую. Это ведь идеальное оружие. Идеальное для тихих, незаметных убийств. И если оно попадёт не в те руки… или даже в те, но с дурными намерениями… — она не договорила, но мысль была ясна. Нацуо, стоявший рядом, буквально опешил от её слов. Его лицо вытянулось, в глазах отразился неподдельный шок. Он был ещё так молод, ему всего семнадцать. И, несмотря на всю чудовищность его собственной семьи, он ещё не успел в полной мере прочувствовать глубину государственного цинизма, не столкнулся с системой лицом к лицу так, как его сестра. Он вдруг заговорил громко, почти с отчаянием в голосе: — Сис, я понимаю, что они поступили с тобой ужасно! Я всё понимаю! Но это же… это же лишняя ответственность для тебя! Огромная ответственность! Тебе сейчас нужно отдыхать, лечиться, прийти в себя! Оставь эту работу им, я уверен, они справятся! У них для этого есть целые отделы, учёные, лаборатории! Фуюми слушала брата, и на её лице читалась не злость на его непонимание, а скорее грусть от того, что он ещё не знает жизни так, как знает её она. Она упрямо, но без агрессии, покачала головой, давая понять, что её решение непоколебимо. Но вот как на это заявление отреагирует тётушка? Нацуко, женщина, буквально прожившая десятилетия в тоталитарном, промывающем мозги Ауриле, сбежавшая оттуда ценой неимоверных усилий. Та, кто на своей шкуре испытала, что такое государственная идеология, заточенная под интересы верхушки. Она — последний человек, который будет слепо доверять любой власти, будь то власть Аурила или Японии. Она слишком хорошо знала цену таким «довериям». — Хоть какой-то урок ты хорошо выучила, — сказала Нацуко, и в её голосе, несмотря на усталость, явственно послышалась лёгкая, скрытая гордость за племянницу. Гордость за то, что та, пройдя через ад, не утратила способности мыслить критически и, главное, была готова брать ответственность в свои руки, а не перекладывать её на абстрактное «государство». Она медленно, с достоинством человека, привыкшего принимать решения, потянулась к своему старому, но надёжному телефону. Её пальцы, ещё сильные, несмотря на возраст, забегали по экрану, набирая сообщение тому самому Сакоморо. Химику, с которым они когда-то вместе бежали из Аурила, прикрываясь якобы необходимостью лечения её лёгких. Человеку, которому она доверяла, пожалуй, больше всех в этом мире. — Я попрошу Сакоморо предоставить вам его лабораторию, — коротко бросила она, не отрываясь от телефона. — Только справляетесь с этим сами. Это ваша миссия, не его. Но база у вас будет. Ты же наверняка знаешь способ, как избавиться от этой дряни наверняка? Фуюми, услышав этот вопрос, особенно ярко, почти торжествующе кивнула. В её глазах зажглась та самая искра, которую Нацуко так хотела в ней видеть — искра не сломленной жертвы, а воина, знающего своё дело. Конечно, она знала. Знала главный, единственный стопроцентный способ испепелить все остатки Шифую, не оставив и следа. — Конечно, — подтвердила она. — Но для этого мне нужно будет отправиться на Хоккайдо. Лично. И забрать все образцы из тайников. — Она помедлила, собираясь с духом, а затем повернулась к Нацуо. В её глазах, устремлённых на брата, плескалась не просто просьба, а надежда. Надежда на то, что он поймёт, что будет рядом. — Нацуо… мне нужна твоя помощь. Ты согласен участвовать со мной? В этом вопросе было всё: и груз ответственности, и страх одиночества, и вера в то, что они, Тодороки, смогут сделать то, что не под силу системе. Возможно, именно это станет началом новой эры в их жизни. Наконец-то они смогут очистить не только страну от этого яда, но и, в первую очередь, память Тойи. Ведь именно ради этого Фуюми и затеяла всё. Она не хотела, чтобы смерть старшего брата, его трагедия, служила оружием в чьих-то грязных руках. Шифую, созданное из его слез и боли, должно было исчезнуть навсегда. Нацуо посмотрел на сестру. В её глазах он видел ту же непоколебимую решимость, что и много лет назад, когда они вместе прятались от отца. И он сделал шаг вперёд. — Хорошо, — коротко, но весомо ответил он. Фуюми ярко, ослепительно улыбнулась ему. Улыбкой, какой он не видел на её лице уже очень давно. Её руки сами собой потянулись к шее, к тому самому кулону-снежинке, что всегда был с ней. Пальцы сжали прохладный металл, словно черпая в нём силу и уверенность для предстоящего, самого важного дела в их жизни.