Божество в клетке

Фуюми так и не будет выписана из больницы. Не сегодня, не завтра, и, возможно, ещё очень нескоро. Тело её, истерзанное, но живое, постепенно восстанавливалось под присмотром врачей, но теперь вступала в силу другая, не менее важная инстанция. Её должны были перенаправить в иное отделение — психиатрическое. Да, теперь ей предстояло оказаться в том же самом месте, где уже находилась её мать, Рей. Удивительно, как причудливо и жестоко судьба матери наложилась на судьбу дочери, пусть и не до конца повторяя рисунок. Но вскоре они станут соседками по палате. Когда Юми в детстве, маленькая и наивная, говорила, как же хочет жить рядом с мамой, она, конечно, представляла себе совершенно иные обстоятельства — уютный дом, семейные вечера, а не больничные стены, пропитанные запахом антисептиков и тишиной лекарственного забвения. Сегодня должен был наступить особенный момент. Тот, которого она ждала с замиранием сердца, смешанным со страхом и надеждой. Шото наконец получил разрешение посетить её в новой, непривычной обстановке больничного отделения. Она так хотела увидеть его после всех этих бесконечных месяцев разлуки — ведь всё это время она боялась за него. Боялась, не имея возможности приглядеть, не имея возможности утешить после очередных изнурительных тренировок, не имея возможности своими глазами увидеть, что же творится в том доме, который когда-то назывался её домом. Но теперь, в её изменённой памяти, само понятие «дом» расплылось. Она так и не вспомнила, что их семейное гнездо официально именуется резиденцией героя номер два. Она так и не вспомнила, почему вообще так остро, инстинктивно беспокоилась за Шото — но само это чувство, живое и горячее, никуда не делось, даже когда исчезла его причина. Тревога осталась, въевшаяся в самые основы её существа. Сердце бешено, почти болезненно колотилось в груди, пока она ожидала приход своего младшего брата. Того, чьей смерти она так отчаянно, так яростно не желала. Того, чьё имя, однажды сорвавшееся с губ Акудзи, стало непосредственной причиной того самого шрама на его лице, разделившего их жизни на до и после. Фуюми винила себя за многое, слишком за многое. За все те дни и ночи, проведённые вдали от него, когда она не могла помочь, не могла защитить, не могла противостоять фигуре отца. Она жалела, что не смогла сделать для него больше, не смогла быть сильнее, изобретательнее. Но ведь именно своей последней, отчаянной жертвой, своей ложью и предательством, она, возможно, наконец смогла о нём позаботиться самым действенным способом — предотвратить его смерть. Она не могла, просто не имела права позволить Акудзи коснуться его. Не могла позволить его безумию, пусть и трансформировавшемуся, дотянуться до кого-либо из её семьи. Медленно, со скрипом, дверь в палату отворилась. И наконец, сквозь пелену постоянной, фоновой боли, Юми смогла увидеть их. Те самые знакомые, родные до дрожи белые и красные пряди волос. Те самые глаза с гетерохромией, которых она не видела так давно, что каждый миг разлуки ощущался вечностью. Сейчас они смотрели на неё с особым, глубоким беспокойством, хотя даже это сильное чувство не слишком явно отражалось на его обычно сдержанном, почти непроницаемом лице. Удивительная, режущая сердце схожесть этой черты с Акудзи — та же маскировка эмоций за внешним спокойствием — кольнула её, но Фуюми отогнала это сравнение. Нет, она не хотела снова вспоминать о нём. Ни сейчас, ни, по возможности, никогда. Она сделает всё, чтобы её братец не пошёл по тому же пути, по пути мести и саморазрушения. Не встал на ту же ужасную дорожку, где добрые намерения вымощены костями близких. Она сделает всё, что в её силах. На глазах мгновенно выступили слёзы — горячие, благодарные, облегчённые. Она инстинктивно попыталась приподняться, встать, броситься к нему, но Шото, сделав всего несколько быстрых шагов, оказался рядом. Он молча, но выразительно положил руку ей на плечо, словно останавливая от резких, необдуманных движений, которые могли повредить её ослабленному телу. Вблизи, почти сразу, она заметила бинты на его руках. Свежие, аккуратные, но такие знакомые. Вновь — последствия тренировок. От этого вида сердце Юми екнуло, пропустило удар. Она ещё не понимала рационально, откуда эти раны, что именно их вызвало. Но её подсознание, глубокая, интуитивная часть её существа, мгновенно дало наводку, до которой её повреждённая память дойти не могла. И ещё одна деталь, заметная лишь потому, что она так пристально в него вглядывалась: его руки, лежащие на коленях, мелко, едва заметно дрожали. Шото уже знал. Ему уже сказали — сестра не помнит их отца. Не помнит Эндевора, Тодороки Энджи. Не помнит того, кто оставил её на произвол судьбы. Не помнит того, из-за кого она вообще оказалась в таком положении, из-за кого их мама до сих пор в психбольнице, из-за кого на его собственных руках — эти бинты. Ему хотелось высказать всё. Горло буквально болело от напряжения, от сдерживаемого желания выплеснуть наружу правду, всю горькую, несправедливую правду. Но он останавливал себя. Сжимал зубы и останавливал. Ведь он помнил, как Нацуо, с той особой, старшей убеждённостью, упёрто говорил ему ничего не рассказывать сестре. Говорил о том, как важно сохранить для неё эту иллюзию счастья в неведении, уберечь её от новой, ненужной боли. Чтобы наконец-то, хоть сейчас, она не вспоминала того, кто должен был быть ей отцом, но кто с чудовищным треском провалил эту важнейшую миссию. Пока он боролся с этим внутренним штормом, Фуюми, не в силах больше сдерживать порыв, довольно внезапно и крепко обняла его, прижимая к себе с той особой, сестринской силой, которая не зависит от физической мощи. Ему уже было четырнадцать, он становился подростком, но для неё в этот момент он всё ещё оставался тем самым маленьким мальчиком, которого нужно оберегать. Тем, перед кем она всё ещё чувствовала вину, хотя многое из того, что она считала своими провалами, так и не вернулось в её сознание. Возможно, только сейчас, в этом объятии, она начала смутно осознавать, что какой-то фрагмент её мозаики, важный кусок пазла, был утерян навсегда. Но сейчас это не имело ровно никакого значения. Главное — он здесь. Он живой. Его не убили, не искалечили, не сломали. Лишь на миг её влажный, благодарный взгляд скользнул в сторону, к небольшой погребальной урне, стоящей на прикроватном столике. Серой, неприметной, но невероятно красноречивой. Урна словно говорила своим безмолвным присутствием: «Я мёртв. Я больше никогда не трону ни тебя, ни твою семью. Мой прах бессилен. Тебе больше нечего бояться». Шото, воспитанный в спартанских условиях, всё ещё не был так раскрыт к проявлению нежности, как его сестра. Он стоял молча, позволяя ей обнимать себя, не отвечая, но и не пытаясь отстраниться. Он понимал, как это важно для неё. Как ей жизненно необходимо это физическое подтверждение того, что он в порядке. Впервые, возможно, так остро, он видел перед собой не просто сестру, а живую жертву тех самых злодеев, о которых писали в новостях. Теперь он видел своими глазами, ради чего работают герои, но одновременно — и это было горькое прозрение — видел и их провалы. Ту цену, которую платят простые люди за несовершенство системы. Его руки, лежавшие вдоль тела, медленно, но неумолимо сжались в тугие, напряжённые кулаки. Желудок тоже скрутился в тугой узел. Их разговор определённо будет долгим. Таким долгим, что Эндевор, узнай он об этом, наверняка пришёл бы в ярость. Герой номер два явно не желал, чтобы его «шедевр», его проект по созданию идеального наследника, тратил драгоценное время на «пустые сантименты». Возможно, он был бы рад лишь одному — если бы Фуюми, пользуясь своим уникальным опытом, рассказала Шото о боевых методиках членов мафии Цукумо, о слабостях Тобиваты, о тактике Акудзи. Но их разговор, конечно, будет совершенно не об этом. Он будет о другом — о боли, о разлуке, о страхе, о той невидимой связи, что держится на простых вещах. Но и в этом разговоре она многое не скажет. Очень многое. Ведь Шото слишком юн. Он не заслуживает знать всего того ужаса, через который она прошла. Не заслуживает таких страданий, такой тяжелой правды. И в этом молчании — удивительный парадокс. Оба, и Шото, скрывающий правду об отце, и Фуюми, скрывающая подробности своего ада, — умалчивают во благо. Ради хрупкого спокойствия друг друга. Так может… может, ложь — это не всегда абсолютное зло? Может, ею нужно умело пользоваться как инструментом, как скальпелем, а не как топором? Или же, в конечном счёте, любая ложь, даже самая благая, всё равно сгубит всех, накапливаясь, как снежный ком, готовый обрушиться лавиной в самый неподходящий момент? Ответа на этот вопрос не было ни у неё, ни у него. --- Наконец наша выпускница должна была получить свой диплом. Документ, ради которого она когда-то так старательно корпела над учебниками, сдавала экзамены, писала курсовые. Сейчас, оглядываясь назад, это казалось сном из другой жизни. Но церемония прошла без неё — она была физически не способна присутствовать на многолюдном мероприятии. Однако сегодня, в тихий, будничный день, Фуюми наконец чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы хотя бы выйти на улицу без острой необходимости. Хоть пока она всё ещё чаще пользовалась ледяной тростью — в целом она могла ходить и без неё, но ноги быстро уставали. Они не болели — ведь чему там болеть? Кожа на стопах была мертва, нервные окончания атрофировались. Ощущение было странным, будто ступаешь по земле не ногами, а протезами. Медленные, осторожные шаги Юми проходились по уже пустым, безлюдным коридорам её университета. Весеннее затишье. Ни спешащих студентов, ни гула голосов, лишь эхо собственных шагов и запах мела и старой бумаги. Каждый взгляд на эти стены, на знакомые до боли двери аудиторий, на скамейки в холле вызывал в Фуюми новый, болезненный прилив воспоминаний о Какурэ. О том, кого она потеряла так давно, сама тогда даже не осознавая этого. О том, с кем она дружила в этих самых стенах, делила обеды и мечты. О том, кто служил ей опорой и кому она давала ощутить безграничное доверие к себе. Здесь, в этом коридоре, они вместе готовились к экзаменам. Вон там, у окна, он впервые рассказал ей о своих амбициях изучать причуды. . А сейчас… всё кончено. Какурэ так и не смог выбраться из шкуры вечно отстраненного, но такого живого первокурсника. Он не закончил даже второй курс. Не стал учёным. Не реализовал свой потенциал. Теперь он мёртв — и руководство университета уже было официально оповещено о смерти своего бывшего студента, о том, кем он стал и кем был в конце. Внутри Фуюми терзалось множество мыслей, роящихся, как потревоженные осы. Что же происходило на самой церемонии вручения? Хоть кто-то обратил внимание на то, что её нет? Что она пропала без вести на долгие месяцы? Какая атмосфера царила в тот день? Она не могла этого знать, но, возможно, ей было лучше и не знать. Ей не рассказывали, но она догадывалась: многие уже знали, что случилось. Атмосфера на вручении была, скорее всего, не радостной, а практически траурной. Говорили, что даже те, кто раньше задевал её за то, что она отказалась присоединиться к их компании «императорских студентов» — элитной группы, — не смогли издать ни звука, когда объявили её имя и никто не вышел. И ведь она и не знала, что и Кейто обронил слезы тогда, хоть и пытался скрыть это всеми возможными путями. Фуюми медленно, скромно, стараясь не привлекать внимания, прошла в кабинет декана, чтобы лично забрать свой диплом. Её новый облик — короткие волосы, трость, залегшие под глазами тени, — был непривычен даже для неё самой. Как только она переступила порог, мужчина средних лет, с небольшой сединой на висках, слегка сгорбившейся от груза лет осанкой и всегда строгим, оценивающим взглядом, обратил на неё всё своё внимание. На лице декана мелькнуло выражение, которое невозможно было подделать или скрыть. Было видно, как в одно мгновение его сердце сжалось — всё же странно, до дрожи, видеть человека после того, как он пропал на три месяца без вести, оставив после себя лишь капли крови на обрыве и сломанные, растоптанные очки. Словно видишь перед собой призрака, материализовавшегося из самых мрачных сводок. Но ведь главное — что она жива. Жива, стоит здесь, смотрит на него. Разве не это самое важное? Декан медленно, с заметным усилием, поднялся со своего кресла, уже заранее взяв со стола её диплом, свёрнутый в аккуратную трубочку и перевязанный ленточкой. Он готовился к этой встрече, но одно дело — готовиться мысленно, и совсем другое — видеть это воочию. Он смотрел на неё с какой-то странной, глубокой тоской в глазах. У него самого была дочь, которая скоро должна была поступать в университет. И, глядя на Фуюми, на то, во что превратилась жизнь этой талантливой студентки из-за дружбы с, казалось бы, обычным мальчиком, он невольно проецировал этот страх на свою семью. Возможно, теперь он будет гораздо внимательнее следить за тем, с кем его дочь будет дружить, кому будет доверять. Но всё же он видел в ней не только жертву обстоятельств. Он видел силу. Она стояла перед ним с ровной, гордой спиной, несмотря на трость, несмотря на всё, через что прошла. В её глазах не было только сломленность, была и глубокая, выстраданная усталость и непоколебимая воля. Это не могло не вызвать в нём, человеке старой закалки, некое подобие уважения. Уважения к тому, как она держит удар. Фуюми легко, почти робко улыбнулась ему. Она помнила его отношение к ней — вполне нейтральное, ровное. Он никогда не выделял её среди других студентов, не делал поблажек, но и не преследовал, как некоторые другие преподаватели, чьи имена теперь стёрлись из памяти. Она не могла вспомнить, почему другие относились к ней иначе, но ей было приятно, что он оставался профессионалом. Она протянула ему руку, чтобы пожать её в знак благодарности и завершения этого этапа. Декан сделал ответное движение, но она почувствовала, как его рука дрожит. Тогда он, словно желая скрыть эту дрожь или придать рукопожатию больше тепла, накрыл их соединённые ладони второй рукой и медленно, значительно кивнул. — Вы хорошо учились, — его голос звучал глухо, но искренне. — Преуспевали во многом. Я рад, что такая студентка, как вы, училась в нашем университете. Надеюсь, в жизни у вас всё сложится хорошо… и не спешите устраиваться на работу. Дайте себе время. Это прозвучало почти как отеческое наставление. Фуюми слегка поклонилась, принимая и диплом, и эти простые, но такие нужные слова поддержки и беспокойства. Ей было приятно. Но последняя фраза, которую он произнёс уже почти ей в спину, когда она развернулась, чтобы уйти, особенно сильно, до глубины души, тронула её, даже если они оба восприняли сказанное по-разному. — Ваш отец воспитал вас достойной женщиной. Он может вами гордиться. На лице Фуюми расцвела широкая, искренняя улыбка. Тёплая, благодарная. Потому что первой, о ком она подумала, был Акихико. Её папаша. Тот, кто действительно учил её жизни, кто поддерживал, кто был рядом, даже когда не мог быть рядом физически. Декан, разумеется, не знал истинной истории их семьи. Не знал, что говорит вовсе не об Эндеворе, не о том человеке, который был ей отцом лишь по документам. Он не знал слишком многого, потому что ему и не было позволительно это знать. Эта информация была скрыта под грифами секретности, под слоями лжи и умолчания. И пусть так. Пусть декан думает, что говорит о знаменитом герое. Фуюми же знала правду. И эта правда делала его слова ещё более ценными. Ведь они были обращены к тому, кто их действительно заслужил. --- Вновь наступил час очередного расследования. Допросы следовали один за другим с изматывающей регулярностью, становясь неотъемлемой частью её новой, больнично-бюрократической жизни. Они были крайне частыми и, как казалось Фуюми, особенно дотошными, выматывающими до последней капли сил, цепляющимися к каждой, даже самой незначительной мелочи. Но сегодняшний день должен был стать особенным — наконец должны были свести воедино все показания, все улики, все противоречия. Фальшивый Кумоно и Фуюми стояли перед группой офицеров, пока те, склонив головы, изучали разложенные перед ними отчёты, сравнивали строчку за строчкой. Кумоно находился в специальных наручниках, ограничивающих использование причуды — всё же он официально проходил как подозреваемый и находился под стражей за свои прошлые деяния, за активное, кровавое участие в «чистках» героев, которые проводила мафия Цукумо. Цикаучи, чей детектор лжи был краеугольным камнем многих разбирательств, смотрел на них двоих с особенным, глубоким непониманием, граничащим с профессиональной фрустрацией. В его глазах читался немой вопрос, который он наконец озвучил усталым, но всё ещё цепким голосом: — Почему… почему моя причуда не обнаружила лжи ни у кого из них? — он переводил взгляд с Фуюми на Кумоно и обратно. — Их показания кардинально разнятся. Это невозможно в рамках обычного допроса. Кто-то из них должен говорить неправду. — Да, — подхватил второй офицер, также поднимая глаза от бумаг. — Тодороки-сан заявляет, что на той роковой встрече, перед убийством, присутствовал лишь один человек в лице так называемого «партнёра». А Кумоно-сан… утверждает, что там было как минимум трое сообщников, с которыми он столкнулся и чудом сбежал. И при этом… никто из них, по показаниям причуды, не солгал. В Фуюми, стоящей напротив, кипел гнев. Но, что важно, этот гнев был направлен не на Кумоно. Ведь тот, настоящий, был уже мёртв, а этот — лишь бездушная оболочка, марионетка, не виноватая в своей запрограммированной лжи. Гнев кипел от осознания того, насколько же нужно быть циничным и отвратительным человеком, чтобы создать такую куклу. Создать существо, лишённое сомнений, лишённое собственной воли, которое будет транслировать вшитую в него ложь с абсолютной, непоколебимой уверенностью. И её собственные аргументы, её выстраданная правда, больше не работали. Ведь теперь, в глазах следствия, она была лишь жертвой с частичной амнезией, чьи воспоминания могли быть искажены травмой. Ей не верили. Или, по крайней мере, верили недостаточно. Даже этому предполагаемому преступнику, Кумоно, они были готовы поверить больше, чем ей. Ведь у него была непоколебимая уверенность в своих словах, подкреплённая отсутствием травмы головы. У него был мотив, который они сами ему сконструировали: месть за свой разрушенный клан. Достаточно веская причина, чтобы сдать «партнёра» полиции, особенно учитывая, что сейчас он находился под стражей и этот самый «партнёр» уже не мог до него добраться. Логично. Убедительно. И абсолютно, чудовищно ложно. Фуюми смотрела то на склонивших над бумагами полицейских, то на самого Кумоно, стоящего с каменным, ничего не выражающим лицом. В её голове лихорадочно, как затравленный зверь в клетке, металась мысль: Она обязана найти способ! Обязана разоблачить эту фальшивку! Пока офицеры вполголоса обсуждали результаты, сверяя показания и пытаясь выстроить непротиворечивую картину, в голове Юми вдруг, словно вспышка молнии в ночи, возникла особая идея. Она вспомнила. Вспомнила деталь, которую «партнёр», при всей его дьявольской изощрённости, мог упустить из виду. То, что нельзя вшить никакой памятью — подсознательную, рефлекторную привычку. Какой рукой пишет и защищается настоящий Кумоно? Ведь сколько она себя помнила, сколько раз наблюдала за ним в бою или в быту, он был явным правшой. Но, что самое важное, даже будучи правшой, в бою он всегда инстинктивно, рефлекторно защищался левой рукой. Выставлял левый локоть, блокировал левым предплечьем. Это было его неотъемлемой, неконтролируемой особенностью, въевшейся в мышечную память. Это можно было проследить по записям его немногих боёв, если знать, на что смотреть. Осознание этой детали привело её к довольно радикальной, даже безумной идее. Но сейчас, в этом отчаянном положении, когда на кону стояла истина, когда её собственную правду затаптывали скептицизмом, ей было совершенно неважно, насколько плохо эта идея отразится на её облике в глазах присутствующих. Ей нужно было доказательство. Любой ценой. Не дав себе времени на раздумья, Фуюми резко, с неожиданной для её ослабленного тела скоростью, практически накинулась на стоящего рядом Кумоно. Она замахнулась ногой для удара прямо в лицо — не сильно, но достаточно резко, чтобы вызвать инстинктивную, рефлекторную реакцию защиты. Офицеры едва ли успели среагировать, их рты открылись в немом возгласе, руки дёрнулись, но было поздно. Удар был уже в движении. И в этот миг Кумоно среагировал. Его рука взметнулась вверх, чтобы заблокировать удар, закрыть лицо. И это была… правая рука. Правый локоть пошёл вверх, принимая удар на себя. Наконец! Да! В тот же миг офицеры, опомнившись, оттащили Фуюми от Кумоно, схватив её за плечи. Но она, тяжело дыша, не унималась. Её голос, сорванный, но полный торжества, зазвучал громко, почти крикливо: — Вы видели это?! Вы все видели?! Он защищался правой рукой! А настоящий Кумоно, тот, кого я знала, всегда, всегда защищался левой! Это рефлекс, его невозможно подделать! Она пыталась докричаться до них, пробиться сквозь их профессиональный скептицизм, сквозь броню предубеждений. Но, к её глубочайшему отчаянию, попытка оказалась безуспешной. — Вы явно не в себе, раз набрасываетесь на людей! — рявкнул тот самый офицер Кисе, который уже однажды останавливал её. Его голос был строг, в нём сквозило не просто раздражение, а уверенность в своей правоте. — Я так и знал, что травма головы для вас не пройдёт бесследно! Наверняка она исказила ваши воспоминания, перемешала всё в голове! А причуда Цикаучи-сана этого просто не фиксирует, потому что вы сами верите в то, что говорите! И как же ужасно было Юми видеть то, что практически две трети зала, все эти люди в форме, были с ним согласны. Это читалось в их взглядах, в лёгких кивках, в том, как они смотрели на неё — теперь уже не как на жертву, а как на нестабильный, опасный элемент, чьим показаниям грош цена. Едва ли теплилась надежда, что её услышат. Но даже в этом мрачном зале, среди общего недоверия, нашлись те, кто не спешил с выводами. Мерцающие звёзды. Несколько офицеров, и среди них Цикаучи, который, хоть и выглядел озадаченным, сделал для себя мысленную пометку. Пометку — пересмотреть все доступные записи сражений, где участвовал Кумоно. Да, это будет трудно — ведь именно для того, чтобы скрыть свою личность, члены мафии и носили яркую краску для волос и маски на лицах, делая идентификацию по внешности практически невозможной. Но может быть, может быть, в манере боя, в этих неуловимых деталях, им удастся найти ту самую крупицу правды, которую так отчаянно пыталась донести до них эта сломленная, но не сдающаяся девушка. --- Наконец, после долгих недель кропотливой работы, были обнародованы и тщательно изучены записи боёв мафии Цукумо. Операторы корпели над плёнками ночами, выискивая среди мельтешащих фигур, ярких пятен крашеных волос и скрывающих лица масок того самого, нужного силуэта. И хотя было невероятно сложно отследить, где именно в этом хаосе находился Кумоно, где начинался и заканчивался его танец смерти, внимательные глаза аналитиков всё же смогли ухватить главное. Они засекли моменты, когда он блокировал удары, когда инстинктивно закрывался от атак. И действительно — картина сложилась однозначная. Он защищался левой рукой. Всегда. Рефлекторно. Неизменно. Точно так, как и описывала Фуюми. Это открытие стало не просто новым фактом — оно стало детонатором, вызвавшим необходимость срочного, чрезвычайного собрания. Теперь перед следствием вставал вопрос куда более сложный, чем просто сверка показаний. Нужно было решить, как действовать дальше. Кому верить? Кому доверить судьбу этого расследования, а возможно, и безопасность целого народа? Ведь выбор, который предстояло сделать, мог стать единственным и неповторимым. Ошибка могла стоить слишком дорого. К тому же, Фуюми понимала смутно, но догадывалась, что у Комиссии по геройской безопасности были свои, отдельные планы на неё, на её будущее, и эти планы могли не совпадать с её собственными желаниями. На этом экстренном собрании, помимо основных следователей, присутствовали и высокопоставленные члены Комиссии общественно-геройской безопасности — люди в строгих костюмах с непроницаемыми лицами, для которых дело было не просто поиском истины, а пазлом, который нужно сложить максимально удобным для системы образом. Все вместе они должны были в результате долгих, изматывающих обсуждений выявить, чьи же показания можно считать более надёжными. Ведь показания двоих выживших свидетелей — Фуюми и фальшивого Кумоно — разнились кардинально. — А почему мы не можем предположить, что Тодороки-сан действительно видела только одного из нападавших, а Кумоно-сан — всех троих? — раздался осторожный голос одного из младших офицеров. — Может быть, поэтому их показания и прошли проверку на детекторе? Каждый говорит правду о том, что видел лично, просто угол обзора был разным. Но тут же, словно тяжёлый молот, опустился опровергающий довод. Другой офицер, с более строгим, безапелляционным тоном, парировал: — Это не единственное место нестыковки. И, что важнее, Кумоно-сан чётко заявил, что видел в том зале, где находились Тобивата и Тодороки, всех троих сообщников. Если он говорит правду, значит, Тодороки обязана была их видеть. Их невозможно было не заметить. Следовательно, если мы принимаем версию Кумоно, то Тодороки либо сознательно лжёт (что опровергается детектором), либо… она их действительно забыла. Амнезия, пусть и избирательная, снова вступает в игру как объяснение. — Действительно, несостыковок набирается критическая масса, — задумчиво произнёс новый, женский голос, принадлежащий, судя по интонации, кому-то из аналитиков. — Кумоно утверждает, что конфликт между Тодороки и Тобиватой был вызван личными разногласиями, и, более того, предполагает, что Тобивата мог работать непосредственно на самого «партнёра». В таком сценарии логично, что Тобивата, заподозрив или узнав о предательстве Тодороки (а они оба этот факт подтверждают), попытался бы её устранить. Это стройная версия. С каждым новым словом, с каждым «логичным» доводом, чаша весов всё ощутимее склонялась в пользу слов Кумоно. Он был надёжнее в их глазах. У него не было провалов в памяти, не было травмы головы, не было истерик. Он был твёрд, последователен и давал то, что следствие больше всего любит — стройную, непротиворечивую картину, пусть и ложную. — Всё же, — вновь подал голос кто-то из старших, — вы же помните, как жертвы с амнезией в прошлых делах неоднократно тормозили наши расследования. Даже когда их показания считывались детектором лжи как правда, они уводили нас в сторону, потому что их собственная картина мира была искажена. Возможно, здесь точно такая же ситуация. Мы не имеем права медлить. Неизвестно, что предпримет «партнёр» в ближайшее время. Нам нужно быть готовыми ко всему. Кумоно, как минимум, уже дал нам конкретные наводки на подозреваемых. С этими словами на стол легли множество досье. Фотографии, биографии, списки причуд — всё это были преступники из различных банд и группировок, чьи способности теоретически подходили под описание троицы сообщников, якобы виденных Кумоно. Удивительно, как идеально, словно по заказу, складывалась эта новая, фальшивая картина преступления. Все кусочки мозаики вставали на свои места. Но даже в этом зале, где, казалось, уже всё было предрешено, находились те, кого терзали сомнения. Не прямые нестыковки, а именно мелкие, неуловимые детали. Те самые, что цепляются за подкорку и не дают покоя. — Но ведь мы даже не видели этого Кумоно на месте преступления, — раздался вдруг ещё один голос, принадлежавший не Цикаучи. Кто-то из следователей, кто, видимо, тоже чувствовал фальшь. — Откуда у нас абсолютная уверенность, что он вообще не подкинут нам? Что он — не притворщик, не самозванец, специально внедрённый, чтобы запутать следствие? В этом месте, среди людей, отдавших свои души служению народу, ещё были те, кто умел сомневаться. Но, увы, их мнение не всегда имело тот вес, которого заслуживало. — Тогда бы причуда Цикаучи-сан обязательно опознала обман, — последовал немедленный, уверенный ответ. — Цикаучи-сан не может нам врать. Его причуда выявляет любую сознательную ложь, любой обман, кроме… неосознанного. Цикаучи, всё это время молчавший, лишь слушал эти слова, и внутри него, вероятно, тоже нарастало напряжение. Он знал возможности своей причуды. Но знал и другое: в его практике ещё не встречалось подтверждённых случаев использования свидетелей с промытыми мозгами. Тех, кто говорит не свою ложь, а чужую, вживлённую настолько глубоко, что сам начинает в неё верить. Такие прецеденты, безусловно, были в истории — он смутно подозревал это, — но они никогда не были доказаны, не были раскрыты. И то, что не смогло быть выведано в прошлом, сейчас, в этом деле, не находило подтверждения и не могло помочь. Дискуссии продолжались, накалялись, принимали всё более изощрённые обороты. Но с каждой минутой, с каждым новым аргументом, становилось всё очевиднее: они склоняются не в пользу истинной правды, которую так отчаянно и так безнадёжно пыталась отстоять ещё не сломленная девушка. Истина проигрывала удобству. Правда уступала место стройной версии. А Фуюми, даже не присутствуя на этом собрании, чувствовала, как почва уходит у неё из-под ног.