Божество в клетке

Особый момент настал в жизни Фуюми. Момент, когда внешняя борьба — с врагами, с системой, с обстоятельствами — наконец уступила место другой, куда более сложной и изнурительной битве. Теперь всё её естество, каждая клетка израненного тела и каждый уголок истерзанной души будут отданы борьбе с болезнью души. С той самой болезнью, что была порождена ужасно крепкой, почти мистической связью двух душ, связанных в студенчестве, но имевшей под собой гнилые корни лжи с обеих сторон. Лишь один корень, пробивая асфальт обстоятельств, смог пробиться сквозь эту ложь к свету, к правде. А второй — погряз в ней навсегда, в боязни выйти на солнце, которое ему казалось испепеляющим, хотя в реальности могло бы обогреть самым прекрасным, живительным теплом. Но теперь уже ничего не изменить. Фуюми не сможет вернуть Какурэ. Того мальчика, что был ей опорой, давно не существовало. Возможно, он когда-то был. Но теперь его нет. Юми могла лишь запомнить эту историю, вынести из неё урок и больше не совершать тех же ошибок… хотя, кто знает, возможно, эта история породит и новые, неверные выводы, а от них — и новые ошибки. Но это уже нам не узнать. Сейчас же бедная дочурка сидела, тесно прижавшись к матери, которая крепко, до боли в костяшках, держала её за руки. Теперь они были вместе. Теперь они обе — в психбольнице. Обе проходили единый, выматывающий путь исцеления. И едва ли был в их семье кто-то, кто лучше, чем Рей, мог понять горе своей дочери, всю глубину её отчаяния и беспомощности. Ведь она сама, Рей, когда-то была точно в такой же ситуации — в ситуации абсолютного отсутствия выбора, когда каждый день был борьбой за выживание в собственном доме. Акихико сидел напротив них, на низком стуле. На его лице, как всегда, сияла широкая, почти до ушей, улыбка с острыми, как у чеширского кота, зубами. Но за этой неизменной маской веселья сердце его ныло и болело за дочурку. Он понимал, что едва ли способен полностью осознать и, главное, прочувствовать ту бездну, через которую она прошла. Он понимал умом, что ей больно, что она страдает, но не мог найти слов, не мог подобрать правильного утешения. Он не знал как. Едва ли он мог заставить её перестать бояться, перестать просыпаться по ночам с криком, перестать вздрагивать от вида еды, приготовленной не её руками, перестать покрываться холодным потом при виде игл и скальпелей. Бессилие — вот что он чувствовал острее всего. Так что пока главное, что он мог сделать, — это передать эстафету. Дать возможность Рей вступить в этот бой. Дать ей шанс наконец искупить свои прошлые материнские грехи, свою давнюю неспособность защитить маленькую девочку от наплыва гигантской ответственности на её хрупкие плечи. — Юми-чан… — голос Рей, тихий и мелодичный, прозвучал в комнате, как журчание ручья. — Я не могу сказать тебе «не волнуйся». Я понимаю, что это не поможет. — Она говорила медленно, с усилием подбирая слова. — Эти воспоминания… они будут тревожить тебя очень долго. Меня до сих пор… Рей легонько, почти незаметно сглотнула, прогоняя прочь подступивший к горлу ком. Её тело на мгновение дрогнуло, когда в памяти всплыли те самые картинки, тот самый кошмар, что она годами прожила в одном доме с Эндевором. Сколько же времени прошло, прежде чем она перестала каждую ночь видеть кошмары? Сколько лет потребовалось, чтобы перестать вздрагивать при виде мужчин, отдалённо похожих на её мужа, и быть от этого на грани слёз? Она знала эту боль. Она жила с ней. Фуюми легонько подняла глаза на мать. Как же важно ей было услышать именно эти слова. Не те фальшивые, слащавые наставления, что «всё будет хорошо», что «Акудзи мёртв и больше никогда не навредит». Такие слова не помогали, отскакивали от брони её боли, как горох от стены. Лишь опыт её матери, прошедшей через похожий ад, мог хоть как-то её поддержать, дать ту самую, хрупкую надежду, что её борьба с душевными муками когда-нибудь даст ростки, что из этого пепла сможет что-то вырасти. Её холодные, почти ледяные руки крепче сжали такие же прохладные руки матери. И её голова, тяжёлая от мыслей, опустилась Рей на плечо, находя в этом жесте единственно возможное сейчас убежище. В этот момент Акихико, не в силах больше сидеть в стороне, довольно резко встал. Все его действия, как мы помним, были такими — порывистыми, отрывистыми, от избытка кипучей энергии, что так и перла из него. Стук его копыт гулко разнёсся по тихой комнате, вплетаясь в тихое, успокаивающее дыхание Рей и прерывистое, взволнованное дыхание Фуюми. Он обошёл их и бесшумно (насколько это возможно с копытами) сел позади Фуюми, так, что она оказалась между ними — между матерью и отцом. Между двумя людьми, которые любили её самой безусловной любовью, на какую только были способны. Теперь она могла опереться на любого, на кого захочет, выбрать плечо, которое нужно именно в эту секунду. Он сам помнил многое. Помнил, что во многом именно её поддержка в прошлом дала ему самому шанс встать на путь искупления, поверить в себя. Но сейчас им двигало не желание «отплатить долг». Им двигало простое, чистое, отцовское беспокойство. Тревога за своё дитя, которое страдает, и желание, чтобы это страдание наконец-то закончилось. Фуюми, почувствовав его присутствие за спиной, повернула голову и взглянула на Акихико. Её вторая рука, освободившись, потянулась к нему и сжала его руку, пытаясь удержаться за них обоих сразу. За эти два якоря в штормящем море её новой жизни. Память постепенно, обрывками, начала подкидывать ей образы другого мужчины — высокого, с пламенем вокруг лица. Эндевора. Она видела его в своих смутных, путаных воспоминаниях, но не могла понять, почему он появлялся в их резиденции, какое отношение имел к её детству. Постепенно приходили всё новые фрагменты, наталкивающие на правду, но она едва ли придавала им то самое, истинно важное значение. Ей было достаточно того, что Акихико рядом. Он — её отец. Её папаша. Тот, кто всегда был и будет. — Папаша… — вдруг начала Фуюми, и её голос, хоть и тихий, обрёл какую-то новую, тёплую нотку. — Я давно хотела тебе сказать… На её лице, измученном, бледном, неожиданно появилась улыбка. Такая же широкая, как у Акихико, но при этом удивительно мягкая, светлая, почти детская. Улыбка, которую не могли стереть никакие кошмары. — …твоя методика боя — потрясающая. Я так рада, что ты меня ей обучил. Спасибо тебе огромное… Акихико замер. Его вечно спешащее, вечно колотящееся сердце на мгновение словно остановилось, пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, разгоняя по телу горячую волну чувств. Уголки его губ поползли вверх ещё шире, растягивая лицо в непривычно нежной, тронутой улыбке. И вдруг его тонкие, длинные пальцы, те самые, что умели и сражаться, и быть невероятно нежными, приблизились к её бокам и начали её легко, игриво щекотать. Из груди Фуюми вырвался удивлённый, а затем и лёгкий, искренний смех. Такой, какого здесь, в этих стенах, не слышали уже очень давно. И это было чудом. Его прикосновения… они были совершенно не такими, как у Акудзи. Они не несли в себе ни грамма угрозы, ни намёка на контроль. Они были дружелюбными, открытыми, совершенно ненавязчивыми. И наконец-то, впервые за долгое время, Юми смогла ощутить от прикосновений не животный, парализующий страх, а хоть какое-то тепло и радость. Пусть лишь на мгновение, пусть лишь проблеск, но он был. От воспоминаний о том самом, счастливом прошлом, когда они были просто семьёй, несмотря ни на что. Часть её прошлого, та самая, добрая и светлая, всё же сохранилась в ней. Её возрождение имело свою, прочную почву, даже если изменения, произошедшие с ней, были колоссальны и необратимы. — Тебе ни капли не стоит сомневаться в моей методике боя! — его голос звучал особенно игриво и дразняще, он подмигивал ей, заставляя улыбаться ещё шире. — Я ведь против самого Всемогущего сражался, между прочим! В этом я великолепен, а если говоря проще ахуителен! Рей, сидящая рядом, молча наблюдала за этой сценой — за этой отцовско-дочерней идиллией, такой простой и такой бесценной. И именно сейчас, глядя на них, на этот хрупкий, выстраданный островок счастья, к ней пришла твёрдая, спокойная мысль: возможно, не зря она тогда соврала. Не зря позволила Юми считать Акихико своим единственным, настоящим отцом. Не зря стёрла из её памяти того, кто этого звания не заслуживал. От этой мысли по её телу разливалось особенное тепло. То самое тепло, которое не вызывало в ней ни страха, ни горьких воспоминаний о муже. Лишь лёгкий, трепетный фрагмент счастья, выстроенного годами тяжёлой, кровопролитной борьбы с жизнью и судьбой. Ради этого мгновения, ради этой улыбки дочери, стоило пройти через всё. --- Теперь же мы будем следить за Юми-чан не так линейно, как прежде. Время, это капризное и неумолимое течение, больше не подчинялось строгому расписанию больничных процедур и допросов. Оно потекло быстрее, смазывая границы между днями. Час за часом, день за днём, месяц за месяцем — словно кто-то перелистывал страницы календаря с возрастающей скоростью. И вот уже настало лето. Жаркое, душное, наполненное запахом цветов и раскалённого асфальта. День рождения Нацуо. А совсем скоро, почти сразу за ним, должен был настать ровно год с момента первого убийства Алхимика — убийства героя по прозвищу Икона Кислоты. Эта дата, словно невидимый катализатор, всколыхнула застоявшееся болото. Особенно сильно сейчас возобновилась активность того самого форума, о котором Нацуо узнал ещё несколько месяцев назад и который пытался скрыть от сестры. Да и к тому же, наша Юми постепенно, обрывками, начала вспоминать. Эндевор, тот высокий мужчина с огненной бородой, стал появляться в её прошлых воспоминаниях всё чаще и чаще. Она видела его в доме, слышала, как в её детских воспоминаниях она называла его… отцом. Это слово, чужое и холодное, царапало сознание. Едва ли для неё это было привычно, комфортно. Едва ли она понимала, что всё это значит — эти обрывочные, пугающие картинки, этот ледяной тон, эти крики. А может, она и понимала — подсознательно, на каком-то глубинном уровне, — но не хотела, просто не могла позволить себе это принять. Принять значило бы рухнуть в ещё одну бездну. Нацуо сидел на краю больничной койки Юми, когда они остались вдвоём. Рей и Акихико только что ушли на свои обязательные процедуры, оставив их наедине с тишиной, которая сегодня казалась особенно тяжёлой, наполненной недосказанностью. Нацуко должна была прийти позже, но пока их было только двое. И именно сейчас, в этой тишине, Нацуо понял: он больше не может молчать. Молчание, которое должно было её защитить, сейчас душило его самого, становилось последней каплей, которую он был не в силах выносить. — Сис… — начал он, и голос его дрогнул. — Я не знаю, как ты к этому отнесёшься, но мне… мне важно, чтобы ты знала правду. В интернете есть один форум… — Он замолчал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Я не понимаю, какие уроды там сидят, но они… они восхваляют этого… — он даже имя Акудзи не смог произнести, словно оно обжигало горло. Нацуо посмотрел на сестру, пытаясь уловить её реакцию. Фуюми сидела неподвижно, но по тому, как напряглись её плечи, как она вся внутренне сжалась, было ясно: она слушает и ждёт. Ждёт продолжения, хотя, казалось, уже знала, что услышит. Будто внутри неё всегда жило предчувствие, что такой форум появится. Ведь она слишком хорошо знала их общество. Знала, сколько в нём оскорблённых, тех, кем пренебрегали, в ком накопилось слишком много злобы и желчи. Тех, кто готов оправдывать жестокость, если она упакована в красивую обёртку «справедливости». Кто готов аплодировать самосуду, лишь бы он удовлетворял их искажённые, чёрно-белые критерии. Она знала это всё. Знала и боялась. Нацуо, чувствуя её молчаливое напряжение, сглотнул ком в горле и продолжил, и с каждым словом его голос становился всё тяжелее, наполняясь едва сдерживаемой яростью: — Они… через слухи, через какие-то утечки… они узнали о том, что он с тобой делал. — Он замолчал, переваривая собственные слова. — Они… такие отвратительные, сис. Ты даже не представляешь. Они не думают, что ты жертва. Они говорят, что он тебя любил. Что ты всё драматизируешь, раздуваешь из мухи слона. Что ты… предательница… — последнее слово он выплюнул, как яд. — Это ужасно. Они не понимают, чего мелят. Совсем не понимают. Так что… когда выйдешь отсюда… пожалуйста, прошу тебя, не читай этот форум. В его голосе звучала мольба. Чистая, отчаянная мольба брата, который сам, на своей шкуре, испытал, каково это — читать эти строки. Который помнил, как сам, в своей комнате, сжимая телефон до хруста, едва сдерживал слёзы от бессильной ярости и боли. От вида тех, кто готов был оправдывать самое страшное насилие, только потому, что оно, по их мнению, было совершено «во благо», «из любви». Для них это не считалось насилием. Ужасно, до дрожи, что люди до сих пор, в большинстве своём, не могут признать насилием то, что не оставляет синяков и кровоподтёков. То, что не укладывается в их привычные, плоские схемы. То, что слишком сложно, слишком многослойно для их чёрно-белого мышления. Фуюми ощутила, как сердце в груди на миг остановилось, пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать. Она не могла сделать вдох. Воздух кончился. Как же… как…? Люди действительно так говорят о ней? Говорят, что это она виновата? Что она, жертва, всё неправильно поняла, истолковала, драматизировала? Что Акудзи, этот палач, на самом деле желал ей добра, а она — неблагодарная тварь, которая этого не оценила? Лицо Фуюми практически упало в ладони, скрываясь от мира. Она изо всех сил сдерживала рвущиеся наружу слёзы. Слёзы не только от боли, но и от леденящего душу осознания: её боль не важна. Её страдания ничего не стоят для этих людей. Потому что цели Акудзи, его «высокая миссия» по очищению мира, для них важнее, значимее. Они готовы оправдывать любые его действия, лишь бы они вписывались в их нарратив. И возможно, думала она сквозь пелену отчаяния, таких людей не только на форуме. Их много. Очень много. Ведь их общество так любит простые ответы и терпеть не может серые, сложные оттенки. Её плечи мелко, неконтролируемо дрожали, спина сгорбилась под тяжестью этого нового знания, дыхание стало прерывистым, со всхлипами. Нацуо, глядя на состояние сестры, даже пожалел на миг о том, что решился рассказать. Но сама Фуюми, сквозь боль и отчаяние, чувствовала: ей нужно было это узнать. Нужно было взглянуть этой правде в глаза, даже если она сжигает её собственную душу, выжигает сетчатку. Потому что именно это и будет её первым, самым трудным шагом к настоящему, не иллюзорному восстановлению. Иначе она так и останется в своём коконе, не зная реальной обстановки снаружи, не будучи готовой к той агрессивной, враждебной среде, в которую ей предстоит выйти. Она глубоко, судорожно вздохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Подняла на брата глаза, красные, мокрые, но в которых, сквозь боль, горела твёрдая, непоколебимая решимость. — Пожалуйста… Нацуо-чан… — её голос дрожал, срывался, но слова звучали удивительно уверенно. — Покажи мне этот форум. Я хочу посмотреть всё. Всё, что они там пишут. Она была намерена узнать, насколько глубока эта яма, даже если после этого ей придётся рыдать всю ночь. Даже если правда ранит так, что, кажется, легче умереть. Она должна быть познана. Только так, только пройдя через это, можно двигаться дальше. Нацуо замешкался. Его рука, сжимавшая телефон, дрожала. Он не мог, не хотел причинять ей эту боль. Но, глядя в её глаза, он понял: у него нет выбора. Не дать ей увидеть — значит обречь на ещё большие страдания в будущем, когда правда настигнет её врасплох, без подготовки. Он знал: если не даст ей увидеть сейчас, слёз в будущем будет куда больше. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, он протянул ей телефон. Следующие несколько часов стали для Фуюми настоящей пыткой, погружением в ад, сотканный не из её личных воспоминаний, а из слов, из чужой, враждебной реальности. Час за часом она читала. Читала, на какие поганые, отвратительные, и одновременно до ужаса смелые заявления способны люди, спрятавшиеся за экранами мониторов. Там, где их никто не накажет, никто не осудит напрямую, где анонимность развязывает языки и позволяет выплеснуть наружу всю самую грязную, самую тёмную часть души. Она читала о себе. О том, какой «неблагодарной тварью» её считают. О том, как «его любовь» была ей подарком, который она растоптала. О том, что она «предала» того, кто хотел для неё только лучшего. С каждым новым постом, с каждым новым комментарием, в её душе открывалась новая рана. Но она читала. Читала и плакала. И в этих слезах, в этой боли, закалялась её новая, уже не такая хрупкая, как прежде, воля. --- Всё же, сама Юми прекрасно знала: она имела право в любой момент покинуть стены психиатрической больницы. Её сюда поместили не принудительно, как когда-то Рей, а она пришла сама, добровольно, осознавая, что без этой помощи ей не справиться. По внутренним правилам клиники, это давало ей свободу выбора: уйти можно было в любой момент, просто поставив подпись под соответствующими бумагами, заявив о своём желании. Но пока Юми не собиралась этого делать. Она планировала остаться здесь, в этом безопасном, хоть и душном коконе, до середины, а возможно, и до конца осени. Вернуться домой, в мир, за несколько месяцев до своего дня рождения, когда ей исполнится двадцать два года. Двадцать первый год её жизни — целый год — будет практически полностью утерян, стёрт этой непрерывной, изматывающей борьбой с самой собой. Но эта борьба, она верила, обязательно даст свои плоды. Возможно, не сейчас, а в будущем, но даст. Ведь даже когда она выйдет отсюда, она не собиралась бросать сеансы психотерапии. Ни в коем случае. Она слишком хорошо, на своей шкуре, прочувствовала их важность, их спасительную необходимость. Кико стояла в дверном проёме после очередного, особенно тяжёлого сеанса. Да, именно она, этот внешне отстранённый, но невероятно чуткий профессионал, взяла Фуюми под своё крыло. Та самая Кико, что когда-то поддерживала Рей и Акихико, помогала им собирать осколки их разбитых жизней. Можно сказать, она стала для них уже семейным психиатром, человеком, который видел их самыми разными — сломленными, злыми, отчаявшимися, — и никогда не отворачивался. Она наблюдала и поддерживала, даже когда внешне оставалась бесстрастной и отстранённой, как скала. — Вам, думаю, не следует оставаться здесь слишком долго, — голос Кико был ровным, лишённым излишней сентиментальности, но в нём чувствовалась глубокая, профессиональная забота. — Я понимаю, насколько для вас тяжело постоянно пить успокоительные только для того, чтобы принять пищу. Ведь здесь вы не можете контролировать процесс готовки, это вне вашей власти. Мы определённо не будем заставлять вас «пересиливать себя», за это можете не переживать. Ваше тело приняло оборонительную, защитную позицию после такой травмы. Это… нормально. В контексте того, что вы пережили, это абсолютно нормальная реакция. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — Я не могу вам обещать, что мы сможем вывести ваш организм из этого состояния. Но мы будем делать всё возможное. Кико никогда не тратила время на пустые, слащавые обещания. Слишком хорошо помнила, как в прошлом давала их другим и не смогла выполнить. Она не волшебница, не божество. Она лишь человек, который немного лучше других разбирается в хитросплетениях человеческого мозга и души. — Кико-сан… — вдруг, собравшись с духом, сменила тему Фуюми. Голос её дрогнул, но она решилась задать вопрос, который камнем лежал на сердце с того самого момента, как она в последний раз посетила поместье, как держала в руках ту самую куклу. — Я хочу спросить у вас совета. Кико молча кивнула, давая знак, что внимательно слушает. Фуюми сделала глубокий, тяжёлый вдох, словно перед прыжком в ледяную воду. — Я… я нашла куклу. В виде себя. У… него, — она с трудом, почти физически выдавила из себя это слово, избегая произносить имя Акудзи напрямую. Имя обжигало горло. Кико, к её удивлению, никак не отреагировала, не выказала ни шока, ни осуждения. Лишь лёгкое, понимающее движение бровей — для неё, знавшей глубину человеческих отклонений, это не было чем-то из ряда вон выходящим. Фуюми сглотнула и продолжила, решившись высказать главное: — Я… я не знаю, что мне делать с ней. Я не могу даже смотреть на неё, меня трясёт. Но и выкинуть… тоже не могу. Я не понимаю — почему. В этом «почему» было столько боли, столько непонимания самой себя. Эта кукла, этот жуткий плод больной привязанности Акудзи, была единственным физическим напоминанием о нём, которое не было выжжено на её теле, не оставило шрама на коже. И, парадоксальным образом, она не могла с ней расстаться. Кико ненадолго замолчала. Тишина повисла между ними тяжёлым, густым туманом, сквозь который нужно было пробираться осторожно, чтобы не пораниться. Но через несколько секунд, показавшихся вечностью, она ответила. Её голос был тих, но в нём звенела уверенность человека, знающего, о чём говорит: — Вам не стоит избавляться от неё, пока вы окончательно не оставите Акудзи в прошлом. Пока вы не простили себя за то, что были с ним, и не отпустили его по-настоящему. Возможно, на это уйдут годы. Даже десятилетия. Но также возможно, что однажды вы сами, без чьих-то подсказок, ощутите тот самый момент, когда будете готовы. Когда сможете посмотреть на неё и не почувствовать ничего, кроме спокойной отстранённости. Тогда и решите. Я не могу вам указывать. Я могу лишь… направить. С этими словами, с тяжёлым, полным невысказанной боли вздохом, Кико развернулась и направилась к двери. В её груди кипело сердце, готовое разорваться от жалости и сожалений. Она смотрела на эту женщину и видела в ней ту самую маленькую, тринадцатилетнюю девочку, которую когда-то, много лет назад, сама же убедила взять на себя ответственность за больную психически мать. Убедила, думая, что делает как лучше. И теперь так сильно жалела об этом. Но в последний миг, уже у самого порога, её остановил тихий голос Фуюми: — Думаю, вы правы. Спасибо… спасибо, что даёте мне выбор. Такие простые слова. Но бьют они особенно сильно, наотмашь. Особенно когда слышишь их от человека, для которого возможность выбора, право самой решать свою судьбу, стала главной, выстраданной целью спасения. --- Время текло незаметно, и вот уже постепенно подходила к концу осень. Лето кончилось как-то слишком быстро, пролетев жарким, душным маревом. В целом Юми полностью ощутила, насколько стремительно начало идти время после того, как терапия вошла в своё русло. Будто вся жизнь утекает сквозь пальцы, будто ты совершенно не властен над этим потоком, что несётся в разы быстрее, пока твоя голова до краёв загружена бесконечными размышлениями, горькими сожалениями и въедливой, как ржавчина, виной. Ведь Юми далеко не забыла о всех тех, кто погиб в том самом зале. Их лица, их голоса, их последние минуты — всё это жило в ней, не давая покоя. Она знала, где они похоронены. У большинства членов мафии Цукумо уже не осталось родных, которые могли бы позаботиться об их погребении. Поэтому властями было принято решение похоронить их всех на одном кладбище, за государственный счёт, в безликих, одинаковых могилах. И Фуюми знала, где находится это кладбище. Этим вечером, когда город погрузился в глубокую, тёмную ночь, она решила его посетить. Она не могла этого не сделать. Вряд ли бы она смогла оставить эту часть своей истории позади раз и навсегда, позволив этим людям кануть в забытьё, в ничем не примечательные могилы без имён. Но поскольку была глубокая, безлунная ночь, вместе с ней решила пойти та, кто, как никто другой, могла понять её чувство горечи. Та, кто знала, каково это, когда те, кого ты привык считать врагами, умирают у тебя на глазах, оставляя после себя не облегчение, а странную, тягучую пустоту. Нацуко. Шаги обеих женщин отдавались лёгкой, едва уловимой дрожью по пустынным аллеям кладбища, пока они шли, освещаемые лишь холодным, призрачным светом луны, пробивающимся сквозь кроны деревьев. Взгляд Юми сразу же, инстинктивно, начал выискивать одну конкретную могилу. Могилу того, кто стал ей за эти месяцы особенно близок. Мизуруи Шидзуку. Она нашла её достаточно быстро — свежий холмик земли, скромная табличка с именем. В первую очередь она подошла именно к ней и, не обращая внимания на холод и сырость, опустилась на колени прямо на голую землю, прижавшись босыми коленями к могильному холмику. Нацуко не вмешалась, увидев это. Она ни капли не могла винить племянницу за то, что та сопереживает этим людям. Ведь она и сама вспоминала, как много лет назад, на войне, застрелила того самого смертельно раненого вражеского солдата, который умолял её прекратить его мучения. Даже если ты понимаешь, что эти люди творили непростительные вещи, ты не можешь перестать сопереживать их смерти, их боли, их страху. В этом и есть, наверное, главное проявление гуманности. Фуюми с горечью, застывшей в глазах, смотрела на могилу этого юного, почти мальчишеского лица на фотографии, прежде чем, призвав свою причуду, создать четыре изящных ледяных цветка и осторожно, почти благоговейно, положить их на могилу Мизуруи. В это мгновение она начала постепенно вставать. Подобные движения — присесть, подняться — давались ей с огромным трудом из-за травмированных, с отмершей кожей, стоп. Каждый шаг, каждое изменение положения тела были испытанием. И в этот момент она ощутила лишь лёгкое, но надёжное придерживание за предплечье. Твёрдая, как скала, рука Нацуко поддержала её сзади, помогая выпрямиться. Удивительно, но уже от одного этого простого, бессловесного прикосновения ей вдруг нестерпимо захотелось разрыдаться. Будто бы лишь сейчас, в эту секунду, на холодном кладбище, среди могил, она наконец-то, всем своим существом, осознала: то, через что она прошла, то, что вынесла на своих плечах, — это была война. Настоящая, жестокая, лишённая романтики война. Её опыт, её боль, её потери оказались пугающе похожи на опыт Нацуко, на ту войну, что та вела в далёкой, холодной стране. Удивительно, как в её судьбе одновременно перекликнулись, сплелись в тугой узел судьбы всех троих её главных опекунов: Её война — как у Нацуко. Её многолетнее страдание от мужчины, от его контроля и насилия — как у Рей. Её вынужденное становление злодейкой с горькой, но гордой улыбкой на лице — как у Акихико. И при всём при этом она использовала тот самый холодный, аналитический интеллект, что генетически достался ей от биологического отца, Эндевора, но применяла его во благо, для выживания и защиты. Удивительно, но даже если её путь частями и был похож на путь каждого из её близких, в итоге он выстроился в свой собственный, особенный, тернистый маршрут. Маршрут, не похожий ни на чей другой. И путь для этого маршрута был выбран совершенно иной, отличный от их, для того чтобы наконец-то разорвать, сломать так называемое родовое проклятие семьи Химуры. Проклятие, которого, если задуматься, и не существовало вовсе. Ведь проклятия — это всего лишь миф, сказка для тех, кто боится взять ответственность за свою жизнь. Лишь твои собственные психологические установки, твои страхи и убеждения могут влиять на твою судьбу. Только ты сам. Никакие звёзды, никакие знаки, никакая «злая кровь» не решат за тебя, кем тебе быть и как тебе жить. И всё же, с поднятой к звёздам головой, с мокрыми от слёз, но твёрдыми глазами, и с поддерживающей рукой тёти, Фуюми смогла пройти по каждой могиле, над которой не успела постоять раньше. На каждую из них она положила как минимум по два ледяных цветка — символ своей памяти, своего прощания, своей горечи. И лишь на пяти могилах цветов было больше, по четыре: на могилах Саимин, Низоу, Докурен, Вацурабе и Тобиваты. Тех, кто был особенно важен, кто оставил особенно глубокий след в её душе, пусть и разный. Но к сожалению, как бы она ни хотела, она не смогла оставить цветы на могиле Кумоно. Её здесь всё ещё не было. И не появится, судя по всему, ещё очень долго, возможно, в ближайший год. Ведь мы все знаем, что лишь когда наступит тот самый, неизбежный миг раскрытия истинной сущности Все За Одного, миг его окончательного разоблачения, тогда и вскроется вся правда во всей своей уродливой, шокирующей наготе. Тогда и появится возможность найти и достойно похоронить настоящее тело Кумоно Шоури, отдав ему последние почести, которых он был лишён. А пока… остаётся лишь ждать. Ждать, ничего не зная о грядущем событии, но веря, что справедливость, пусть и с опозданием, восторжествует. --- Всё же прошли долгие, бесконечно долгие месяцы прежде чем Фуюми окончательно, бесповоротно вспомнила, кто её отец на самом деле. Ирония судьбы заключалась в том, что для этого не потребовалось ни мучительных разговоров с матерью, ни горьких откровений брата. Воспоминания вернулись сами. Тихо, постепенно, словно туман, рассеивающийся над утренним озером, обнажая истинные очертания берегов. Сначала это были лишь смутные образы, тени, но с каждым днём, с каждой неделей картина становилась всё яснее, всё неумолимее. Но странное дело — новая боль не пришла вместе с этой правдой. Ведь в самом деле, боль эта всегда была с ней, просто раньше Фуюми не знала её истинной причины, не могла привязать это ноющее, сосущее чувство к конкретному лицу, к конкретным годам жизни. Теперь же, когда причина обрела имя и лицо, ничего, по сути, не изменилось. Она просто узнала источник своей давней, застарелой тоски. И едва ли теперь что-то могло измениться в её жизни, в её сердце. Потому что её отцом, настоящим, любящим, принимающим, в её сознании всегда будет Акихико. Даже если она теперь помнит, кто подарил ей половину генов. Даже если она снова может назвать имя Эндевора. Семья не кровью едина, как бы многие ни пытались это отрицать, вцепившись в устаревшие догмы. И именно после этого — после обретения этой горькой, но освобождающей ясности — она всё же решилась вернуться в поместье. В конце концов, долго находиться в психбольнице она не могла по многим причинам. Настал момент, когда она должна была начать снижать потребление успокоительных, и лучшим, единственно верным способом для этого была возможность самой готовить себе еду. Контролировать каждый ингредиент, каждый этап приготовления. Только так она могла быть полностью уверена в том, что ест. Только так её измученное, недоверчивое тело могло принять пищу, не отвергая её в приступе паники и тошноты. Но и не только это было причиной возвращения. Ведь теперь она вспомнила. Вспомнила причину своей вечной, грызущей тревоги за Шото. И эта тревога, обретшая плоть и кровь, стала невыносимой. Она больше не могла оставлять младшего брата наедине с отцом в этом холодном, давящем доме. Мысль о том, что она ничего не может сделать, чтобы помочь ему, пока его там, в тренировочном зале, из кожи вон выколачивают, пытаясь превратить в инструмент для исполнения отцовских амбиций, была просто невыносима. Она должна была быть рядом. Хотя бы просто быть. Уже подходя к резиденции, она с удивлением поняла, что это место едва ли кажется ей домом. Чужим, холодным, лишённым тепла. Будто она давно отвыкла жить тут, будто эти стены никогда не были для неё родовым гнездом, а лишь временным пристанищем, из которого она всё равно должна была выпорхнуть. С тяжёлым, почти обречённым вздохом, держа в руках единственную небольшую сумку со скудными пожитками, она пошла вперёд. Шла она довольно уверенно — состояние здоровья за последние месяцы, к счастью, понемногу шло на поправку. Анемия уже не так сильно давала о себе знать, хотя из-за постоянного стресса кровотечения из носа, увы, участились. Но это были мелочи по сравнению с тем, что она уже пережила. Медленно, со скрипом, тяжёлая дверь поместья открылась. И, переступив порог, она сразу поняла: её никто не ждал. Никто не знал, что она приедет. Она и не предупреждала — не было ни сил, ни желания объяснять, оправдываться. Так что, когда после очередной изматывающей, выматывающей душу и тело тренировки в коридор вышел Шото, его лицо на мгновение застыло в искреннем, неподдельном удивлении. Он явно не ожидал увидеть сестру здесь, на пороге этого дома, который для неё никогда не был убежищем. Фуюми, увидев его, широко, искренне улыбнулась. Улыбкой, какую он не видел на её лице уже очень давно. Она начала снимать обувь, чувствуя, как родной запах дома (каким бы холодным он ни был) обволакивает её. — Добрый вечер, Шото-сан… — голос её дрогнул от нахлынувших чувств. — Я рада, что вернулась. Как у тебя дела? Вопрос, едва слетев с губ, показался ей самой невероятно глупым, нелепым в этой обстановке. Но она не знала, что ещё сказать. Шото, не проронив ни слова, лишь тяжело, по-взрослому вздохнул, молча подошёл, взял из её рук довольно тяжёлую сумку и, развернувшись, понёс её наверх, в её комнату. Его забота, если он и проявлял её, никогда не была громкой, никогда не требовала слов или благодарности. Она была именно такой — тихой, почти незаметной, но оттого ещё более ценной. И это молчаливое участие согревало душу Фуюми куда сильнее любых слов, пока она, опираясь на стену, снимала вторую туфлю. Единственное, что омрачило этот хрупкий, почти домашний момент, — это появление в коридоре Эндевора. Он вышел из своего кабинета, и его взгляд, когда он уставился на неё, был тем же самым, что и в больнице — странным, недоумевающим, каким-то потерянным. Тогда, в палате, она не понимала его значения. Теперь — понимала. Понимала, но решила для себя игнорировать. Она не была обязана ничего ему объяснять, не была обязана оправдывать его чувства. Она молча продолжила возиться с обувью, делая вид, что его присутствие для неё пустой звук. И вдруг, будто с нечего, будто бросая кость собаке, Эндевор произнёс, уже разворачиваясь, чтобы уйти обратно в кабинет: — Руку Кумоно нашли на базе. Этих идиотов из полиции провели, как детей. — Он хмыкнул, в его голосе не было сожаления, была лишь констатация факта. — Но пусть учатся на своих ошибках. Эти слова, брошенные в пустоту, заставили Фуюми замереть на мгновение. Она поняла одну удивительную вещь: что бы она ни думала об этом человеке, как бы ни презирала его за прошлое, он явно не был глупцом. Не зря он носил звание героя номер два. Он понимал то, чего, казалось, не понимали другие: даже если он сейчас, используя свою власть, заставит дочь нарушить договор и вернуться в дело, полицейские идиоты ровным счётом ничему не научатся. Они снова наступят на те же грабли, снова поверят лжи, снова проигнорируют очевидное. И он не хотел допускать повторения этой ошибки. Внутри разума Фуюми, конечно, терзались мысли, что им движет исключительно холодный расчёт, принципы «самурайской чести» или что-то подобное. В самом деле, причина его молчаливого согласия с её отстранением была не так однобока, но мы не можем винить Юми за то, что она думает именно так. У неё просто не было выбора, не было ни малейшего повода думать об Эндеворе иначе. О том, кто во имя собственного рационализма и амбиций готов был поставить на кон даже собственную кровь, собственных детей. Хотя для Юми стало настоящим, оглушительным шоком узнать, что рука Кумоно сохранилась. Значит, где-то там, в недрах разрушенной базы, лежит вещественное доказательство, которое, если его правильно использовать, может перевернуть всё дело, разоблачить ложь. Но она тут же, почти физически, ощутила на своих руках другое тепло — тепло огня от зажигалки, которой она собственноручно сожгла те самые компрометирующие записи, найденные в особняке. Сохранила она лишь формулы лекарств, те, что могли пригодиться. Остальное — пепел. И это знание, этот её собственный поступок, отрезвил её. Она глубоко вздохнула, прогоняя прочь сомнения. Это больше не её дело. Она сделала свой выбор. И теперь, глядя на удаляющуюся спину Эндевора и слыша тихие шаги Шото наверху, она знала: её место теперь среди тех немногих, кого она действительно считает своей семьёй. Остальное пусть расследуют те, кому за это платят. --- Удивительно, но сейчас мы переместимся на целый год вперёд. В будущее, которое когда-то казалось таким далёким и недостижимым. На год, когда Шото уже поступил в престижную академию Юэй и, что ещё важнее, завёл себе настоящих друзей. На год, когда Нацуо успешно сдал экзамены и стал студентом медицинского университета, делая первые шаги на пути к своей мечте. На год, когда Фуюми наконец стала тем, кем так давно мечтала быть — учителем математики в довольно престижной, но такой важной начальной школе. Сейчас был декабрь. Зима. Скоро, совсем скоро, у неё должен был наступить её двадцать третий день рождения. За окном, в лёгком танце, кружился первый, ещё робкий снег, укрывая землю тонким, пушистым покрывалом. Прекрасная, типично японская зимняя погода. Лёгкий, прохладный ветерок задувал в приоткрытое окно классной комнаты, освежая разгорячённое от работы лицо, пока Фуюми, сидя за учительским столом, проверяла стопку тетрадей на большой перемене. В классе стоял лёгкий, уютный гул детских голосов — кто-то весело перешёптывался, кто-то был особенно активен, делясь новостями, кто-то просто рисовал в альбоме. Все дети в её глазах были прекрасны, каждый по-своему. И никого она не могла бы, да и не хотела, выделить. Ни за что. Её тонкие, уже не такие бледные, пальцы легко выводили по тетрадным листам красные линии, аккуратно указывая на ошибки, ставя забавные «смайлики» рядом с особо удачными решениями. В этот момент в её голове витало множество терзающих душу воспоминаний о вчерашнем ужине. О том, как она принимала в их резеденций Шото и его новых друзей, которых она наконец увидела вживую, а не только на экране телевизора во время спортивного фестиваля: Бакуго Кацуки и Мидория Изуку. Милые, такие разные ребята. Даже несмотря на всю показную грубость и взрывной характер Бакуго, в ней теплилось странное, почти материнское тепло. Она видела их выступления на фестивале и в её душе разрасталось тихое, гордое чувство за то, что её младший брат наконец-то, после стольких лет одиночества, завёл себе настоящих друзей. Друзей, которые принимают его таким, какой он есть. В пучине этих приятных, согревающих размышлений её вдруг прервало лёгкое, настойчивое потягивание за длинную юбку. Кто-то из детей, совсем несмело, теребил ткань. Легонько опустив голову, Фуюми увидела девочку. Маленькую, с чёрными, как смоль, волосами и яркими, изумрудно-зелёными глазами, которые смотрели на неё с такой надеждой и обожанием, что сердце невольно сжималось. Она была безпричудной — Фуюми намеренно запомнила это, чтобы найти правильный подход, чтобы поддержать. Сзади этой застенчивой девочки, словно маленький надёжный тыл, стояла другая, с круглыми, совиными глазами, и, судя по всему, пришла для моральной поддержки подруги. Маленькая девочка, нерешительно улыбаясь, протянула Фуюми небольшую, искусно сделанную розочку из бумаги. — Это вам, Тодороки-сэнсей! — её голосок звенел от волнения и гордости за проделанную работу. — Я слышала, девушкам очень нравятся цветы! Это звучало по-детски невинно, чисто и до слёз трогательно. Фуюми почувствовала, как на глаза наворачиваются тёплые слёзы, но она сдержала их, улыбнувшись девочке самой искренней, самой тёплой улыбкой, на которую только была способна. Она с особенной, почти трепетной аккуратностью взяла бумажный цветок в руку, приблизила его к лицу, вдыхая (конечно, неощутимый) аромат детского старания, а второй рукой легонько, успокаивающе погладила девочку по голове. — Да, я действительно очень люблю цветы, — её голос звучал мягко, как зимний ветерок за окном. — А у тебя, оказывается, очень талантливые руки. Так держать, обязательно развивай этот талант. Фуюми действительно очень любила детей, этого мы скрывать не станем. В их искренности, в их открытости миру было что-то очищающее, что-то, что помогало ей самой не забывать, ради чего всё это. Даже несмотря на то, что внутри неё при взгляде на эту безпричудную девочку невольно всплывали горькие, ностальгические воспоминания о Какурэ, о его вынужденной «безпричудности», которая на самом деле была следствием страшного выбора, принятия препарата, меняющего внешность и скрывающего истинную силу. Она помнила, как искренне сопереживала ему тогда, думая, что он такой же, как эта девочка — рождённый без дара в мире, где дар — это всё. В этот момент тишину и уют классной комнаты разорвал резкий, язвительный голос. Один из мальчиков, сидевших на задней парте, громко, с явной издёвкой, усмехнулся и выкрикнул, не в силах сдержать свою «шутку»: — Да у неё просто причуды нет, вот она и делает всё из бумаги! Потому что больше никак не может! Ха-ха! Девочке, подарившей цветок, стало невыносимо стыдно. Она вся сжалась, опустила голову, готовая расплакаться. А вот её подружка-совушка, напротив, вспыхнула праведным гневом. Её щёки надулись от возмущения, и она тут же бросилась на защиту подруги: — Да у тебя просто руки кривые и ты завидуешь! Ты бы так точно не смог! Ни за что! Мальчик, явно обиженный таким отпором, насупился и открыл рот, чтобы ответить, но Фуюми мягко, но решительно вмешалась. С лёгким, чуть слышным вздохом она положила бумажный цветок на стол, и, призвав свою причуду, лёгким, изящным движением пальцев создала в воздухе точно такой же цветок, но уже из сверкающего, переливающегося на свету льда. И протянула его девочке, которая смотрела на это маленькое чудо с открытым от восхищения ртом. — Дети мои, — начала она, и её голос, хоть и тихий, заполнил собой всю комнату, заставив даже самых активных замереть и прислушаться. — Запомните, пожалуйста, одну очень важную вещь. Ваша сила, ваша ценность — не в причудах. Совсем не в них. У каждого из вас есть свои, особенные, хорошие стороны. И нам не стоит сравнивать всех подряд, меряя одной линейкой. Каждый из вас уникален. И каждый способен на многое, даже если его дар кажется кому-то слабым или незрелищным. Она сделала паузу, и на её губах заиграла лёгкая, возможно, даже слегка тоскливая улыбка. Улыбка воспоминания. — Мой друг… один мой очень близкий друг… — она запнулась, подбирая слова, — был по-настоящему гениален, даже с, казалось бы, довольно не яркой причудой. Причудой чёрных лоз. Он мог изобретать лекарства даже без причуды. Дети слушали, затаив дыхание. Девочка с изумрудными глазами не отрываясь смотрела на свой ледяной цветок, который теперь лежал рядом с бумажным. Девочка-совушка и тот самый задиристый мальчик тоже подошли поближе, чтобы рассмотреть творение учительницы со всех сторон. В их глазах горел неподдельный интерес, а не враждебность. Фуюми легонько подняла голову и устремила взгляд в окно, на падающий снег. И вновь, уже на уровне какой-то глубинной, почти материнской интуиции, перед её мысленным взором возникли образы вчерашних гостей — Бакуго и Мидории. Она понимала, чувствовала всем своим существом, что они, скорее всего, тоже стали жертвами этой ужасной системы оценки людей «по причудам». Даже если Мидория и обладал причудой (она чувствовала в нём что-то необычное, скрытое), что-то внутри неё говорило о нём совсем иное. Будто она видит в нём того самого ребёнка, ту самую девочку без причуды, которую общество готово списать со счетов. А вот Бакуго… к сожалению, он стал для неё ярким, почти болезненным напоминанием о тех самых героях, которых убивал Акудзи. О тех, кто с детства купался в лучах славы и завышенных ожиданий только потому, что родились с «крутой» причудой. И это, как она знала, часто ведёт лишь в глубокую, тёмную бездну, полную одиночества и непонимания. Но, присмотревшись к нему внимательнее вчера, за ужином, она увидела и другое. Она увидела в Кацуки не только задатки тех, павших героев, но и те черты, что были им абсолютно не присущи. Какое-то относительное, пробивающееся сквозь броню грубости, чувство такта. Способность признавать чужие заслуги, пусть даже это выражалось в крике «Эй, дай рецепт своего мапо-тофу!». Возможно, думала она, глядя на снег, этот мальчик сможет превзойти уготованную ему обществом судьбу. Сможет выбраться из ловушки высокомерия и стать кем-то большим, чем просто «герой с крутой причудой». И также внутри неё теплилась тихая, но твёрдая надежда на то, что и Мидория сможет понять свою истинную ценность. Ценность, которая не измеряется наличием или отсутствием дара. Даже если Фуюми теперь, после тех исторических, прогремевших на всю страну трансляций финальной битвы между Всемогущим и вновь явившим миру своё лицо Все За Одного, наконец-то отчётливо вспомнила ту самую давящую, древнюю ауру. Если она окончательно, бесповоротно поняла и сопоставила факты: тем самым загадочным, неуловимым «партнёром» Акудзи, тенью, стоявшей за кулисами всей этой кровавой драмы, был именно он. Князь Тьмы, воскресший из пепла, чтобы вновь бросить вызов миру героев. Осознание это пришло не как гром среди ясного неба, а как тихое, завершающее звено в давно собираемом пазле. Но теперь, когда правда обрела имя и лицо, она знала твёрдо: она не вмешается. Ни за что. Её война закончилась там, в том зале, два года назад. Её битва теперь была другой. Теперь она понимала со всей ясностью, что была права. Права, когда твердила следователям, что у партнёра не могло быть одной причуды, что их было множество. Права, когда отчаянно пыталась докричаться до них сквозь стену их скептицизма. И теперь, когда Все За Одного, побеждённый, но не уничтоженный, наконец-то оказался заперт в самой глубокой и надёжной тюрьме Тартара, в самой глубине её существа, где-то под слоями боли и усталости, назревала лёгкая, едва уловимая усмешка. Усмешка не злорадства, а горького, удовлетворённого осознания. Почти два года назад она умудрилась обмануть самого Князя Тьмы. Переиграть того, кто считал себя непревзойдённым мастером интриг. Эта мысль, хоть и не приносила облегчения, но грела где-то в самой глубине, напоминая, что даже в самой тёмной бездне можно найти точку опоры. Но вместе с этим ледяным, торжествующим спокойствием приходила и другая, более тихая и печальная мысль. Она понимала: возможно, теперь, после разгрома главной базы Все За Одного, после того, как его убежища будут одно за другим вскрыты и обысканы, тело Кумоно наконец-то будет найдено. Не та фальшивая, ходячая кукла с промытыми мозгами, что водила за нос полицию, а его настоящее, измученное, мёртвое тело. Фуюми очень на это надеялась. Втайне, в самой глубине души, она желала этого. Не для торжества справедливости, не для новых обвинений. А для того, чтобы его, наконец, можно было достойно похоронить. Чтобы и он, Кумоно Шоури, со всеми его грехами, болью и трагической судьбой, смог обрести покой. Чтобы и на его могиле, когда-нибудь, когда всё утихнет, она смогла бы оставить свои ледяные цветы. Так же, как оставила их на могилах Мизуруи, Саимин, Низоу и всех остальных. Чтобы и его память была почтена. Чтобы круг замкнулся. Но это будет потом. А сейчас — сейчас в её классе звенели детские голоса, маленькая девочка с изумрудными глазами бережно держала в руках ледяной цветок, а её подружка-совушка спорила с мальчишкой о том, кто лучше умеет мастерить поделки. Удивительно многое познала она за эти годы. Сколько боли, сколько потерь, сколько горьких уроков вместило в себя это не такое уж долгое время. Но цена этого знания, этой мудрости, была слишком, непомерно велика. День за днём, шаг за шагом, она продолжает бороться. Борется со своими демонами, со своими страхами, со своим прошлым. Каждый год, неукоснительно, она переводит деньги в тот самый фонд помощи жертвам героев. Каждый день, без пропусков, посещает сеансы психотерапии. Уже отчётливо видны ростки её восстановления. Её душа, истерзанная, но не сломленная, понемногу затягивается живой тканью. Возможно, совсем скоро настанет тот день, когда та самая вязаная кукла, хранящаяся где-то в глубине шкафа, будет, наконец, сожжена. А возможно, в её сожжении и вовсе не будет никакого смысла. Возможно, она просто перестанет быть символом боли и станет лишь частью пройденного пути, которую можно оставить в покое. Как и многое другое. Но это ещё далеко не конец…