О страхе подчиняться, принятии и любви

Ло Бинхэ тихо всхлипнул, потянувшись за ладонью Шэнь Цинцю, что легла ему под подбородок и медленно ушла в сторону. Омега безнадёжно заскулил, потеряв ощущение прикосновения, но не осмеливался двинуться вперед. Всё тело напряглось в сладостном ожидании. В голове омеги было пусто, лишь всепоглощающее желание и собачья верность собрались внутри него в один большой нервный клубок. Казалось, что Шэнь Цинцю достаточно лишь посмотреть на омегу с нужным выражением лица и он кончит только от этого. — Бинхэ? — скорее для самого себя спросил Шэнь Цинцю. Чтобы увериться, что омега здесь. Ло Бинхэ тут же откликнулся, издав тихий рык горлом, двинувшись навстречу и так же быстро замерев. Понятно. Такие... животные звуки издавать умеет только омега. Шэнь Цинцю мысленно стукнул себя по лбу. Вот почему у Ло Бинхэ сорвало крышу только сейчас? Именно сейчас! Он сам еле держался, сжимая чашку чая в руках настолько сильно, что казалось, что был слышен будущий треск фарфора. Непонятно как, но до омеги дошло, что ему не запрещалось сидеть рядом и медленно, как крадущийся хищник, Ло Бинхэ аккуратно подсел рядом. Правда, спустя пару минут бездействия, его действия уже не были такими уж и аккуратными. Омега так хотел внимания и любви, что почти лез на заклинателя. — Цинь Се... Шэнь Цинцю не ответил. Но не оттолкнул его. Не одернул. Он просто... замер. И это молчаливое, вымученное признание было для Ло Бинхэ красноречивее любого согласия. Поэтому омега прижался еще ближе, полностью стирая и без того призрачную дистанцию. Он потерся щекой о его шею, оставив на коже невидимый, но пылающий след. Вся его сущность требовала внимания и полного слияния как можно ближе и сильнее с Шэнь Цинцю. Тело омеги напряглось, словно не осмеливаясь сразу же наброситься на бету перед ним. Да что же это такое!? Ло Бинхэ мысленно заскулил от досады. Почему даже слегка прийдя в сознание, он получает от течки совсем не то, что раньше? С одной стороны, это делает его действия еще более непредсказуемыми, а с другой он не чувствует боли! И этого ужасного, тягучего ожидания. Шэнь Цинцю здесь. Рядом. И никуда не денется. И возможно, что... Омега сглотнул, неловко прижавшись мягкими губами к нежной коже шеи беты. В этот миг тело Шэнь Цинцю резко вздрогнуло под ним. По коже побежали частые, пугающие его самого мурашки, предательски выдавая то, что он так яростно пытался скрыть за маской невозмутимости. — Шея! — его голос прозвучал резко и сдавленно, почти как предупреждение перед атакой. Но Ло Бинхэ... не смог отстраниться. Что бы ни сдерживало его течку мгновение назад, будь это стыд, страх или остатки рассудка. Теперь это рухнуло, сметенное волной облегчения и этим безмолвным разрешением. Ло Бинхэ прикрыл затуманенные слепым обожанием глаза. Вместо того чтобы отпрянуть, он позволил себе ткнуться в шею беты носом еще раз, как животное, ищущее запах своего хозяина. И затем — глубоко, с придыханием, вдохнуть. Запах сандала, зеленого чая, чего-то неуловимо своего, принадлежащего только его Шэнь Цинцю... Он вобрал его в себя, и всё его тело отозвалось на него сладкой, разливающейся дрожью. Это возбуждение? Тот, кто держал оборону, только что сдался. И наступающий даже не собирался брать пленных. Он собирался получить белый флаг. — Бинхэ! Голос Шэнь Цинцю прозвучал уже без прежней твердости, сдавленно и с той самой паникой, которую он тщетно пытался скрыть. Это был не приказ, а почти мольба, в которой еле прорывались привычные, стальные ноты. — Цинцю! — не остался в долгу Бинхэ, взволнованно взмолившись следом. Он жалобно заскулил, но не отступал ни на миллиметр. Скорее, он досадствовал, что одежда заклинателя никак не поддается его внезапно ослабевшим рукам и ему приходится довольствоваться только шеей. Тем временем, он хорошо понимал, что не может долго оставаться безнаказанным. Поэтому его губы, его дыхание, сам его запах — всё впивалось в уязвимую кожу шеи, требуя, умоляя, отнимая последние силы сопротивляться, чтобы как можно быстрее вывести бету из себя. Заставить действовать самому. Омега не выдерживал, все внутри желало отдаться горячему телу рядом и, соотвественно, получить свою форму удовольствия. Он нетерпеливо тёрся об того всем телом, распространяя вызывающий запах. — Хм... — бета не сдержал резкого, прерывистого выдоха. Волна мурашек пробежала по всему телу, заставляя его спину выгнуться, а пальцы бессильно вцепиться в ткань одежды омеги. Ему было панически страшно. Страшно от этой потери контроля, от этой всепоглощающей близости, от воспоминаний, что шептали о боли и унижении. Но сквозь страх и боль пробивалось другое — острое, запретное, пьянящее чувство. Чувство, от которого перехватывало дыхание и кружилась голова, а в воздухе витал только этот запах. По какой-то причине, в сандале не было ни капли страха. Ло Бинхэ нежно выцеловывал шею вплоть до челюсти, оставляя дорожку влажных поцелуев. Шэнь Цинцю, вечный стратег, выстроивший несокрушимую крепость вокруг своего сердца, оказался повержен. Не мечом и не силой, а этой настойчивой, отчаянной лаской. Его собственная, затоптанная годами натура альфы предательски заурчала от такого внимания, требуя большего, и он был бессилен перед этим внутренним бунтом. Это нечестно! Его рука, лежавшая на голове Бинхэ, не оттолкнула, а, наоборот, слабо сжала пряди волос, прижимая его еще ближе. Жест подействовал громче любых слов. Ло Бинхэ, получив то, чего так жаждал, издал тихий, победный стон, растворяясь в этом хрупком, завоеванном с таким трудом спокойствии. Почувствовав, что его не отталкивают, он совсем обнаглев, прикусил кожу на шее Шэнь Цинцю достаточно сильно, чтобы оставить след. В следующий миг Шэнь Цинцю испуганно оттолкнул его, отпрянув на расстояние вытянутой руки. Он схватился за шею свободной ладонью, широко раскрыв глаза. В них смешались шок, боль и пробудившаяся ярость. Воздух снова натянулся, как струна, готовая лопнуть, а хрупкое романтическое напряжение было в мгновение ока разбито. — Бинхэ! — зашипел шокированный заклинатель. Пальцы на шее сжались, будто бы пытаясь унять нарастающую возбужденную дрожь. — М-м-м... — виновато заскулил омега, поддавшись вперед, снова прильнув к остолбеневшему от шока Шэнь Цинцю. — Не трогай шею! — вырвалось у беты, его голос дрогнул, срываясь на высокой ноте. — Тебе нравится! — возразил Ло Бинхэ, и в его голосе сквозь омежью покорность пробилась упрямая, почти детская уверенность. Он чувствовал это — мельчайшую дрожь, пробежавшую по телу Шэнь Цинцю, когда его губы коснулись кожи. Чувствовал, как учащенно забилось сердце беты. Это не была ложь. А он прекрасно осознавал, возможно лишь только это, что должен сделать Шэнь Цинцю приятно. Его затуманенный страстью разум перестал понимать, почему, если тому не было страшно, а очень даже хорошо! — Не нравится! — тем временем парировал Шэнь Цинцю, но протест уже звучал слабее, притворно. Он сам слышал эту фальшь в собственном голосе. От этого становилось еще невыносимее. Запах Ло Бинхэ действовал на него слишком пьяняще, не давая даже связно сформулировать ругательство в ответ. — ...Ладно, — по-детски насупился Ло Бинхэ. Его уши, еще секунду назад настороженно подрагивавшие, беспомощно опустились, а сияющий хвост уныло поволокся по полу. Он отполз на несколько сантиметров, создавая видимость дистанции, и уставился в пол: весь вид его выражал такую обиженную покорность, что сердце Шэнь Цинцю предательски сжалось. Воздух наполнился горьковатым привкусом османтуса — запахом искреннего расстройства. Но какой же фальшью оно было наполнено. Эта притворная покорность на самом деле возбудила Шэнь Цинцю еще больше. Повисла тягостная пауза, во время которой бета все еще сидел, сжимая воротник ханьфу, его пальцы дрожали. Он ловил дыхание, успокаивая недавнюю панику и стараясь лучше сконцентрироваться на том, что он чувствовал к этому омеге: теплое и стыдное, что упрямо стучалось в его грудную клетку, требуя признания. И горячее и большое, перекрывая дыхание только от одного вида. Перед ним сидел его омега — небольшой, но сильный и смертоносный демон, съежившийся в комок наигранной обиды из-за одного резкого слова. Лишь бы его простили, лишь бы продолжили эту странную игру дальше. Причин вести себя так у того много. Одна течка чего стоила. — Если так руки тянутся, то дерзай. Но не смей трогать шею, — сорвался Шэнь Цинцю на шипящий шепот, отворачивая покрасневшее лицо. Он бы сам показал, как надо правильно выводить из себя ласками, но от злости и жгучего стыда, передумал действовать сам. Это будет то самое наказание для Ло Бинхэ — быть использованным для ублажения альфы, который даже пальцем не пошевелит, чтобы помочь. Пусть мучается в догадках. Пусть сам ищет дорогу, если так жаждет прикосновений. Пусть унижается перед его ногами. Ло Бинхэ замер на мгновение, уши насторожились, хвост застыл в нерешительности. Потом медленно, почти благоговейно, он протянул руку и коснулся пальцами запястья Шэнь Цинцю. — Здесь можно? — прошептал он, и в его голосе смешались надежда и робость. Шэнь Цинцю лишь раздражённо выдохнул, сдерживая нервный смешок, но не отстранился. Это было всё, что нужно Ло Бинхэ. Его пальцы осторожно обвили изящное запястье, большой палец принялся выводить медленные круги по нежной коже на внутренней стороне. Прикосновение было до смешного почтительным, но от него по всему телу Шэнь Цинцю бежали мурашки. Он стиснул зубы, глядя в стену, на горящие благовония, запах которых он не ощущал вообще из-за персиков в носу. Да, именно так. Пусть этот дурак пытается угадать, что ему нравится. Пусть унижается в своих робких попытках. Это и есть наказание. Но когда Ло Бинхэ, ободрённый молчанием, склонился и губы его коснулись тыльной стороны ладони Шэнь Цинцю, в комнате прозвучал сдавленный вздох. Наказание внезапно начало ощущаться как нечто иное. Нечто опасное, тёплое и совершенно неуместное. Омега обворожительно улыбнулся. Он так и не поднял руку заклинателя, самому склонившись вниз, растекшись рядом, словно лужа. С разрешением к полукровке вернулась уверенность. Ло Бинхэ двинулся по направлению руки, стараясь выцеловывать дорожку от ладони до плеча, медленно, но верно раздевая этого гордого и неприступного заклинателя. Дойдя до локтя, он уже успел снять пояс и стащил верхнее одеяние. Каждое прикосновение омеги, еще со второго поцелуя, отзывалось волной мурашек и скручивалось в низу живота. Шэнь Цинцю был давно возбужден, но умело держал необходимый вид — маску отстраненности, за которой скрывалась буря. Уж кто, как не он мастер держать лицо даже в самой опасной ситуации. А то, что произошло ранее, всего лишь от неожиданности. Его дыхание оставалось почти ровным, если не считать едва уловимой хрипотцы на вдохе. Лишь судорожно сжатые пальцы свободной руки, впившиеся в шелк подстилки, выдавали невероятное напряжение. Он позволял этому происходить, пассивно принимая ласки, словно делая одолжение. Единственное — он позволял помогать избавить себя от одежды с таким лицом, словно он впервые узнал про то, что этим срамом вообще можно заниматься. От подобной брезгливости Цинцю, по телу Ло Бинхэ пробежали волны предвкушения. Он вздрогнул и пустил в ход язык, влажно и соблазнительно выводя им узоры. Хорошо, что Шэнь Цинцю не придется объяснять, откуда на его предплечьях были странные отметины. Омега внезапно почувствовал острое сожаление из-за того, что все его труды очень быстро заживут. Тело беты, в отличии от взгляда, говорило на ином языке — кожа под губами Бинхэ вспыхивала жаром, мускулы бедра непроизвольно вздрагивали, когда омега, дойдя до плеча, задержался у ключицы, исследуя ее изгиб влажным, обжигающе нежным прикосновением. Общими усилиями он раздел Шэнь Цинцю до самых нижних ночных одеяний. К этому времени ему совсем не хотелось испортить эту недавно приобретенную ткань. Бета был безмерно благодарен, что в псине нет ни капли силы от возбуждения. Однако он продолжал иметь огромную силу в другом виде. Это была пытка. Изощренная, сладостная пытка, где палачом была его собственная изувеченная годами натура, а орудием — этот до безумия желанный омега. И самым унизительным было осознавать, что эта игра в безразличие оборачивается против него самого, лишь распаляя того, кто с таким благоговением и жадностью срывал с него слой за слоем, оставляя на коже невидимые (и видимые) следы своего обожания и нетерпения. «Да как он держится? Пять минут назад был готов наброситься, как голодный зверь!? — искренне возмутился Шэнь Цинцю, чувствуя, как уже его терпение подходит к концу, — У кого тут течка, а!? Какие прелюдии!» Его собственное тело горело от одного только умоляющего взгляда и запаха османтуса, а этот омега решил играть в церемонные омежьи ласки. Невыносимо. Внезапное раздражение, смешанное с долго сдерживаемым желанием, вырвалось наружу. Шэнь Цинцю одним грубым движением схватил Ло Бинхэ за лицо и притянул к себе, жадно и влажно сцеловывая с его губ персиковую сладость. И стоило ему это сделать, как омега мгновенно сдался. Вся его настойчивость, все осторожные попытки испарились, растворившись в этом единственном властном жесте. Он издал глухой, сдавленный стон и беспомощно обмяк, неловко уцепившись в остатки нижнего одеяния на Шэнь Цинцю, словно боясь, что тот вот-вот исчезнет. Его собственная, выстраданная инициатива была сметена в один миг — ему не нужно было вести, когда его альфа, наконец, сам взял то, что хотел. В конце концов, разум сдал последние позиции. Бинхэ выгнулся навстречу, оперевшись руками о плечи беты и принимая поцелуи в горящую огнем шею. — Учитель... возьми меня, п-пожалуйста, — голос Ло Бинхэ сорвался на жалобный, влажный шёпот, когда только отстранившись, его пальцы, дрожащие и нетерпеливые, нашли путь под тканью. — Торопишься, — рвано выдохнул Шэнь Цинцю прямо ему в губы, резко вбирая воздух, когда наглые пальцы омеги обжигающе обхватили и без того напряженную плоть. Всё его тело напряглось в одну тугую струну, спина непроизвольно выгнулась. Он попытался откинуть голову назад, сохраняя намёк на контроль, но это было безнадежно — его бедра сами потянулись навстречу дерзкому прикосновению, предательски выдавая собственное возбуждение. От внутреннего напряжения он чуть не порвал ханьфу Ло Бинхэ, которое впопыхах старался снять. — У-учитель, я ведь был хорошим! Я выполнил сделку! —чуть не плача заныл омега, выдавая все нетерпение, усердно пытаясь высвободить Шэнь Цинцю из штанов. В это же время бета наконец раздел до низа Ло Бинхэ. Заклинатель прищурился, убирая от себя юркие ручонки и в первую очередь снимая с себя так раздражающие омегу штаны. Проклятая псина... Она всегда знала, как вывести его из себя до полной потери самоконтроля. И самое отвратительное, что даже сейчас, сквозь ярость и стыд, он чувствовал, как по жилам растекается пьянящее тепло, а в ушах звенит от этого несчастного, умоляющего шёпота. Бинхэ поддался, подбираясь под себя оказался лишь в одних нижних, почти также, как и Шэнь Цинцю, что был лишь в рубашке. — Ц-цинцю, прошу тебя! — совсем уж нетерпеливо взмолился омега, обдавая шею заклинателя горячим, прерывистым дыханием. Он жалобно надулся, всем своим видом выказывая дикую жажду, — Мне внизу... тянет! Больно! Его голос сорвался на высокой ноте, полной настоящего страдания. Это была уже не просто просьба, а жалоба, крик тела, которое больше не могло терпеть. Он прижался лбом к плечу Шэнь Цинцю, будто пытаясь вобрать его запах и твердость, чтобы заглушить ноющую, сводящую с ума пустоту внутри. Но от присутствия того, кто мог сделать ему хорошо, становилось только хуже. Все зазудело с утроенной силой, обдав волной жара и омегу и бету в ответ. В этом отчаянном, по-детски прямолинейном признании было что-то, что окончательно сломало последние барьеры. Это была не игра, не манипуляция, а физическая боль, та самая, что заставляет забыть о стыде и гордости. Такая, что заставляет омег лезть на стены от бессилия в течки, а альф набрасываться на них не раздумывая. Хозяйка борделя, кажется, с самого начала знала, что будет происходить. Оставив Шэнь Цинцю и Ло Бинхэ в просторной комнате с одной большой, широкой кроватью, она безмолвно позволила уставшим путникам наконец сбросить напряжение и сделать это в проверенном и безопасном месте. В конце концов, решив, что его собственный комфорт и остатки рассудка дороже всей этой показной борьбы, Шэнь Цинцю резко поднялся, подхватив и обвисшего на нём хныкающего омегу. Он в несколько широких шагов пересек комнату и почти швырнул Ло Бинхэ на мягкое ложе. С глухим, сдавленным рыком, в котором смешались ярость, отчаяние и долго сдерживаемая жажда, он прижался лицом к шее Ло Бинхэ. Он уже не мог сдерживать себя — глубокий, прерывистый вдох вобрал в себя пьянящую смесь османтуса и спелого персика, сводящую с ума. Этот запах прожигал ему лёгкие, плыл в кровь, выжигая последние следы сопротивления и собирался болезненным узлом внизу живота. Вставший давно член нетерпеливо дернулся. Всё было кончено. Шэнь Цинцю впился губами в шею омеги, оставив большой, стремительно краснеющий засос, в отместку почти прокусив кожу до крови. По секрету, он сам еле сдержался — настолько сильно овладевало желание вкусить этот дьявольский фрукт. После неудавшегося, омега не сдержал разочарованного стона. — Ах! Учитель! Пожалуйста! — Ло Бинхэ машинально сжал свою ладонь в волосы Шэнь Цинцю, прижимая его ближе к себе. Осознавая полукровка свои действия, насколько сильно перепугался бы? Но благо, что он даже не должен был этого вспомнить. Ло Бинхэ, императора, того, кем он был ранее, никого здесь нет. Лишь омега, страстно жаждущий получить его внимание. Шэнь Цинцю невольно облизнулся, словно хищник перед долгожданной добычей. Проведя носом ниже, он прижался горячими губами к одному из сосков, резко выступающем на напряженной и слегка припухшей груди омеги. Прекрасно. Ло Бинхэ не сдержал удивленного оха, всё его тело вздрогнуло и выгнулось, а пальцы в волосах Шэнь Цинцю непроизвольно сжались ещё сильнее от шока и нового, неизвестного ему ранее удовольствия. С этой новой, обжигающей точкой контакта, Ло Бинхэ оказался не готов. От внезапной и властной ласки, которая обрушилась на него с такой неожиданной стороны, ему резко стало жарко и неуютно. Нужно снять одежду. Ведь ощущение через ткань были не те: недостаточно, недостаточно приятно! Хорошо, что даже говорить сейчас необязательно. Шэнь Цинцю, перестав терзать сосок через ткань, начал целовать каждую открывающуюся полоску кожи, с безумной поспешностью раздевал его, аккуратно развязывая все завязки, которые мешали добраться до тела. Делал он это нарочито медленно, мучая и без того заведенного Ло Бинхэ. Это была его месть за годы жизни этого чертенка подле себя. Изводив бету своим запахом, поведением, испугом, Ло Бинхэ давно напрашивался на наказание. Но когда его пальцы впились в бедра омеги, он сорвал последнюю преграду между ним и полукровкой. От резкости действий омега ахнул, застыв. Внезапно смутившись такой неожиданности, он заерзал, не находя себе места и спокойствия. Альфа перестал его трогать. Почему к нему больше не прикасаются!? Почему он наконец голый, но остается без внимания? От движений его бедер, изнутри мгновенно потекла прозрачная смазка, пачкая бордовую простынь и кожу. Бинхэ испуганно поднял глаза, встретившись взглядом с Шэнь Цинцю. По спине пробежались будоражащие мурашки. Ладони беты на его бедрах подозрительно сжались крепче. Кажется, омега пробудил опасное животное. Ему показалось, что он сейчас расплавится — от чужого внимания, от этих прикосновений его мужчины. От внезапного горячего взгляда, которым его пожирали прямо сейчас. Он еле смог сдержать желание пошире раздвинуть ноги, чтобы показать, что он может гораздо больше и лучше. Разум его плавал в густом тумане, сквозь который пробивались лишь отрывочные ощущения: влажный жар губ на коже, грубость пальцев, впившихся в бедра, и всепоглощающее чувство нужности. Что же мешало? Его собственная, все еще не до конца принятая природа, что внезапно дала о себе знать? — Ц-цинцю! — воскликнул омега, прижав уши к голове и спрятав хвостом горящее изнутри колечко напряженных мышц. Это не помогло скрыть давным-давно стоящий колом член. Если в своем втором детстве он успокаивал себя, что у него-то больше, чем у обычной омеги, да и у бет тем более. Что он хотя бы останется такого же размера. Но пока Ло Бинхэ рос и вытягивался, размеры его прошлого достоинства не увеличивались следом, отчего он не любил копаться и задумываться над этим без причины. Получился вполне обычный... для беты, член. Кажется, даже чуть меньше, чем хотелось бы. Парень невольно вхлипнул, только вспомнив об этом. Шэнь Цинцю не позволил омеге впасть в панику, сведя его руки вместе и закинув их над его головой, он навалился на него для еще одного долгого и теплого поцелуя. И это действовало. Омега находил в себе силы лишь судорожно прижиматься в ответ на каждую ласку и жалобно хныкать, стоило Шэнь Цинцю отстраниться даже на мгновение, лишая его такого нужного, такого спасительного давления. Каждое секундное отдаление было маленькой смертью, обжигающим холодом на месте только что бывшего жара. Его тело, потерявшее всякий стыд, само искало контакта, бедра непроизвольно двигались навстречу, а пальцы бессильно хватали воздух, затем держащие их пальцы беты, словно они был единственной твердыней в этом бушующем море желания. Он был полностью во власти альфы, и в этой капитуляции не было страха — лишь бесконечное, томительное облегчение. — Ах!? — Ло Бинхэ не сдержал удивлённого вскрика, когда палец беты плавно прошелся по внутренней линии бедра, вызывая дрожь и внезапно проник внутрь него. Распирающее ощущение мгновенно оборвало все грустные и тяжелые мысли, заставив голову опустеть. Течка сделала его ужасно чувствительным к прикосновениям, превратив каждое действие Шэнь Цинцю в электрический разряд, проходящий по позвоночнику. Бета замер, нахмурившись. В ответ омега выгнулся дугой, будто бы направляя палец внутри на нужную точку, на ту самую, что заставляла сознание уплывать в белое ничто. Его собственное тело, преданное и отзывчивое, стало союзником Шэнь Цинцю в этом сладком разорении. — Т-там... — выдохнул он, уже не в силах формировать членораздельные слова, и его бёдра сами собой затряслись в немом поражении. Всё его существо сузилось до одного влажного, жгучего ощущения, до этого пальца, которым Шэнь Цинцю словно решил окончательно отнять и того слабую волю. — Цинцю! — воскликнул Бинхэ, с обреченным стоном вновь выгибаясь, пытаясь самому насадиться на вынимаемый из него палец. Взгляд Шэнь Цинцю был удивительно ледяным и суровым, отчего омега задрожал еще сильнее. В развратной голове мгновенно вспыхнули, казалось бы, давно забытые фантазии. Бета хмыкнул, погладив его талию, но не сказал ни слова. Что он делает, зачем? Ему доставляет садисткое удовольствие просто быть рядом в такой важный момент? Ло Бинхэ издал призывной скулеж. В ответ по комнате разнесся резкий и звонкий хлопок от удара. От неожиданности повисла оглушающая тишина, заставляя демона в шоке раскрыть глаза и замереть. Шэнь Цинцю наклонился лицом к лицу Бинхэ, сохранив все еще отстраненное, высокомерное лицо, от которого омега плавился только больше. В изумрудной зелени глаз бушевал огонь и Шэнь Цинцю не мог этого отрицать. Шокированный ударом, омега остолбенел. Однако его мозг был не способен сейчас понять причину и искал самое адекватное, что могло быть в таком состоянии. Вместо обиды по телу разлилось огненное тепло болезненного возбуждения, сжигая его изнутри. Бинхэ тихо застонал, его ноги задрожали, а затем и вовсе расползлись в стороны. Призывно помахивая бедрами, он не смел больше скулить напрямую. Бета не любит, когда им командуют. Хвост нервно бил по простыни, уже ничего не пряча. Он отвел глаза, тяжело дыша. Шэнь Цинцю был более, чем удовлетворен подобной реакцией. Интуитивно подхватив ноги и закинув их себе на бедра, он протиснулся еще ближе к Ло Бинхэ. Ему очень хотелось поиздеваться над ним. Давно. Он уже весь вечер делает это, но именно сейчас пришло осознание, что ничего не мешает ему быть настоящим собой, ведь даже не течный Ло Бинхэ возбуждался от его приказного тона. Он... Просто это знает. Да. Заклинатель не сдержал довольного урчания. Наклонившись еще ближе, он холодно бросил: — Как смеет омега перечить мне и моим действиям? — Ло Бинхэ невольно дернулся, тут же обмякая от приказного тона. — Прости, прости, прости! — захныкал он, хватаясь руками за простынь, — эта омега не перечит! Не перечит! Т-только, пожалуйста! Все горит! Ло Бинхэ не мог не ерзать, пытаясь хоть как-то облегчить давление изнутри. Безумно чесались железы, кожа, которой касался Шэнь Цинцю, горела огнем. Да он же сейчас сгорит к чертям собачьим, если к нему не прикоснуться вновь! — Цинь Се... пожалуйста, возьми меня, пожалуйста, — умолял он сквозь слезы, — Я больше не могу... — Когда я решу, тогда и буду тебя трахать, — произнес Шэнь Цинцю, и его голос прозвучал так низко и влажно, что по телу омеги пробежали новые мурашки. Он видел, как дрожат длинные ресницы, как бешено бьется пульс на шее, и это зрелище было пьяняще самого лучшего вина. Медленно, растягивая наслаждение, Шэнь Цинцю начал водить руками по вспотевшему и горячему телу омеги, запоминая каждый изгиб и ямку этого подтянутого тела. Бинхэ был очень, очень наглый, продолжая бормотать бессвязные мольбы сквозь слезы. На эту наглость и непослушание, бета прищурился и ущипнул его за самый чувствительный участок на боку, заставив омегу вздрогнуть и на секунду замолчать, прежде чем новый, уже совсем бессловесный стон вырвался из его груди... Как ребенок. И выглядит он молодо, настолько, что не зная того, что ему уже почти 22 по меркам этого мира, Ло Бинхэ можно спутать с недавно вступившим в совершеннолетие омегой. При этом его худое, ужасно красивое тело соблазняло лорда Цинцзин еще в Бездне. Когда Бинхэ в очередной раз всхлипнул от боли, Шэнь Цинцю сжалился над ним. Аккуратно прикусив его за губу, он проник сразу двумя пальцами внутрь, заглушив стон омеги в поцелуе. Нутро Бинхэ склизкое, податливое и очень мягкое, пробуждающее неподобающие картины перед глазами в считанные секунды. А что ему делать? Хоть Шэнь Цинцю и остался альфой лишь в душе, но когда-то собственная природа и предпочтения должны были себя проявить. Он не мог начать любить секс в нижней позиции, когда рожден для нуждающихся в нем омег. В отличии от Ло Бинхэ. — А-ах! Да, еще! — с придыханием шептал Бинхэ, сжимая пальцы и бессовестно насаживаясь на них в такт движениям заклинателя. — Не будешь молчать, я прекращу. Ло Бинхэ мгновенно смолк, прижав уши к голове и заскулил вперемежку со стонами. Они выходили чересчур громкими даже для него. Осознавая это, Бинхэ попытался сдержаться. Однако, потерпев поражение в доказательстве очередного шлепка по заднице, благоразумно вцепился в простынь, передавая всю свою подавленную энергию во вжатые в ткань пальцы. Мечущийся в близком пике Ло Бинхэ доставлял невообразимое удовольствие Шэнь Цинцю. Его собственный член болезненно ныл и дергался в ответ на все стоны и притирания, однако он не мог отказать себе в желании продлить эту сладкую пытку еще на немного. Свободной рукой мягко обхватив возбуждение омеги, он плавными движениями продолжил изводить его дальше, вырывая еще более громкие звуки. Уши и хвост уже не светились, а сияли, как огромные красные фонари, и казалось, вот-вот взорвутся от напряжения. Бинхэ прикрыл глаза, хныча и толкаясь в руку, поддавшись наслаждению, которого он так давно не ощущал настолько безнаказанно. Его тело настолько отвыкло от того, что он может получать простое, но такое прекрасное удовольствие, что все, о чем он мог думать, так только об этом он словно заново открыл эту радость и не мог насладиться. Вместе с Шэнь Цинцю. Грудь затопило облегчением, радостью и теплом. Внезапно его тело напряглось и он кончил с тихим, срывающимся стоном, чувствуя, как выходит не густая, а легкая влага. Еще одно напоминание о теле, в котором он теперь жил. И в этот раз это напоминание не вызвало протеста, лишь волну слабого, стыдливого облегчения. Бинхэ всхлипнул и прикрыл глаза, волосы разметались на кровати. Тяжело дыша, он всё ещё инстинктивно сжимался внутри, не желая, чтобы замеревший Шэнь Цинцю вынул из него пальцы. А лучше бы... вставил кое-что крупнее, горячее и начисто лишённое деликатности. — Цинцю-ю-ю... — напел омега, поддавшись секундному порыву смелости, — я... Он не успел закончить. Шэнь Цинцю медленно закрыл его губы своими, заглушая невысказанную просьбу. Но на этот раз Бинхэ проявил инициативу. Он мягко, но настойчиво прижался в ответ, приподнимаясь и обвивая руками плечи заклинателя. Приятная истома сковала его и он навалился на бету всем своим весом. Шэнь Цинцю пришлось освободить руку и схватить его за талию, чтобы сохранить равновесие. Бинхэ встретил это действие неодобрительным скулежом. —У меня не шесть рук, чтобы вытворять с тобой шесть дел разом, псина, — хрипло бросил он, и в его голосе сквозь раздражение пробивалась тень смущения. В ответ Бинхэ нежно коснулся губами его носа. — Учитель... — это уважительное обращение заставило тело беты мгновенно покрыться мурашками, а внутри замереть от плохого предчувствия. Омега тут же учуял это «нехорошее» и поспешил успокоить: — Ничего опасного! Просто... можно я сам? — Что сам? — нахмурился Шэнь Цинцю, в его взгляде мелькнуло недоумение, смешанное с зарождающейся обидой. Он что, прогоняет его? Ему настолько не понравилось, что он хочет остаться со своей течкой в одиночестве? В тоже время промелькнула эгоистичная мысль: «Значит сам тут наслаждался, а меня ты решил оставить одного!?» Омега нервно облизнул губы, румянец залил его щёки. Уши и хвост синхронно подрагивали, выдавая смесь страха и решимости. — Я... — он сделал глубокий вдох, — можно я... на тебе... сверху. Ло Бинхэ посмотрел бете в глаза и увидел в них такой шок и неверие, что мгновенно смутился, неловко сжав чужие плечи. Сердце забилось в тревожном танце. «Почему я вообще этого захотел?, — заалел омега, — все же шло так хорошо!» — Цинь Се, я... п-просто подумал... — начал он оправдываться, прижав уши к голове. Он не знал, что шок заклинателя был от облегчения и понимания, что прогонять его не будут. Да и не смогли бы. Бинхэ так нежно и трепетно прижимался к нему, не позволяя уйти, что вопрос об уходе пропадал сам собой. «Не надо этого говорить не надо этого говорить он подумает что я неблагодарная тварь он уйдет он оставит меня здесь одного с этой течкой НО КАК ЖЕ Я ЭТОГО ХОЧУ ПОЧЕМУ Я ЭТОГО ХОЧУ Я ДОЛЖЕН ЭТО ПОПРОБОВАТЬ нет нет нет все и так прекрасно заткнись заткнись». Мысли неслись вихрем, сводя с ума. Бинхэ в отчаянии стукнул себя кулаком по виску, пытаясь остановить внутренний хаос, и зажмурился. Внезапная мысль о позе заела в голове и не желала уходить, бесконечно прокручиваясь в сознании снова и снова. Его течка и интерес обернулись против его малого проявления осознанности. Но Шэнь Цинцю, почувствовав его отчаянную дрожь, лишь плотнее прижал его к себе — грубо, почти по-звериному, не отпуская ни на сантиметр. От этого внезапного, властного прикосновения Бинхэ вздрогнул всем телом, и его дыхание перехватило. — Цинцю-цинцю-цинцю! — запищал он, захлебываясь, и это был уже не осмысленный зов, а слепой, инстинктивный крик существа, которое больше не могло ничего, кроме как повторять имя своего единственного спасителя и палача. — Бинхэ, если хочешь, то делай. Не надо пытаться сдерживать свои желания. Мне надоело разбираться с последствиями этого. Мы ведь очень долго шли с тобой к этому моменту, верно? — Ик! — воскликнул омега, поддавшись приказному тону и необычной нежности, тут же плавясь от надежной хватки на талии, — но это странно! Это нравится девушкам, почему я так хочу сделать это с тобой!? Он уткнулся бете в плечо и уставился в стену за его спиной. — Потому что у тебя течка, и ты омега, — озвучил Шэнь Цинцю закономерный ответ, усмехнувшись и прижав его к себе, — тебе свойственно... теперь, выполнять часть женских функций. — Не называй это так, — жалобно проныл Ло Бинхэ, — я все еще мужчина, ах! — Верю, верю, — невинно ответил Шэнь Цинцю, словно только что не проник в него пальцами снова. Омега подобрался, подбирая под себя ноги и оказался на коленях у заклинателя, крепко прижавшись к его груди. — С-совсем, нгх, не помогает, — обиженно постанывал Бинхэ, когда пальцы аккуратно проходились по нужной точке внутри, — совсем не … не умеешь, под-д-держивать, ах! — Когда это я тебе помогал так, как надо? — смешок Шэнь Цинцю достаточно сильно позволил снять напряжение. Действительно, когда это у беты получалось делать так, как утешали обычные люди. Он положил руку на поясницу, слегка надавив. Бинхэ выгнул спину, издавая мурлыкающие звуки удовольствия вперемежку со стонами. Он не смог противиться вновь возрастающему возбуждению и терся животом о упирающийся в него член мужчины. На мгновения Ло Бинхэ забыл, что до этого Шэнь Цинцю все еще был возбужден и теперь должен был подготовить Бинхэ к тому, чего тот так внезапно захотел. Но сейчас он прекрасно все видел и чувствовал. *** Внутри омеги было уже четыре пальца. Смазка испачкала все вокруг, начиная от руки Шэнь Цинцю и заканчивая его коленями. Бинхэ безудержно стонал и охал, не в силах сдерживаться, полностью потеряв силы держаться на ногах самостоятельно. Ладонью он слегка резко, но с четким ритмом скользил по испачканному в его же смазке члену Шэнь Цинцю. В какой-то момент, они, забыв обо всем, делали друг другу хорошо так, насколько могли. — Склизкая псина, — бросил Цинцю, тяжело дыша и сдерживая судорожный вздох, — Б-Бинхэ, прекрати. — А... теперь можно? Я... готов, — дергал ушами Бинхэ, разгоряченный до такой степени, что готов был лезть на острый пик подсвечника, если бета не позволит ему залезть на него. Он нехотя отстранил руки от чужого достоинства(хорошего между прочим), уперевшись в постель. — Хватит дурачиться, — голос беты прозвучал хрипло и властно, заглушая сдавленный вздох омеги, — если хочешь быть сверху — будь. Но не вздумай торопиться. Самому будет больно. Хотя Шэнь Цинцю очень в этом сомневался. Его пальцы засасывало внутрь Бинхэ с такой легкостью, словно в полукровку можно входить без растяжки. Или так и есть, просто он сам оттягивал этот момент до последнего. Шэнь Цинцю медленно повернулся, оказавшись головой у изголовья и, отпустив омегу, позволил себе расслабиться на кровати. Сердце Ло Бинхэ бешено заколотилось, едва не выпрыгивая из груди. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и с благоговейной дрожью вскарабкался на бету, оседлав его бёдра. Его руки легли на твердые плечи Шэнь Цинцю, а колени сжались по бокам от его талии. Хвост безудержно вилял из стороны в сторону, не давая скрыть внутреннее предвкушение. Запах османтуса стал еще выразительнее, чем фрукт, окончательно заглушив любые другие запахи в округе. Даже в соседних комнатах могли это почувствовать. Шэнь Цинцю лежал неподвижно, его взгляд был прикован к залитому румянцем лицу омеги. Он не помогал, но и не мешал — его молчание было вызовом и разрешением одновременно. Он лишь медленно вздохнул, сосредоточившись на запахах. Ло Бинхэ, дрожа от нетерпения и страха, приподнялся на коленях. Одна его рука потянулась вниз, чтобы направить член беты к своему влажному, готовому к принятию входу. В первый момент он промахнулся, вызвав раздражённый вздох Шэнь Цинцю. — Неумеха, — прошипел бета, и его пальцы впились в бёдра омеги, помогая ему занять нужное положение. — Прости! Просто... ты большой, — сконфуженно пробормотал омега, поддавшись слегка вперед для удобства. «О небеса, что я несу, — подумал он, — ни у кого не может быть больше, чем у меня в прошлом.» Наконец, Ло Бинхэ почувствовал, как горячая, твёрдая головка коснулась его. Он медленно, с наслаждением и мукой, начал опускаться. Обоим им перехватило дыхание, когда он постепенно, сантиметр за сантиметром, принимал в себя Шэнь Цинцю. Внутри всё горело, растягивалось и наполнялось так, как не могли заполнить даже четыре пальца. Было больно, но лишь секунду. Глаза Ло Бинхэ закатились от блаженства, и он издал долгий, сдавленный стон. Шэнь Цинцю закрыл глаза, его пальцы всё ещё впивались в бёдра омеги, контролируя весь его напряженный, неторопливый спуск. Далёкими мыслями он подозревал, что если бы не он, омега сел бы на него разом. Его член слишком сильно сжимали внутренние мышцы Ло Бинхэ. — Медленнее, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как всё его тело напрягается от невыносимого, влажного жара, — не спеши, псина. Когда Ло Бинхэ, наконец, полностью опустился, они оба замерли на мгновение, тяжело дыша. Омега сидел на нём, как на троне, его тело трепетало от переполнявших его ощущений. Он был полон. Связан. Покорён и вознесён. Открыв глаза, Шэнь Цинцю увидел над собой залитое слезами блаженства лицо, разомлевшее от наслаждения. И что-то в нём дрогнуло. — Ну? — его голос прозвучал тихо, но властно, — ты этого хотел. Что же ты остановился? Получив разрешение, Ло Бинхэ с жалобным всхлипом начал двигаться. Сначала неуверенно, почти робко, но с каждым движением набираясь смелости. Он поднимался и опускался, находя свой, ещё неотработанный ритм, и скоро комната наполнилась влажными, отрывистыми звуками их соединённых тел и его срывающимися стонами. Девушкам всегда нравилось скакать на нём и иногда он искренне не понимал, что же такого они в этом находят. Он позволял им почувствовать себя «императрицами», однако все равно все заканчивалось тем, что он прижимал их к постели и показывал, кто главный. Какая разница, его ощущения были одинаковы. Однако сейчас он был в похожей ситуации и внезапно подумал, что поза и правда неплохая. Надо просто сесть правильно. Полуприкрытыми глазами он посмотрел на бету. От ощущений, рот омеги приоткрылся, руки опирались на живот Шэнь Цинцю. Слегка приподнявшись, он наклонился чуть ближе к его лицу и вновь насадился на член беты. Шэнь Цинцю больше не мог просто лежать и смотреть на это. Его руки скользнули с бедер на упругие ягодицы, помогая задавать темп, вгоняя в него себя еще глубже с каждым движением вверх. Он наблюдал, как его ученик, его омега, его Ло бинхэ, теряет над собой контроль, как его уши и хвост бешено дергаются в такт их соединению. — Да... вот так... — выдохнул Шэнь Цинцю, его собственные бедра начали встречное движение, нарушая пассивную роль. Игра в "наездницу" закончилась. Теперь это был просто танец, грубый и влажный, в котором они оба были равны в своем падении. Вскоре Ло Бинхэ почти не двигался сам, полностью отдавая себя на принятие толчков от партнера. Он распластался на теле беты и принимал жадные, не очень ритмичные поцелуи. Ло Бинхэ, чувствуя ответную ярость в них, вскрикнул, его ногти впились в плечи Шэнь Цинцю. Его тело напряглось в преддверии оргазма. «Так быстро!?»— не сдержал удивленной мысли Шэнь Цинцю. Нет, он точно был уверен, что ему придется очень сильно вымотаться для того, чтобы удовлетворить демоническую псину, однако за этот вечер тот уже один раз кончил и собирается сделать это сейчас. Что-то не сходится. — Цинь Се, я... я сейчас... — Кончай, — откинув лишние мысли, приказал заклинатель, и его низкий, властный голос стал последней каплей. Почти полностью выйдя из тела, Шэнь Цинцю резко вошел на всю длину разом. По счастливой случайности, их тела идеально подходили для слияния вместе. Тело Ло Бинхэ содрогнулось в мощной судороге. С криком, в котором смешались облегчение, боль и блаженство, его семя брызнуло на живот Шэнь Цинцю, а внутренние мускулы судорожно сжались вокруг члена внутри него. Бета в ответ глухо застонал, чуть не кончив следом. Волна удовольствия, прокатившись по телу омеги, и вид его полной капитуляции стали тем толчком, который застал Шэнь Цинцю врасплох, окончательно снеся все оставшиеся барьеры вокруг внутреннего зверя. С низким, гортанным рыком он вышел и резко перевернул их, прижав Ло Бинхэ лицом в кровать. Снова войдя, он начал двигаться с новой, неистовой силой, добиваясь собственной разрядки в его трепещущем, перевозбужденном теле. Ослабевший Бинхэ нашел в себе силы лишь на то, чтобы слабо вскрикнуть, прежде чем окончательно сломаться. Это было уже не соитие, а завоевание. А когда Шэнь Цинцю наконец достиг пика, впившись зубами в шею омеги, он знал — белый флаг был не просто получен. Он был безоговорочно принят. А Ло Бинхэ, потерянный в море ощущений, уже не помнил ни своего стыда, ни своих сомнений. Железы обожгло нестерпимым удовольствием, которое медленно растеклось по всему телу, а внутри живота разлилось мягкое тепло Теперь он был просто омегой, получившим, наконец, своего альфу и принадлежность ему. И в этом для него был весь мир. Небрежно вытерев омегу, Шэнь Цинцю устало завалился спать рядом, крепко прижав его к себе с довольным, удовлетворённым урчанием. *** Первое, что чувствовал Шэнь Цинцю по пробуждению, — это теплое, расслабленное тело, прижавшееся к нему всем весом. Второе — приятная тяжесть в конечностях и пустота в голове, что бывает после глубокого, исцеляющего сна. Рассветные лучи пробивались в комнату через небольшую щель, окрашивая некоторые участки в мягкие, пастельные тона. Их же кровать все ещё была охвачена полумраком. Он медленно открыл глаза, его взгляд упал на спящего Ло Бинхэ, прильнувшего к нему всем телом. И третье... Темный, яростный след на бледной коже шеи. Отчетливый, как мазок тушью на белоснежной бумаге. Метка. Сначала сознание просто отказывалось воспринимать это. Потом, как ледяная волна, хлынуло осознание. Память вернула ему всё: влажный жар, рык, вырвавшийся из его собственного горла, невыносимое желание вонзить зубы как можно глубже, пометить, присвоить. «Я поставил ему метку», — пронеслось в голове с ослепительной ясностью. И тут же, словно вторым ударом, накатила новая, оглушительная мысль: «Черт, черт, черт! У меня же спилены клыки, я не мог поставить настоящую метку!» Шэнь Цинцю сжал ладони в кулаки, замерев. Внутри всё взвыло от этого осознания — дикой, животной смеси страха и… разачарования. Глупой, абсурдной, невыносимой досады. Этот внутренний крик был поломанным, отчаянным. Вся та ярость, вся животная уверенность, что наполняла его мгновение назад, испарилась, оставив после себя лишь леденящий ужас и… жгучую досаду. Пустоту от не свершившегося чуда. Он не мог поставить настоящую метку. Его тело, его инструмент обладания, был искалечен много лет назад «Красными Пионами» и больше не имел клыков. Все, что он смог оставить, — это синяк. Яркий, болезненный, но… временный. Он исчезнет через несколько дней, а разочарование между ними останется. Зубы не могли вонзиться настолько глубоко, чтобы добраться до того, что могло бы их связать навеки. Шэнь Цинцю на самом деле не знал, плакать ему от горя или смеяться от радости. Ситуация имела слишком двойное дно, чтобы искать пользу лишь в одном исходе. «Хорошо, что ничего не останется. У Бинхэ не будет повода лезть ко мне с этим в следующие разы » — пытаясь успокоить себя, подумал бета. Но Ло Бинхэ… Ло Бинхэ так давно на это напрашивался. Не словами, нет. Всей своей сущностью. Каждым взглядом, полным собачьей преданности, каждым прикосновением, в котором сквозила мольба: «Сделай меня своим. Дай мне знак, что я твой, и ты никуда не денешься. Покажи мне, что ты не против моего присутствия». Ло Бинхэ не мог просить этого в Бездне, где течек почти не было, но подавал знаки ещё на Цинцзин, в их последние спокойные дни. Та течка почти была возможностью к свершившемуся, если бы у заклинателя не хватило бы силы воли. Для омеги, только что вырвавшейся из годового ада Бездны, где единственной опорой был Шэнь Цинцю, метка была бы не просто символом. Она была бы якорем. Настоящим признанием и гарантией, что вот теперь-то он чей-то. И не абы кому, а именно принадлежит Шэнь Цинцю. Лучшим из возможных способов показать, что он от него не уйдет. И он не смог дать ему даже этого. Горькая ирония сдавила горло. Он, который только что чувствовал себя завоевателем, был всего лишь самозванцем, играющим с игрушечным мечом. Ло Бинхэ во сне что-то пробормотал и прижался еще сильнее, как будто чувствуя его смятение. Его рука сжала плечо Шэнь Цинцю с такой силой, будто это была единственная нить, связывающая его с реальностью. Бета глубоко вздохнул и закрыл глаза, замерев. Ло Бинхэ обнимал его во сне. Это был неосознанный жест, а глубокая, животная потребность — прижаться к источнику тепла, безопасности и того единственного запаха, что не сводил с ума, а, наоборот, возвращал рассудок после бурного акта. Его руки обвивали талию Шэнь Цинцю с силой, которую он никогда не позволил бы себе наяву. И вдруг — резкая, обжигающая боль в шее. Она дошла запоздало, однако не могла просто исчезнуть. Он проснулся мгновенно, как от удара ножом. Не от крика, а от этого внезапного, пронизывающего всего насквозь сигнала. Глаза распахнулись, уставившись в темноту комнаты. Всё тело напряглось. Боль была... иной. Не как от раны. Задница, растянутая и использованная накануне, за ночь почти зажила, демоническая регенерация делала своё дело. А вот железы на шее... они пульсировали. Горели. Ныли глубоко, до костей, будто в них впрыснули раскалённый металл. Он невольно всхлипнул, отпустив Шэнь Цинцю, и прижал ладонь к воспаленной коже. Пальцы наткнулись на чёткий, рельефный след зубов. Глубокий. Не синяк, а шрам. — М-м-м... — безвольный, сдавленный стон вырвался из его груди от смеси боли и шока и внезапного радостного осознания. Этот укус ведь… метка, да? Постоянная! Мысль пронеслась в его сознании как вопрос и зарождающаяся надежда.Он не думал о том, мог ли Шэнь Цинцю, с его спиленными клыками, сделать это. В его мире, вывернутом наизнанку годом в Бездне, Шэнь Цинцю был точкой отсчета. Тот, кто выжил там, где должен был умереть. Тот, кто командовал демонами и подчинял себе саму тьму(в лице Ло Бинхэ). Возможность поставить метку — разве это не была всего лишь одна из многих его скрытых, невероятных сил? Просто он не мог поверить, что это правда свершилось так… просто! Он сам хотел метку лишь когда начинались течки и редко задумывался об этом, однако получив ее, он сразу понял, что это то, что ему всегда было необходимо! Он не видел логических нестыковок. Он видел лишь факт: Шэнь Цинцю пометил его. Сделал своим. Навсегда. А боль... Боль он чувствовал не из-за укуса самого по себе. Она была слишком острой, слишком чужой. Она была наполнена не яростью обладания, а... смятением. Страхом. Подавленной яростью, направленной внутрь себя. Он почувствовал это, потому что Шэнь Цинцю был очень подавлен. Их связь, выкованная в аду Бездны, была сильна. Она была не только эмоциональной, но и стала почти физической для омеги. Отчасти благодаря тому, что Шэнь Цинцю пометил его. И сейчас, лежа рядом, Ло Бинхэ кожей ощущал бурю, бушующую в обычно ледяном и невозмутимом сердце учителя. Эта буря — ужас, эта досада, это отчаяние — резонировала с его собственными железами, заставляя их гореть в десять раз сильнее. Он медленно повернул голову, его глаза, блестящие в полумраке, уставились на профиль Шэнь Цинцю. Тот лежал с закрытыми глазами, но Ло Бинхэ видел — его веки подрагивали, а пальцы, сжатые в кулаки, были белыми от напряжения. В этот миг всё встало на свои места. Учитель не просто поставил метку. Он сожалел об этом и боялся. Его боль и внутренняя борьба отражалась в самой метке, делая её не благословением, а пыткой. Ло Бинхэ не сдержал виноватой и в тоже время очень нежной улыбки. Как это мило. Только… блять! Адски больно! Не сказав ни слова, он просто снова придвинулся, превозмогая жгучую пульсацию в шее, и осторожно, как драгоценность, прижался лбом к плечу Шэнь Цинцю. Он принимал всё. И метку, и боль, которая с ней пришла. Потому что даже эта боль была доказательством — доказательством того, что Шэнь Цинцю, его холодный, расчётливый, безупречный учитель, был готов сойти с ума ради него. И что теперь они связаны не просто обещанием, а шрамом на его плоти и бурей в душе учителя. Осталось только укусить его в ответ. Это было большее, на что он осмеливался надеяться. — Учитель, прошу, успокойся, из-за тебя метка горит хуже, чем нетронутая шея в течку, — жалобно прошептал Бинхэ, начиная мурлыкать, пытаясь унять и свою боль, и исходящую от беты бурю. Шэнь Цинцю, погруженный в собственный вихрь отчаяния и досады, аж подпрыгнул на месте. Его глаза, полные ужаса и самоедства, широко распахнулись. — Что!? Это был не вопрос, а выдох, полный абсолютного, оглушительного непонимания. Все его мысли застыли, словно ледяная глыба. Он не думал о том, как Ло Бинхэ узнал о его терзаниях. С их странностями сосуществования, это было данностью. Сандал выдал все без тени сомнений. Однако его поразило другое. «Из-за тебя метка горит...» Его паника, его страх, его сомнения — они не просто были его внутренним состоянием. Они физически причиняли боль Ло Бинхэ через эту... метку. Через эту иллюзию, которую он создал в припадке страсти и слабости. Он смотрел на омегу, который жалобно тер свою воспаленную шею о простыню, мурлыча, как раненый зверь, пытающийся себя успокоить. И в этот миг вся его философская драма о спиленных клыках и ненастоящих метках показалась нелепой, эгоистичной и жестокой. Какая разница, настоящая метка или нет, если она работала? Если она связывала их так сильно, что его душевная боль становилась физической болью для другого? Как это возможно, неважно, ведь был результат. Ло Бинхэ демон, способный зачать от любого существа и, собственно, мог получить метку от самых разных зубов. Было очень опрометчиво из-за паники так легко забыть об этом. — Ты... — голос Шэнь Цинцю сорвался, он не знал, что сказать. Признать свое невежество? Приказать замолчать? Но Ло Бинхэ не врал. Он просто констатировал факт, как констатировал бы погоду. Шэнь Цинцю почувствовал себя обведенным вокруг пальца. Причем самим собой. Вместо слов бета медленно, почти неверяще, протянул руку. Его пальцы, еще минуту назад сжатые в бессильных кулаках, дрожали. Он коснулся шеи Ло Бинхэ, прямо рядом со следом от укуса. Омега резко вздрогнул, но не отпрянул. Наоборот, его мурлыканье стало громче, тревожным и вопрошающим. Чувствуя, как под пальцами пульсирует горячая кожа, он глубоко вздохнул, пытаясь заглушить собственный хаос, и начал массировать воспаленные железы. Движения его были сначала скованными, неумелыми — он был стратегом, заклинателем, кем угодно, но не целителем. Запах горьких от боли цветов действовал на него сильнее обычного. Бинхэ всхлипнул, но на этот раз звук был иным — не от боли, а от облегчения. Все его тело потянулось, как тетива лука, а затем резко выпрямилось, выгнувшись в дугу. Точь-в-точь, как кот, которому почесали за ухом. Его мурлыканье, тихое и тревожное мгновение назад, превратилось в громкое, глубокое урчание, которое, казалось, исходило из самой глубины его груди. Хвост, лежавший бесформенной массой, дёрнулся и мягко прижался к телу Шэнь Цинцю, безмерно доверяя ему всего себя. — Т-там... — выдохнул омега, его голос был сонным и пьяным от нахлынувшего облегчения, — Сильнее... Шэнь Цинцю замер, ошеломленный силой этой реакции. Его неуверенные движения стали сильнее. Он видел, как напряжение покидает тело Ло Бинхэ, как его лицо, искажённое гримасой боли, наконец расслабляется. И он чувствовал это сам — под его пальцами жар медленно отступал, а яростная пульсация сменялась ровным, спокойным ритмом. В этот момент он понял что-то гораздо более важное, чем природа метки. Он понял, что обладает властью не только причинять боль, но и исцелять её. Что его прикосновение, его спокойствие, были для Ло Бинхэ таким же сильным эликсиром, как и его гнев. Он не унимал боль. Он подтверждал своё право её причинять. И своё право забирать обратно. Ло Бинхэ, полностью отдавшийся ощущениям, бессильно обмяк на подушке, его урчание теперь напоминало довольного, сонного зверька. Его последней осознанной мыслью, прежде чем сознание окончательно уплыло, было то, что это прикосновение Шэнь Цинцю, забирающее его боль стоило всей той недавней агонии, что была до этого. Шэнь Цинцю сидел рядом в тишине, одна рука всё ещё лежала на шее омеги, и слушал это урчание. Оно было громче любых слов, которые они могли бы сказать друг другу. Оно было белым флагом, окончательно принятым с обеих сторон. Он не сдержал облегчённого вздоха. Это правда? В конце концов, Ло Бинхэ оказался такой псиной, от которой было невозможно избавиться. Кажется, что даже будь он заядлым калекой с одним глазом и лишь одной целой рукой, омега умудрился бы любить это нечто лишь потому, что он — Шэнь Цинцю. Однако омеге повезло, что он всего лишь был циником, мерзавцем и злодеем, который, к его собственному удивлению, иногда хотел быть очень даже мягким и нежным к этому милому комку тепла с ушами и хвостом. И теперь Ло Бинхэ был окончательно и навсегда его… Шэнь Цинцю, сидя на краю кровати и глядя на спящего Ло Бинхэ, окончательно и бесповоротно принял его. Принял эту связь, эту ответственность, этого демона полукровку как свою судьбу. Он перестал сомневаться, бороться, искать подвох. Оставив спящего Бинхэ, он спустился вниз. Запах османтуса и персика, хоть и приглушенный, всё ещё витал в воздухе, но теперь он не сводил с ума, а ощущался как нечто… привычное. Свое. Принадлежащее именно ему. Хозяйка борделя, мудрая и видавшая виды женщина, лишь кивнула, когда он заказал завтрак и крепкий чай. Их разговор был краток и полон понимания без лишних слов. Шэнь Цинцю не желал сейчас обсуждать то, что явно было слышно на весь бордель. Пока он был полон сил и хорошего настроения, было необходимо разузнать окружающую его репутацию обстановку. Понять, имеет ли он хоть какой-то вес перед другими людьми. Вспомнив, что для одного он точно самый весомый аргумент в мире, Шэнь не сдержал лёгкой усмешки. В груди предательски потеплело от этой мысли. *** Бинхэ же, оставшись один, погрузился в глубокий, исцеляющий сон. Метка на его шее, теперь заряженная спокойной уверенностью Шэнь Цинцю, не болела. Она излучала ровное, согревающее тепло, словно маленькое солнце, наполняя его чувством защищенности, которого он не знал никогда в обоих жизнях. Но течка неумолима. Он проснулся вечером не от звуков, а от знакомого жара, подползающего к животу и разливающегося по венам. Сладкая тяжесть, налитая свинцом и медом, влажная пустота, требующая заполнения… ОНА снова возвращалась. Он потянулся, сонный и разомлевший, и его рука инстинктивно потянулась к месту рядом с собой. Оно было пустым, простыня — холодной. И тут его накрыло с новой, ошеломляющей силой. Раньше течка была пыткой одиночества, паникой брошенности, адом неутоленной потребности. Сейчас… сейчас это было иначе. Он был помечен. Его. Принадлежащий Шэнь Цинцю. Это осознание не остановило физиологию. Оно превратило её. Жар был не просто жаром — он был зовом. Пустота была ожиданием. Каждая клетка его тела не просто требовала облегчения, а вспоминала его — прикосновения, грубость, властные руки, низкий голос, запах сандала и чая. Он обреченно заскулил, зарывшись лицом в подушку, которая пахла Шэнь Цинцю, и его тело выгнулось, проехавшись по простыни, не в состоянии справиться с этой новой, обостренной чувственностью. Метка на шее пульсировала в такт бешеному стуку сердца, не как боль, а как настойчивое напоминание: «Он твой. И он вернётся». Но на вопрос когда никого не было рядом, чтобы дать ответ. Течка не закончилась. Она просто обрела смысл. Она стала не наказанием, а долгим, изматывающим, сладостным призывом к тому, кто уже дал самый важный ответ, впившись в его плоть. Бинхэ заскулил от досады и оглушающего отсутствия Цинцю рядом. Где он? Куда он делся? Рациональная часть сознания, та, что еще помнила мнимую гордость Императора Демонов, кричала, что это унизительно — так нуждаться, так зависеть. Но та часть, что была просто омегой в разгаре течки, готова была лезть на стену от безысходности. Жар пожирал его изнутри. Пустота сводила с ума, становясь болью, настоящей и невыносимой. Каждая секунда в одиночестве растягивалась в вечность. Он терся лицом о простыню, впитывая остатки запаха сандала, но этого было катастрофически мало. Метка на шее, еще недавно дарившая покой, теперь горела упреком — символ был рядом, а самого альфы не было. «Нельзя... нельзя так... это он должен...» — обрывки мыслей тонули в густом тумане желания. Протесты внутренней омеги, все эти негласные правила о том, что партнер должен быть инициатором, что так подобает, что так правильно, — всё это рассыпалось в прах перед лицом простого, животного факта: он больше не мог терпеть. Даже его тело оказалось не против этого. Со скулежом, полным отчаяния и стыда, он опустил руку вниз. Пальцы дрожали, когда он грубо, без всякой подготовки, проник внутрь себя. Ощущение было... не тем. Неправильным. Не тем грубым, властным заполнением, которого он жаждал. Это было жалкой пародией, холодной и неумелой. Но хоть что-то. Хоть какое-то действие, хоть какая-то попытка обмануть тело, унять этот зуд, эту ноющую пустоту. Он зажмурился, пытаясь представить, что это не его собственная рука, а рука Шэнь Цинцю. Что эти неуверенные движения — это его точные, требовательные толчки. Что сдавленные стоны, вырывающиеся из его горла, заглушаются поцелуями. Но воображение было предателем. Оно лишь подчеркивало жалкость происходящего и ужасающее одиночество, отказываясь придумывать даже малейший намек на что-то возбуждающее. Слезы, горячие и соленые, потекли по его вискам, смешиваясь с потом. Он двигал пальцами, всё быстрее и отчаяннее, не в силах достичь желанного облегчения, но и не в состоянии остановиться. Это была пытка, которую он добровольно налагал на себя, потому что альтернатива в виде неподвижного ожидания была еще невыносимее. Он был помечен, принадлежал своему альфе, и сейчас, в самой гуще своей нужды, пытался утешить себя сам. От этого осознания ему хотелось выть. Это неправильно! Где Шэнь Цинцю! — Ц-цинцю-ю-ю... — почти плача, тихо звал Бинхэ, его голос был тонкой, оборванной нитью в тишине комнаты. Хвост нервно дрожал и бил по кровати с глухим, яростным стуком, уши прижались к голове в немом страдании, а губы были искусаны до крови в тщетной попытке сдержать стоны. О тут он кое-что вспомнил. Что-то, что было частью его демонической сущности, его тёмного наследия, о Ло Бинхэ котором предпочитал не думать. Кровяные паразиты. Те самые, что проникли в тело Шэнь Цинцю в тот миг, когда он, помечая его, впился зубами в плоть и глотнул его крови. Он готов поклясться, что никто из них не планировал этого. Однако его инстинкт, древний и неподконтрольный, как сама Бездна, сразу же нашептал, как её можно использовать. Собрав последние силы воли, он послал мысленный, отчаянный сигнал. *** Внизу Шэнь Цинцю почти закончил, перечитывая документы и расплачиваться с хозяйкой. На собрании Союза Бессмертных он хитро обыграл многих заклинателей, поставив на своего омегу очень много духовных камней. С тех пор деньги так и хранились в Цянькуне тяжёлым грузом и опорой в мире, где он больше не был на вершине. Внешне он был спокоен, образец невозмутимости. Внутри всё еще клокотал от осознания произошедшего, но бумаги были знакомым якорем, возвращающим к реальности. И в тоже время он был слегка зол на них. Все хорошее утреннее настроение испарилось много часов назад, когда он прочитал первый строчки с доносом. Мысленно матеря не только Ци-гэ, но и Ло Бинхэ, Шэнь Цинцю был не готов к резкой смене атмосферы. Тело пронзила невыносимая, разрывающая боль. Не раневая, не тупая. Словно в каждый мускул, нерв и органы, вонзились тысячи раскалённых игл. Он ахнул, выронив свиток из рук, его пальцы впились в стол, белея от напряжения. Боль была настолько острой и чужеродной, что на мгновение выжгла все мысли. Затем, так же внезапно, как и началась, она отступила. Но не исчезла. Остался навязчивый, ползучий дискомфорт, будто под кожей копошились черви. Это ощущение баламутило внутренности, вызывая тошноту, и... внезапно, предательски возбуждая тело. Это было механическое, насильственное возбуждение, лишённое всякого желания, что-то чужеродное и вывернутое наизнанку. Шэнь застыл. Сквозь боль и этот извращённый дискомфорт, в его сознании вспыхнуло ясное, как удар кинжала, понимание. Это не было болезнью. Это был сигнал. Отчаянный, манипулятивный, полный боли и требования. Его взгляд, полный ярости и шока, метнулся в сторону лестницы, ведущей в их комнату. Так мог только… «Блять, Бинхэ!» Мысль прозвучала в его голове с такой силой, что, казалось, её можно было услышать. Он с силой отшвырнул свиток, вскочил на ноги, не обращая внимания на удивлённый взгляд сидящей напротив него хозяйки. Всё его тело горело от чужеродного возбуждения и бешенства. Этот маленький демон... этот... псина посмел использовать против него свою собственную кровь! Посмел дергать за ниточки его тела, как марионеткой, потому что ему было одиноко и больно! Шэнь Цинцю был так помешан на том, что не смог пометить Бинхэ, что совсем забыл, что неизбежно внутрь него попала часть Ло Бинхэ. Демона, в чьи способности входила возможность управлять своей кровью в чужих телах. Под лавиной гнева, холодной и цепкой змейкой скользило другое чувство — острое, почти животное удовлетворение. Ло Бинхэ звал его, и запаха омеги не было рядом, чтобы вызвать в бете вину. Шэнь Цинцю не побежал. Он пошёл наверх твёрдыми, мерными шагами, его лицо было маской ледяной ярости. Но внутри всё пело от предвкушения. Игра была окончена. Его омега звал хозяина. И сейчас он поднимется и напомнит ему, какая цена бывает у такого зова. *** — Больше. Никогда. Не. Смей. Каждое слово было обрушено на Ло Бинхэ подобно удару молота, отчеканено в такт жестоким, безжалостным толчкам. Шэнь Цинцю не тратил силы на ласки или подготовку. Зачем? Его тело, его ярость, его член, вгоняемый в податливое, готовое течкой тело омеги с силой, граничащей с наказанием, — всё это было ответом. Ответом на боль и манипуляцию. На эти отчаянные и грязные призывы. Он не заботился о том, нравится ли Ло Бинхэ его жестокое обращение, ведь в этом не было необходимости. Ему было прекрасно известно, какие сны снятся его псине и что его заводит. Даже если в обычное время он ведёт себя как самая невинная девица, Шэнь Цинцю скрипя зубами помнит, что у того был гарем. В этом состоянии тому нравилось всё, что исходило от беты, будь то боль или ярость, даже это карающее обладание было встречено скулящей радостью. Это не могло не радовать бету, желание отомстить которого наконец нашло выход. — Я случайно! Ах! Цинцю! — вскрикнул Бинхэ, его голос сорвался на высокой ноте, когда следующий толчок достиг той самой точки, от которой сознание уплывало на девятое небо. Его пальцы впились в простыни, тело выгнулось, полностью отдаваясь на волю этой бури. Он не лгал. Это и впрямь было отчасти случайным, инстинктивным действием. Но результат... результат был именно таким, какого он жаждал всем своим существом. Поэтому по виду было сложно сказать, чувствует ли он настоящее раскаяние. Но по запаху Шэнь Цинцю знал, что тот наслаждается наказанием, как никто другой. — Псина, — прорычал заклинатель прямо у него над ухом, и в этом грубом слове не было оскорбления, а была лишь констатация факта, признание его сути и прав на неё. — Обещаю! Обещаю! — захлёбываясь, искренне взмолился Ло Бинхэ, его слова тонули в рыданиях и стонах. В этот миг он был готов пообещать что угодно, лишь бы это не прекращалось. Лишь бы эти руки, державшие его с такой силой, этот голос, звучащий так властно, этот член, разрывающий его на части и собирающий заново, никогда его не покидали. Сейчас у них было слияние. Где одно прощение вымаливалось через другое, более глубокое падение. И оба они, увлечённые водоворотом ярости, боли и невыносимого наслаждения, падали вместе, не ища спасения. — Тебе нельзя доверять, — голос Шэнь Цинцю прозвучал низко и хрипло, пока он закидывал тонкие, но сильные ноги омеги себе на плечи, меняя угол и входя в него с новой, шокирующей глубиной. Его запах выражал плохо скрытую обиду на Ло Бинхэ. Было очень жестоко воспользоваться страхами Шэнь Цинцю, чтобы добиться желаемого. Бета понимал, что на самом деле не знает Ло Бинхэ настолько хорошо, чтобы быть уверенным в его обещаниях. И тот это подтвердил. — Нельзя, — тут же, с готовностью раба, заскулил Бинхэ, его глаза закатились от переполнявших его ощущений. — Н-но, п-пожалуйста! Это было абсурдно. Он соглашался с обвинением и тут же умолял о продолжении наказания. Его разум и тело принадлежало человеку над ним, и это было единственной истиной, имевшей значение. Глядя на это залитое слезами и блаженством лицо. На то, как беспомощно вздрагивало тело, принимая каждый толчок, Шэнь Цинцю сдался. Больше не став дуться перед очевидностью, которая жгла его изнутри жарче любого стыда. Ему нравилось это. Понравилось грубо обращаться с этим беспомощным беднягой. Нравилась эта абсолютная власть и право причинять боль, которая превращалась в наслаждение. Он ощущал огромное удовольствие видеть, как его воля ломает и перекраивает того, кто когда-то был всемогущим демоном. В этом была ужасающая, пьянящая правда, которую он больше не мог отрицать. С низким, сдавленным рыком, больше похожим на стон, он наклонился, впиваясь зубами в уже помеченную шею, не чтобы оставить новый след, а чтобы почувствовать пульсацию жизни под кожей. Его бедра задвигались с новой, неистовой силой — уже не только ярости, но и признанного, принятого желания. — Моя, — прошипел он ему в ухо, окончательно потеряв над собой контроль, — моя псина. И Ло Бинхэ, услышав это, разбитое, хриплое признание, кончил с воющим, срывающимся криком, его тело затряслось в мощных судорогах, безвозвратно отдавая последнее, что у него оставалось, — саму свою волю. — Твоя, — с придыханием прошептал Бинхэ в ответ, закрыв глаза от наслаждения и послеоргазменной истомы. Слово было выдохнуто с такой готовностью, что казалось, он отдавал не просто тело, а саму свою душу. Шэнь Цинцю вышел из него, и несколько последних, влажных толчков в руку, выплеснули семя на вздымающийся в такт тяжелому дыханию живот омеги. Он стоял на коленях, глядя на результат своего труда: на разметанного, залитого его же соками, плачущего от переизбытка чувств демона. Злость за манипуляцию над все ещё клокотала внутри. Он готов был проклясть за эту чёрную магию и за то, что вовсе не противился. Это ведь его Бинхэ, что ему оставалось делать? Познав удовольствие с подходящим омегой, он сам с столкнулся с желанием такой силы,чувствуя себя юнцом от бессилия перед этим. Но поверх этого, тяжёлым и неоспоримым пластом, лежало глубокое, тёмное удовлетворение. Он грубо провёл пальцем по коже Бинхэ, собирая каплю семени, и размазал её по пылающей коже, будто ставя последнюю точку. Его альфа внутри за долгие долгие годы была наконец полностью удовлетворена. Теперь тех крупиц, что он давал Ло Бинхэ ранее, ему самому будут казаться каплями воды посреди пустыни. — Вот и хорошо, — его голос прозвучал низко и полный самодовольства. Затем Шэнь Цинцю отвернулся и поднялся с кровати, оставляя омегу приходить в себя в луже их общих выделений и в тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами. Внутри беты бушевало осознание той чудовищной силы, которую он только что над ним обрёл — и той чудовищной ответственности, что теперь на него легла. «Черт, с каждым разом всё больше и больше! Ло Бинхэ, ты, стоит только потерять бдительность, сядешь мне на шею и никогда не слезешь!» — без раздражения подумал заклинатель. — Не уходи! Резкий, почти панический возглас заставил Шэнь Цинцю замереть в середине комнаты. Он обернулся, брови сведенные в нетерпеливом вопросе. Да он и… не собирался. — Я... я боюсь, что если ты уйдешь, я снова... не смогу... — голос Ло Бинхэ дрожал, слова путались. Он не договорил, но смысл висел в воздухе, густой и липкий. «Не смогу с собой справиться. Не смогу дышать. Снова сделаю что-то отчаянное, что тебе не понравится.» Шэнь Цинцю вздохнул, звук был полон усталости и легкого раздражения. Он снова отвернулся от Бинхэ, его фигура в центре комнаты казалась такой же неумолимой, как и всегда. — Я вернусь быстро, у меня остались дела, — вспомнив, что ему и правда надо спуститься вниз, ответил бета. Мандраж прошел, возбуждение стихло и теперь он должен был вернуться к делам. Это была правда. Но для Ло Бинхэ, чей разум был разворочен течкой и только что пережитым катарсисом, это прозвучало как приговор. Как вечность. — Не бросай меня, — истерично, на одном выдохе, вырвалось у омеги. И затем, словно сознание на секунду прояснилось и показало ему всю унизительность этой сцены, он, как ребенок, протянул к Шэнь Цинцю руки и тут же смущенно отвернулся, прижав их к себе. Сжавшись в комок на испачканной простыне, он смущённо наклонил голову. Его уши прижались к растрепанным волосам, хвост бессильно упал. Это было зрелище, от которого у Шэнь Цинцю что-то ёкнуло внутри. Как же Бинхэ невыносим своей… своей… Заклинатель не мог подобрать слов, чтобы описать, как омега одновременно бесит и очаровывает его. Могущественный демон в данный момент был более хрупким, чем фарфоровая кукла, вызывая в бете чувство жалости и невольного умиления. Он постоял ещё мгновение, глядя на эту спину, вздрагивающую от подавленных рыданий. Затем, сдавленно выругавшись себе под нос, он резко развернулся, с силой захлопнул дверь и, не проронив ни слова, направился обратно к кровати. Он не сел. Стоя подле кровати он излучал молчаливое неодобрение. — Перевернись, — его голос не оставлял места для возражений. Ло Бинхэ, всё ещё дрожа, медленно повиновался. Его глаза, полные стыда и надежды, смотрели снизу вверх. Шэнь Цинцю не стал его утешать. Он просто снял свой верхний халат, всё ещё пахнущий дорогим курительным деревом и холодным воздухом с улицы, и набросил его на раздетого омегу. Тяжёлая, прохладная ткань укрыла его, неся на себе единственный, но самый главный запах. — Спи, — бросил Шэнь Цинцю, отворачиваясь и устраиваясь на циновке перед столиком. Он взял в руки единственный свиток, что чудом оказался в его рукаве, демонстративно погрузившись в чтение. Он не смотрел на Бинхэ, но его присутствие заполнило комнату, став живым, дышащим щитом. Он не ушёл. Для Ло Бинхэ это было незабываемой радостью. Внезапно он задался вопросом, почему он чувствует себя таким уставшим, в то время как его Учитель выглядит переполненный силой. Он трахал его в одежде и каким-то чудом сумел сохранить благородный вид после этого. Возможно, лишь потому, что от одежды он не чувствовал запахов. Омега, зарывшись лицом в прохладный шёлк, пахнущий сандалом и им, наконец перестал дрожать. Он был наказан, пристыжен, но... не брошен. И пока недалеко сидела эта молчаливая, раздражённая, но его скала, мир не мог рухнуть окончательно. — Т-ты... так легко вернулся к подобному поведению, — когда Бинхэ лег, он уставился на Шэнь Цинцю большими круглыми глазами. Вся доброта, маскируемая под раздражение, сейчас была слишком раздраженной для правды. Слишком резкой, слишком поспешной в своем отступлении. Он видел. Он всегда видел сквозь его маски. — Потому что у меня появилось много дел. А тут еще ты и... — Шэнь Цинцю говорил резко, отрывисто, глядя куда-то в сторону, но его речь оборвалась, едва он услышал обиженный, приглушенный скулеж. Он замер на мгновение, его плечи напряглись, а затем он тяжело, с поражением выдохнул. Маска спала, оставив лишь усталую, изможденную правду, — я не виню тебя, я все понимаю. Эти слова повисли в воздухе, тихие и безоружные. Он не осуждал его за состояние истерички. Однако Шэнь Цинцю это надоедало. Потому что в глубине души он хотел пожаловаться! Чтобы его выслушали и в крайнем случае поделились ненужным ему мнением, к которому он сочтет богохульством прислушаться. Однако омега в течке готов был расплакаться от того, что бета просто зол. С ним разговаривать об этом, как в стену кидать виноградом. Шэнь Цинцю осталось сказать что-то тяжёлое и неоспоримое, что дать псине опору. И самому себе тоже. — Никогда не используй этих чертовых кровяных паразитов на мне. Не смей. Да, он готов был простить слабость, отчаяние, даже манипуляции. Но не это. Не темную магию, вторжение в самую суть его существа, этот ядовитый росток демонического мира, который Ло Бинхэ пустил в его плоть. Благодаря своей гордости Шэнь Цинцю упускал факт того, что он сам виноват в том, что попался в эту ловушку. Можно было кусать и аккуратнее и не… Бета внезапно вспомнил, что, кажется, сам слизал выступившую кровь омеги. Он нахмурился, густо покраснев от гнева и стыда. Да как он вообще настолько сильно потерял контроль над собой! Тем временем Ло Бинхэ считывал недовольство Шэнь Цинцю как его собственную вину и поспешил ответить: — Х-хорошо! — выпалил он, почти испуганно кивая с такой готовностью, что казалось, его голова вот-вот отвалится, — никогда! Я... я больше не буду! Клянусь небесами! Он клялся, потому что он видел в глазах Шэнь Цинцю не только гнев, а нечто более страшное. То самое холодное разочарование и хрупкую нить доверия, которую он едва не порвал. Она вечно проверяла его на прочность. Сначала тогда, когда они попали в бездну, потом в храме древнейших времён, а затем сейчас, когда он еле еле это осознает. Шэнь Цинцю кивнул, один раз, все ещё смущенный собственными действиями. Разговор был исчерпан. Он снова взял свиток, но теперь его поза была чуть менее напряженной. Границы были очерчены, а значит он может хотя бы сделать вид, что занят делом. На самом же деле его взгляд все время пытался вернуться на комочек с именем «Псина». В тишине комнаты, под тяжелым, пахнущим сандалом халатом, Ло Бинхэ наконец почувствовал не только облегчение, но и странный покой. Потому что даже в гневе, даже устанавливая запреты, Шэнь Цинцю не оттолкнул его. Он остался. И это значило больше тысячи нежных слов. — Прости, я правда не хотел. Просто, меня... хах, так накрыло, я думал, что умру. А если это повторится вновь под утро... Голос Ло Бинхэ был тихим, испуганным и по-детски уставшим. Он не оправдывался, он просто делился своим страхом, выставляя напоказ свою уязвимость, как белую тряпку. Шэнь Цинцю, все еще сидевший и делающий вид, что читает, почувствовал, как по его шее снова разливается горячий румянец. Он откашлялся, пытаясь сохранить суровость, но слова вырвались грубоватым, смущенным бормотанием: — Тогда я снова трахну тебя так, что ты стоять не сможешь, — теперь у него был новый повод избегать взгляда в сторону омеги. И он был гораздо действеннее уловки ранее. Его одновременно и угроза, и обещание было самым неуклюжим флиртом, который только мог придумать Шэнь Цинцю. Но оно сработало. Напряжение в плечах Ло Бинхэ немного спало. — ...Что ты делаешь!? — голос Шэнь Цинцю вновь обрел резкость, когда он почувствовал знакомое, но на этот раз совсем иное щекотание внутри. Не боль и не насильственное возбуждение, а... странное, теплое течение ци, обвивающей его изнутри, словно мягкое одеяло. — … Ой! Прости! Я случайно! — ощущение, что на самом деле было очень приятным, резко пропало. Ло Бинхэ испуганно порезал на кровати и виновато прижал уши к голове. Он не сдержал желания окружить Шэнь Цинцю теплом изнутри и потерпел настоящий крах. Двойной крах потерпел сам Шэнь Цинцю, который теперь не мог приказать Бинхэ повторить это ощущение. Блять. Он открыл глаза и украдкой взглянул на кровать. Ло Бинхэ лежал, укутанный в его халат, с виноватым выражением лица и круглыми, оленьими глазами, что смотрели куда угодно, но не на него. Так беспомощно. И честно, даже лежа так, словно большой, беспомощный червяк, Бинхэ был чертовски возбуждающим. Это осознание заставило Шэнь Цинцю с раздражением хмыкнуть и глубже уткнуться в свиток. Проклятая псина. Даже когда пытается искупить вину, она находит способ сводить его с ума. Но на этот раз... на этот раз это было сносное безумие. Почти... приятное. — Прости. — Спи уже. — Уже не хочу. — Тогда иди помойся. — А на это сил нет. — Аргх! Чего ты хочешь? — Шэнь Цинцю сдался, отшвырнув свиток. Его терпение лопнуло, но в этом раздражении уже не было настоящей ярости, лишь усталая обреченность. Он потянулся за лежащим рядом веером и спустя столько времени скрыл свое лицо. С этой псиной он вообще забывал про него! — Тебя? — словно говоря очевидную истину, моргнул Ло Бинхэ. Он произнес это так же просто, как констатировал бы, что трава зеленая, вода мокрая, а он омега. В его голосе не было ни капли кокетства или вызова, лишь чистая, незамутненная правда, от которой у него самого зашевелились волосы на затылке от собственной наглости. Повисла тишина. Шэнь Цинцю уставился на него, его лицо было совершенно бесстрастным. Внутри же бушевал краткий, но яростный ураган из возмущения, стыда и... чего-то еще, того самого признания, что даже в виде беспомощного червяка эта псина умудрялась быть для него центром вселенной. Он медленно поднялся с кресла. Не с той яростью, что была раньше, а с тяжелой, театральной безразличностью к окружающим. Он подошел к кровати, глядя сверху вниз на это существо, укутанное в его же халат. — Невыносимый, — произнес он беззвучно, больше для себя. Затем он наклонился, просунул руки под спину и колени Ло Бинхэ и с одним коротким, усилием поднял его на руки. Омега ахнул от неожиданности, его руки инстинктивно обвили шею Шэнь Цинцю. — Ц-Цинь Се? — Заткнись, — отрезал Шэнь Цинцю, не глядя на него, и понес его через комнату. Он не пошел к умывальнику. Он донес его до циновки, до той, где он только что сидел один, с той же обреченной практичностью усадил его возле себя. — Если хочешь меня, — сказал он, его голос был низким и ровным, пока он сам устраивался рядом, прожигая взглядом столик, — то вот. Лежи. И не шевелись. Спи. Это был не отказ. Не было совместным провождением в кровати, как это было утром. Ло Бинхэ замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий, невероятный дар. Укутавшись покрепче в верхнее ханьфу учителя, потому что это было единственное, что на нём было, он медленно уложился головой на колени Шэнь Цинцю, чувствуя исходящее от него тепло, и прикрыл глаза. И на этот раз сон нашел его почти мгновенно, потому что он наконец получил то, чего хотел. Просто... присутствие. Тихое, раздраженное, но безоговорочное присутствие своего альфы. И альфа… сам был рад этому тихому миру, в котором, оказывается, он может быть уверенным и жестоким, но в тоже время нежным и добрым существом. Шэнь Цинцю будет долго это отрицать. Да и Ло Бинхэ, что очнётся после течки, тоже не поверит в это. Настолько все звучало абсурдно и хаотично. Эти два дня для него прошли так незаметно, что только ноющее ощущение в заднице напоминало, что недавно он был наказан. Какое сладкое наказание, можно ли его повторить...? К слову, после они занимались сексом ещё более четырех раз, пока цикл Ло Бинхэ не завершился. И только потом уже пришло время решать насущные проблемы двух миров, с которыми этим двоим ещё предстояло столкнуться. Этот путь был длинным и долгим, но он все ещё стремительно летит вперёд. Продолжение следует…