О страхе подчиняться, принятии и любви

Утреннее солнце проникало сквозь окна, освещая кровать и спящего на ней Ло Бинхэ. Течка отступила, оставив после себя непривычную легкость и умиротворение с небольшим ощущением боли в пояснице. Ло Бинхэ вздохнул, потянувшись, разминая сонное тело и сел. Несмотря на все, его душу наполняло невиданное никогда ранее ощущение счастья. Да, именно его. Спустя столько лет, завоеваний, страданий и мести, главной радостью для него оказалось просто быть... чьим-то. Все еще сонный Ло Бинхэ усмехнулся. Понятное дело, что это радость его омежьей сущности, а не прошлого себя. Однако, раз она не противоречит его остальным ощущениям, значит, не стоит об этом и задумываться. Омега, не омега, разницы нет как таковой. Ведь это он, а не какой-нибудь там Синьмэнмо получил желаемое. Меч сразу же подал сигнал одиночества, валяясь где-то на полу, но был упрямо проигнорирован. Объяснять еще и мечу, почему он в данный момент не может встать? Нет уж. Пусть этот... «друг» потерпит. Невольно, взгляд с меча скользнул на собственное тело. Он застыл, пораженный. С замиранием сердца омега уставился на уже исчезающие с груди следы. Засосы от поцелуев, синяки на грудных мышцах, словно ее сжимали до боли. Если они начали проходить только сейчас, то какими они были совсем недавно? Когда это появилось? Вчера? Несколько дней назад? А главное... «Зачем было так сильно сжимать? — искренне недоумевал омега, от стыда и ощущения странной правильности происходящего, накрывая себя одеялом по шею, — Я же не женщина, ему что... это так нравилось? Или это... нравилось мне?» Последняя мысль была самой стыдной. И если его грудь так истерзана, что демоническая регенерация ничего не заживила, то что с остальным телом? Ло Бинхэ покраснел от волчьих ушей до кончика хвоста, забив им по кровати. Жгучее желание проверять столкнулось с неподъемным стыдом. Он был не готов к этому зрелищу. Не готов принять, что его тело так сильно залюбили. Неужели Шэнь Цинцю такой неудержимый в постели? Или это действие его запаха на бету? Да? Нет? Бинхэ резко прижал ладонь к шее, к тому месту, что пульсировало с самого утра особым, смутным жаром. Пальцы скользнули по коже, и он замер. Это были не просто синяки или царапины. Под подушечками пальцев он почувствовал чёткий, рельефный узор. Форма, которую не оставляет ни удар, ни неумелая ласка. Такой след могли оставить только зубы. Но не в порыве дикой ярости, а с определённым, осознанным намерением. Бинхэ прекрасно видел на себе еще множество других укусов. Интерес пересилил стыд — омега откинул одеяло и бегло оценил масштаб разрушения там, внизу. Блять... как же это... Он медленно накрыл себя обратно, прячась от самого себя, красный, как рак. Рука продолжила шупать шею и тут до него дошел главный смысл. Тело окаменело. Воздух перестал поступать в лёгкие. «Это... метка?» Мысль пронеслась, как электрический разряд. Со всем своим изучаением себя он совсем забыл об этой странной вещи. Это настоящая метка? Та, что должна была связывать навсегда? Это то, что он так отчаянно, даже не осознавая того, жаждал? Но... как? У Шэнь Цинцю же нет клыков! Его клыки были спилены, железы вырезаны! Логика кричала, что это невозможно. Это просто большой, странный синяк. Или глубокая царапина, которую он сам же себе и оставил в бреду. Как в его прошлом мире. Он мог сколько угодно искусать шею наложницам, но от этого они не могли чувствовать себя принадлежащими ему на уровне инстинкта. Но Ло Бинхэ не мог отрицать того, что его страх, быстро проросший сквозь запах, показывал изменения. Раньше он пах... свободнее. Ло Бинхэ не мог описать иначе непривычную сдержанность запаха. Теперь же он четко ощущал принадлежность и лёгкую, пульсирующую боль. Он точно чей-то, эта метка настоящая. Однако ни в османтусе, ни персике не было другого аромата... того, что должен был связать и показывать, кому принадлежит омега. Кто его укусил!? «Это ведь Шэнь Цинцю, да? Не мог же мне поставить метку кто-то другой, так еще и скрыть свой запах! — в панике подумал Ло Бинхэ, его руки задрожали и он отдернул ладонь, словно шея была раскаленной добела, — Нет, нет, нет!» Обняв себя за плечи, омега попытался себя успокоить. Почему это метка может быть не от его Цинцю? Невозможно. Он же никого не подпустил бы к нему, тем более в течку. Он надеялся, что хотя бы демоническая часть его сущности явно этого не давала. Может, бета вообще не отходил от Бинхэ за всю течку? Устал наверное... Самое худшее из этого, что Ло Бинхэ абсолютно ничего не мог вспомнить! У него есть только начало, где они отдали людям борделя рабов, как они оба были в комнате, возможно... то странное ощущение тепла и облегчения, а после... Ничего! Совсем! Чувствуя, что из под тела уходит почва, омега упал на кровать, бездумно уставившись на вход в комнату. Со всей своей концентрацией он прожигал дерево так, что оно должно было загореться. Эта течка должна была быть полна счастья и случившегося чуда, которого он ждал ГОДАМИ. А вместо этого он пытается выяснить, принадлежит ли метка на его шее Шэнь Цинцю. В самом деле, он что, сам себя укусил? Хаха. Нервно хмхикнув, что на самом деле никак его не успокоило, Бинхэ нахмурился. А почему... а где Шэнь Цинцю!? Мысль прозвучала, словно удар мечом по голове. Сердце ёкнуло и забилось с новой, лихорадочной частотой. Где он? Почему его нет рядом сейчас, в этот самый момент, когда Ло Бинхэ просыпается в таком состоянии и нуждается в ответах, как никто другой! Внезапно дверь открылась и только было подскочивший омега резко дернулся в самый дальний угол кровати, словно загнанный зверь. Все его тело напряглось, но не в защите, а от страха. У омеги совсем не было сил, его будто полностью отрезало от меридиан. Но опасности не было. На пороге стоял Шэнь Цинцю. Не грозный, не таинственный, не исчезнувший, а самый обычный. В руках у него был деревянный поднос с двумя пиалами дымящегося чая и одной глубокой миской, откуда тянулся пар ароматной пряной лапши. Его лицо выражало непривычную, слегка раздражённую озабоченность. Запах страха и паники ударил в нос, заставив его заволноваться еще сильнее. Все внутри напряглось. Что случилось с его пушистым комочком, что он забился в угол и боится шороха... Шэнь Цинцю мысленно скривился от своей внезапной мягкотелости. — Что с тобой? — спросил он, войдя и поставив поднос на столик. Его взгляд скользнул по съёжившейся фигуре на кровати, по растрёпанным волосам и широко открытым глазам. Ло Бинхэ замер. Вся его паника рассыпалась в прах при виде этой простой, бытовой картины. Шэнь Цинцю не скрывался. Не бежал. Он... принёс завтрак. И все. Ошеломляющая нормальность происходящего была страшнее любой угрозы. Почему все вокруг настолько странное, что здесь есть даже заботливый Шэнь Цинцю... это его сон? На мгновение омега погрузился внутрь себя, чтобы точно убедиться в реальности происходящего. Когда он ущипнул себя под одеялом и понял, что происходящее — чистейшая правда, стыд за подозрение разгорелся в груди вечным огнем. — Н-ничего, — смущённо пробормотал Бинхэ в ответ, чувствуя, как жар стыда заливает его с головы до ног. Он, который секунду назад готов был штурмовать в панике весь трактир, теперь не мог связать двух слов. Присутствие Шэнь Цинцю рядом, его обыденность, его запах сандала, смешанный теперь с запахом еды — всё это навалилось на него, возвращая ему омежье смятение и робость, против которых у него не было сил бороться. Они словно вступили в комнату, где правила обязывали играть их эти странные роли. Только, если Ло Бинхэ эти правилы были навязаны всегда и сейчас они словно усилились, то вид такого Шэнь Цинцю вводил в ступор. Ничего кроме как воздействия магии в голову не приходило. Он потупил взгляд, его пальцы бессознательно вцепились в край одеяла. Вопросы, которые бушевали в нём, казались теперь глупыми, почти кощунственными. «Это ты меня укусил? Где ты был? Что мы делали? Почему ты ведешь себя так странно!?» — как такое спросить у человека, который просто принёс тебе лапшу? Бета ведь ни в чем не виноват. Ло Бинхэ прекрасно мог спросить. Для них обыденность делать глупые и несвойственные друг для друга вещи. Однако он никак не мог собраться с мыслями, желая лишь, чтобы Шэнь Цинцю не злился, и, может быть, обратил немного своего внимания на него. Желание было таким сильным, что внутри все заныло от пустоты. Резко стало дискомфортно сидеть так далеко. Шэнь Цинцю, тем временем, разлил чай по пиалам. Он сделал это с той же сосредоточенной точностью, с какой рубил монстров в бездне. — Конечно, не твоя стряпня, но тут тоже неплохо готовят. Ешь, пока не остыло. И успокойся, — видя, что омега все еще напряжен, его самого вновь накрыла безудержная нежность, которую он не смог остановить, — Мао туань, что такое? Бинхэ оцепенел, только было двинувшись к заклинателю. Это... милое прозвище? Что? Почему он... пушистый к-комочек!? Внезапная щедрость и ласка от Шэнь Цинцю ввели омегу в ступор. Это точно его учитель, что всегда называет его не иначе, как собачьими прозвищами! С чего он вдруг стал «Мао Туань»!? Шэнь Цинцю отвернулся, игнорируя брошенный на него взгляд. Смущение обожгло лицо и шею, заклинатель на мгновение прикрыл глаза, стараясь вернуть себе контроль над ситуацией. Но вместо этого у него вышло совсем некомандное заявление: — Н-не думай об этом. За все время, пока Шэнь Цинцю был с этим омегой в течку, его внутрянняя альфа устроила самое настоящее испытание. Осознав, что метка настоящая, хоть и имеет изъяны из-за недостатков вырезанной природы, заклинатель, кажется, сходил с ума. Все, что он чувствовал к Ло Бинхэ, усилилось во множество раз так, что Шэнь Цинцю даже заставил себя сходить и позаботиться о завтраке. Это было немыслимо. А еще и он теперь... — Но ты всегда называешь меня псиной! — тихо прошептал Бинхэ, — почему я вдруг, шерстяной комочек!? В голове Ло Бинхэ совершенно не укладывалось, как Шэнь Цинцю может без стыда произносить такие вещи. Ему было безумно приятно и тепло, но это точно его учитель? Омега застыл с поднятыми в воздух руками, словно в его ладонях находилась нерешаемая дилемма. — Потому что ты забился в угол, замотался в одеяло и смотришь на меня, как олененок! Иди сюда, заткнись и ешь!— выпалил Шэнь Цинцю все на одном дыхании, резко встав и отойдя к окну. Только так он мог успокоиться по-настоящему. Будто он хочет так себя вести! Это все метка! Пока она не приживется, он не сможет вести себя по обычному. В первое время после произошедшего, альфы проводят с омегой максимум времени и чувствуют... очень много сентиментального к ним. Шэнь Цинцю был не готов к настолько сильным проявлениям собственной нежности и не знал, плакать или смеяться с ситуации. Если бы он знал, что ему придется пережить, то даже ради этого стыда он ни за что бы не… Нет. Укусил бы. В глубине души он был безоговорочно счастлив, что смог оставить хоть что-то, даже подобие метки. Она работает. Это главное. Без его характерного запаха, конечно, обидно, но это и не простой синяк, что быстро заживет. А прозвища... У Шэнь Цинцю сейчас есть много того, как он мог и хотел бы обозвать эту… псину. А Бинхэ, этот недоверчивый комок накрученных нервов, вместо того, чтобы безоговорочно принять милое прозвище явно решил, что с ним что-то не так. Интересно, из-за кого! — Я... прости, я просто... ничего не помню, — подавленно пробормотал Бинхэ. Все его существо взвыло в желании успокоить Шэнь Цинцю и этот слегка горький от чернил сандал. Он не хотел, чтобы его растерянность стали источником новых споров и разногласий между ними. — Ничего? Совсем? — Шэнь не сдержал интереса, обернувшись. Омега уныло покачал головой, дергая ушами и делая большой глоток горячего чая. Напиток обжег горло и пищевод, но все равно не привел его в чувства. Он никак не мог избавиться от своей оленьей робости в голосе. Омега нервно облизнул губы, отведя взгляд в сторону. Так, хорошо, Шэнь любопытсвует и не сердится. Шэнь Цинцю усмехнулся, вернувшись к созерцанию утреннего пейзажа за окном. Это было ожидаемо. Он же сам, в каком-то смысле хотел, чтобы Ло Бинхэ ничего не вспомнил, чтобы ему самому не было стыдно перед ним. Но персики в воздухе были такими испуганными, такими нуждающимися, что бета пожалел, что его желание сбылось. Да черт с ним, почему все желаемое им оборачивается против него!? — Расскажи, — тихим голосом произнес Ло Бинхэ, с надеждой замерев. Одеяло сползло, открыв взору истерзанную кожу плеча и шеи. Не заживают? Нужно будет принести мазь. Шэнь Цинцю раскрыл веер и медленными шагами приблизился, сев на кровать возле подобравшегося омеги. Заклинатель прищурился, да и в целом весь его вид говорил о внутреннем достоинстве и благородстве, в отличии от того, что он сейчас будет рассказывать. Бинхэ подумал, что это потому, что Шэнь Цинцю был в ведущей роли и удовлетворял его, поэтому он так горд собой. И благодаря этому, ему не так стыдно. Руки сами потянулись к метке, нервно прикоснувшись к ней. Поймав странно-теплый взгляд на себе, омега тут же отдернул руку. «Будь я альфой, а ты омегой, я бы не был таким сдержанным и нежным», — подумал Ло Бинхэ, невольно перемещаясь вперед, ближе к своему бете. — Начнем с того, что ты был... довольно настойчивый. И капризный. Ужасно капризный, — слегка недовольный голос Шэнь Цинцю заставил Бинхэ съежиться и мучительно покраснеть. — Это же течка, по твоему, я должен быть в сознании и молчать? — попытался полукровка оправдать себя, но в его голос был слишком тонок. Отчего-то Шэнь Цинцю начал с самого позорного и унизительного для полукровки. — Нет. И не перебивай меня, — Бинхэ замер, в предвкушении и страхе от будущих слов учителя, — в первый раз ты очень настойчиво хотел быть... сверху. Взять меня у тебя все равно бы не получилось, я про позу, не бледней так. Ты был в течке, а не напился. Умолял меня, чуть не плакал от того, как тебе этого хотелось. Потом конечно, и разрыдался, но в первый раз ты был... более осознан. Просто нетерпелив. Ответ Шэнь Цинцю быстро дал трещину в самообладании омеги. Он открывал и закрывал рот, неспособный найти силы на аргументы. В голове почти сразу рисовались непристойные, полные разврата и его собственных жалоб картины. От этого по позвоночнику пробежала волна мурашек и первобытного возбуждения. Которое, наткнувшись на усталое и много раз использованное тело, утихало под новой волной стыда. — Самое смешное, это твои реплики, но повторять я их не буду, — обмахнулся Шэнь Цинцю веером, безжалостно продолжая, — никогда от тебя подобного не слышал. И навыки твои... посредственны, но я думаю, это из-за течки. Все же ты ж у нас не с «одной девицей». Такой опыт очень тяжело растерять. «Зато каким соблазнительным выглядел, что даже умения не нужны, — нехотя признал Цинцю, — еще и эти фразочки: «Большой», «Император», «Шэнь Гэгэ»...» Его уши обдало огнем и он отвернулся. Сандал, давно витая в воздухе чем-то мягким и теплым, кажется, загорелся еще больше. Шэнь Цинцю смутно казалось, что он сам почувствовал этот призрак запаха, но одним взмахом веера разорвал иллюзию. Может, от Ло Бинхэ немного исходит благодаря метке, что маловероятно, но не менее желанно. Или благовония борделя, он иногда видел с сандалом. Всякое бывает. — А... а метка? — с плохо скрывающим интересом спросил Бинхэ. Он неловко сжал длинные красивые пальцы на ткани одеяла. — А ты как думаешь? — внезапно спросил Шэнь Цинцю, надеясь сменить тему. Для омеги явно не укрылось, что с укусом что-то не так. Возможно, именно это и вызвало у него панику. — Я думаю... не знаю, в голове туман, а с тобой никогда не понять наверняка. Ты мог ее специально поставить, а мог просто потерять контроль в какой-то момент, — неловко улыбнулся Ло Бинхэ, не осмеливаясь бросить взгляд на Цинцю, — Я просто рад, что она вообще есть. И что она твоя. Что я... твой. Тишина повисла густая, сладкая и неловкая. Шэнь Цинцю сидел, держа веер, но забыв им обмахиваться. Его изумрудные глаза были прикованы к лицу омеги, которое светилось такой неприкрытой, глупой радостью, что у него внутри всё перевернулось. — Пф, глупый комочек, — вырвалось у него сдавленно, почти беззвучно. Слова должны были звучать презрительно, но вышли какими-то скомканными, бесконечно смущёнными перед этим напором чистого, безоговорочного обожания. И самое страшное, самое невыносимое было то, что где-то глубоко, под грудой язвительности и стыда, в ответ зарождалось, набухало и пульсировало точно такое же чувство. Он пытался задавить его, отвернуться, но оно пробивалось сквозь все заслоны, слишком настойчивое. — Она всё равно неполноценная, — прошептал он, уже не в силах смотреть на эту сияющую улыбку. Он уставился на складки одеяла между ними. — Ты знаешь, почему. Это было признание. Почти. Признание в собственном «браке», в невозможности дать то, что, возможно, по-настоящему было нужно. Но Бинхэ лишь залился румянцем ещё сильнее. Его уши радостно подрагивали. —Да какая разница, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, — Ты не побоялся меня пометить... — голос его сорвался на милом, смущённом заикании, — это... очень мне л-льстит. Он потупил взгляд, но глупая, широкая улыбка не сходила с его лица. Казалось, всё его тело излучало это счастье. Он даже слегка покачивался из стороны в сторону, сидя на кровати, словно радостное дитя, только что получившее самый желанный в мире подарок и не знающее, куда девать переполнявшие его восторг. В этот момент не было ни стыда за прошлое, ни страха перед будущим. Была только метка на шее, тёплая и настоящая, и человек напротив, который её поставил. И этого для Ло Бинхэ было больше, чем достаточно. А Шэнь Цинцю мог только сидеть и смотреть, чувствуя, как подступающее к горлу неизвестное, тёплое и пугающее чувство окончательно сминает в груди последние остатки его надменного самообладания. Заклинатель, этот неисправимый бета, конечно же не нашел варианта лучше, чем выразить это в искреннем возмущении. — Ах ты ж, ты! ты! — однако не смог сформировать ни одной связной фразы от стыда и нежности, что рвалась наружу желанием обнять, прижать к себе и никогда не отпускать и не ругаться. Рука со сложенным веером так и застыла в воздухе. — Я? — невинно спросил в ответ Бинхэ, становясь еще милее в глазах заплутавшего в своих ощущениях Шэнь Цинцю. Тот дернулся, а затем прикрыл глаза, безвучно трясясь от переполняемых его эмоций. — Тебе очень повезло, что ничего, кроме чертового счастья, ты не вызываешь у меня! Но когда метка приживется, я обязательно стукну тебя этим веером по башке, — угроза произнесенная нарочито нежно, чем хотелось бы бете, показалась такой жуткой на фоне обычной угрозы. Бинхэ вздрогнул и почувствовал мурашки по коже от этого тона. Это не просто слова, а явное обещание и даже клятва. Но волновало омегу лишь одно. «Вот оно что! Он ведет себя так из-за метки! »— осенило Ло Бинхэ и он слегка придвинулся к Шэнь Цинцю, который в ответ, будто бы невзначай, ответно дернулся в его сторону. Он пристально уставился на омегу прожигающим все насквозь взглядом. Не будь Ло Бинхэ — Ло Бинхэ, сразу же сгорел. И пепла бы не осталось... — Ладно, ладно, хорошо, можешь... лучше продолжить рассказывать, что я там в течку делал... мне все еще интересно, — поднял Бинхэ руки, стараясь быть как можно более серьезным, чтобы успокоить бету. Отдаст ему контроль, чтобы тот успокоился. Его учителю ведь очень нравится его позорить, да? Ло Бинхэ пожалел об этом. В следующие минуты бывший Император трех миров краснел так, как еще никогда в обоих жизнях. По мере того, как заклинатель рассказывал, полукровку охватывали многие, противоречивые чувства. Ло Бинхэ то краснел и от стыда натягивал одеяло себе на лицо, то хотел навсегда провалиться сквозь землю, чтобы никогда оттуда не выбраться. Чтобы не слышать о том, как он умолял Шэня на странную позу у стены. Даже несмотря на то, что в рассказе о том, как Бинхэ был взят в стоячей позе, не было чего-то незнакомого, тем более стыдного для него, он не мог не чувствовать себя опозоренным. Шэнь Цинцю не раз умудрялся упомянуть, что от своего желания Бинхэ просто отвратительно владел собой и навыками. Но в конце был очень доволен, полностью отдаваясь под контроль Шэнь Цинцю. А в некоторых моментах рассказа, наоборот, он приобретал настолько бледное выражение лица, что его можно было сравнивать с пером журавля. Омега даже вымаливал повторное прощение за использование своей крови. В общем, омеге было очень стыдно и до ужаса грустно, что он ничего из этого не помнит. Такое... такое происходило с ним! А он... вот, от беты это выслушивает. Который и сам уже начинал краснеть от смущения и в который раз нервно поправлял воротник на шее. Подозрительно высокий даже для него, что раз за разом только сильнее привлекало внимание Ло Бинхэ. — После этого ты больше не просил меня об этом и я тебя... — выдохнул бета от облегчения и завершения этого стыдного посвящения в дела, — вымыл и оставил спать, а сам отправился по делам. Он неосознанно прокручивал все воспоминания в голове и еле держался от возбуждения. Слишком развратными были картины. Спасибо слегка окрепнувшему после истощения совершенствованию, что он до сих пор мог нормально смотреть на Ло Бинхэ и не наброситься на него. Расслабленный, его омега, на щеках которого еще не высохли дорожки от слез, упрямо умоляющий воспользоваться им еще раз или как он пытался укусить его в шею, но вместо этого оставил фиолетово-красную россыпь из поцелуев, что почему-то тоже не спешили заживать. Шэнь едва заметно мотнул головой, прикрывая лицо веером. На нервах он снова поправил воротник. Ему казалось, что на него все смотрят, что несмотря на то, что он все скрыл — это прекрасно видно окружающим. Ему также было слишком стыдно рассказывать это Ло Бинхэ. Он все время позорил его, но если раскроет этот момент, у Бинхэ тоже будут силы радоваться. Но как всегда, на Шэнь Цинцю у Ло Бинхэ были свои планы. Омега даже не успел осознать, что делает. Его рука, будто жившая своей собственной, жаждущей жизнью, потянулась и аккуратно, одним пальцем, оттянула злополучный воротник ханьфу Шэнь Цинцю в сторону. От увиденного он поперхнулся. Воздух со свистом вырвался из его лёгких. Под тканью открылась кожа, которую никак нельзя было назвать нетронутой. Не просто синяк или пара царапин. Это была целая география насилия и страсти. Глубокие, фиолетово-багровые засосы, наложенные друг на друга. Четкие отпечатки зубов, не прокушенные до крови, но оставившие ясные, рельефные дуги — следы яростной, но почему-то сдержанной хватки. Всё это сливалось в один огромный, болезненный и откровенно эротичный синяк, охватывавший бок шеи и заходящий под ключицу. Бинхэ бы залез гораздо глубже в одежды Шэнь Цинцю. Оскверненный застыл на долю секунды, его глаза, полные шока и ярости, расширились. Затем он резко дёрнулся, вырвался и яростно, с бешено бьющимся сердцем, начал заламывать воротник обратно, будто мог спрятать эту улику в небытие. Он нервозно запахнул и поправил ханьфу, словно был настоящим недотрогой. — Я пометил тебя? — голос Бинхэ прозвучал тонко, почти визгливо, полный неверия и какого-то дикого, запретного счастья. Это ведь... связало бы их навсегда! Не позволило безнаказанно уйти от этой порочной связи, даже если один из них захочет. — Пытался! — выпалил Шэнь Цинцю, его голос сорвался от смущения и гнева. Он не мог смотреть на него, — но твоих демонических сил, как выяснилось, хватило только на то, чтобы превратить мою шею в один большой, уродливый синяк от поцелуев! Ты не кусал, ты… облизывал! Как голодный щенок! Наступила пауза, напряжённая, как струна. А затем лицо Ло Бинхэ исказила новая, чистая эмоция — уже не стыд, а возмущённая справедливость. «Облизывал!? Да я! Я, по-твоему, что — неумелая версия из мира с тем учителем!? — возмутился омега, поддавшись вперед, — Да ты обманываешь меня!» — Прости? — его голос набрал громкости. Он вскочил на колени, тряся перед собой указательным пальцем, — ТЫ меня всего, с ног до головы, превратил в один сплошной синяк и засос! У меня даже… даже там… — он запнулся, багровея, но не сдаваясь, — всё болит и наверняка синее! А ты говоришь про свой один синяк?! — Я не виноват в твоей… в твоей настойчивости! — отрезал Шэнь Цинцю, но его уши уже пылали алым предательским пламенем. Он проигрывал эту дурацкую перепалку, и они оба это знали. Потому что с Бинхэ сползло одеяло. Потому что он показал ему весь свой непристойный вид во всей красе и это заставило молчавшую плоть вновь напомнить о себе. Благо, спор позволял выпустить пар и сместить фокус. — А я разве виноват в своём желании?! — парировал Бинхэ, его хвост яростно бил по матрасу. В его возмущении, однако, сквозила та самая, неистребимая нота счастья, — ты меня самого искусал так, что следы даже не думают заживать! А ты ещё жалуешься! Они сидели, тяжело дыша, пылая взаимными обвинениями и совершенно неприличными воспоминаниями, которые теперь висели в воздухе между ними, материальные и осязаемые на их коже. И тут Шэнь Цинцю, увидев это разгорячённое, обиженное и до смерти счастливое лицо, это зеркало их общего безумия, не выдержал. Уголок его губ дрогнул. Он медленно, с театральной усталостью, откинулся на кровать и провёл рукой по лицу. Это также было возможностью привести собственное тело в порядок, успокоить ток крови. — Что ж, — произнёс он, и в его голосе вдруг пропала вся ярость, осталась лишь глубокая, бездонная усталость и… странное признание, — В этом, кажется, мы равны. К тому же, тебе все нравилось. Эти слова повисли в воздухе, снимая напряжение лучше любой драки или слов. Да, они оба истерзали друг друга. Оба вели себя как животные. На них обоих теперь лежат шрамы и синяки этого безумия. И другого выбора у них не было. И, никто из них ничуть не сожалел. Бинхэ перевёл дух. Вся его предыдущая буря схлынула, оставив после себя тихую, щемящую пустоту. —...И я... — он сглотнул, — вообще тебя не пометил? Шэнь Цинцю посмотрел на него. Без веера, без уловок. В его изумрудных глазах отразилось что-то сложное — и досада, и усталость, и тень чего-то, что могло бы быть сожалением. —Ни капли, — сказал он тихо, но чётко, — и прикройся. Бинхэ закрыл глаза, смущенно задирая на себя ткань одеяла, как спасение. —Чёрт, — выдохнул он. В слове была целая вселенная разочарования, досады на себя, и горькое осознание : он имел клыки и возможность. Имел желание, пусть и навязанное в течку. И всё равно не смог. Он остался с меткой, но оставил без метки Шэня, которую ему теперь отчаянно захотелось оставить в ответ. Они сидели друг напротив друга, оба в синяках, оба в стыде, оба в смутной, невысказанной грусти от того, что даже в этом диком слиянии они не смогли дать друг другу того, чего, возможно, хотели на самом деле. Омега чувствовал в этом огромную несправедливость, в первую очередь, к себе. Он принадлежит, а Шэнь Цинцю ему — нет. И если тому что стукнет в голове, то он сможет уйти. А что делать ему тогда? Только от понимания, что он будет носиться за бетой, скулящий и молящий прощения за все на свете, Ло Бинхэ бросило в дрожь. Демоны омеги однолюбы. Он никуда не денет эту любовь, когда она уже занимает большую часть его жизни: следы её расписаны по телу, а в голове и сердце все бьется в такт имени "Цинцю". И после этого всего оставить того не помеченным!? Безобразие! — А сейчас можно тебя укусить? — задумчиво спросил он. В глазах загорелось привычное ему любопытство, смешанное с азартом. Он улёгся рядом с бетой на кровати, подперев подбородок ладонью. — Нет. Ты не сможешь пометить то, чего нет. — Или это надо делать в момент наибольшего удовольствия? — не слушая слабый протест беты, размышлял Ло Бинхэ вслух, — или... нужно будет подготовиться, или сделать это тогда, когда у меня не будет течки. Тогда я покажу, что я во многом искусен! Течка не говорит о человеке все. Попытки Ло Бинхэ оправдаться вызывали лишь смех. Шэнь быстро сел, пряча лицо за веером. Уголки губ дергались, едва ли не вытягиваясь в усмешку. — Ты был искусен в упрашивании. Даже лучше, чем обычно, когда пускаешь слезы, — нехотя ответил Шэнь Цинцю. Иначе, он чувствовал, что если продолжит молчать, что-то сделает с омегой рядом. Бинхэ смутился, отведя взгляд и выводя пальцами узоры на ткани. — Я же не виноват в слезах. Будь у меня возможность не плакать, я бы не плакал! Ты все равно на запах реагируешь, а не на слезы. — Ты бесишь ими, плаксивый — Комочек? — усмехнулся Ло Бинхэ, подбираясь ближе. Шэнь Цинцю тихо рыкнул на него, но даже не дернулся. — Это я говорю, а не ты. Бинхэ хмыкнул. Уши весело дергались из стороны в сторону. Он все еще был смущен этим прозвищем и никак не хотел просто так отпускать это. Как долго Шэнь Цинцю будет называть его так? Насколько хорош этот «комочек» для него же? Для него все, что делает учитель — бесценно, — но мысль, что это пройдет, навевало немного грусти. Неужели метка делает его таким лишь на время, а после вообще ничего не изменится? Так не может быть. Бинхэ читал про метки. И они связывают навсегда. Значит, последствия тоже необратимы. Но, с другой стороны, ему был непонятен такой нежный учитель. Если он будет таким всегда... Это не его Шэнь Цинцю, а что-то... Измененное. Такое же, как и он. Пусть хотя бы его учитель останется нормальным, не исправленным! Обзовет его псиной! Но пусть... Это случится потом. А сейчас, полукровке очень понравилось быть комочком. Он не знал, что будет дальше. Но он знал одно: пока он может быть этим «комочком», он будет им изо всех сил. А когда время этой передышки истечёт... что ж, он снова будет готов к бою. К тому, чтобы заслуживать, требовать, или просто существовать рядом с тем Шэнь Цинцю, которого он выбрал и которому принадлежал всем своим существом — даже если тот никогда не станет по-настоящему «нежным». *** В течении следующих двух дней Шэнь Цинцю не оставался наедине больше, чем на шичэнь. Ло Бинхэ будто стал пятой конечностью, сопровождая его всегда и везде, пристроившись сбоку или вовсе обняв одну из рук или ног. Омега совсем не брезговал сидеть в ногах, если это означало, что он будет возле Шэнь Цинцю. Не то, чтобы заклинатель был против. Его собственное состояние нормализовалось и пока к нему не лезли с явными намеками, он не видел проблемы отвергать нужду омеги. В первое время метка сделала его очень чувствительным к партнеру. К счастью, в этот раз бета не совершал глупых ошибок прошлого и не игнорировал потребности Ло Бинхэ. Если тот хочет ласки, он погладит его по голове, может, позволит себе это глупое прозвище. Потому что Ло Бинхэ, обнимающий его колено, выглядит как бродяга на временном ночлеге, но при этом его невозможно назвать псиной. Такие большие, милые глаза, которым невозможно отказать. Потому что это его комочек мурлыкающего счастья. Шэнь только и успевал, что одергивать его до того, как он замурлычет по-демонически. Совсем не волнуется о маскировке. Со стороны это видели, как внезапная немилость, что совершенно не смущало ни бету, ни довольного от контакта омегу. В конце концов Бинхэ начал нормально разговаривать и с ним наконец можно было посоветоваться, что конечно Шэнь Цинцю не хотелось, но и держать его в неведении тоже было нельзя. Желание обсуждать с ним дальнейшие планы въелось в привычку и, возможно, останется навсегда с ним в виде одного из последствий жизни в Бездне. Как и беззаговорочное присутсвие... Как и желание обнять Бинхэ для проверки его состояния... Пока они находились на территории борделя, который пока что был безопасной для них зоной, заклинателю пришло достаточно много отчетов. Начиная с обстановки на Цанцюн и заканчивая его собственным положением. Очень плачевным. Шэнь Цинцю от злости сжал челюсть до такой силы, что заскрипели зубы. Сандал стал горьким от чернил и гари — плохой признак, знаменующий, что задели прошлое беты. Ло Бинхэ, прижимаясь сбоку к плечу заклинателя, насторожился и с интересом взглянул на иероглифы свитка в его руках. «Шэнь Цинцю, ранее повсеместно известный, как клинок Сюя и бывший горный лорд пика Цинцзин хребта Цанцюн, в данный момент является предателем своего дела и безвести пропавшим преступником. Однако, по источникам Хуаньхуа, недавно был замечен в городе Цзинлань. По сей день, под руководством адепта секты Хуаньхуа Су Сиянь, ведутся поиски предателя и помощника в делах демонов Шэнь Цинцю.» Прочитав только этот маленький отрывок, душа Ло Бинхэ ушла в пятки. Какая Су Сиянь!? Руки полукровки тут же потянулись забрать у Шэня свиток. Он мысленно выругался и чмокнул бету в лоб, чтобы тот не слишком возмущался его действиям. Шэнь Цинцю нахмурился и нехотя разогнул побелевшие от напряжения пальцы. Его положение с Цанцюн, описывалось как "пропавший без вести", "мертв". Но за пределами школы его принижали все, кому не лень. Бета не хотел делиться такими подробностями со своим путником. В тоже время, персиковые ноты паники заполнили комнату. Ло Бинхэ активно соображал. Получив наконец свиток с информацией, омега пробежался глазами по строчкам. Сделав глубокий вдох и выдох, он заставил себя успокоиться. Ладно, про Су Сиянь они поговорят потом. Это неважно. Еще и Шэнь Цинцю приобнял его за талию, прижав чуть ближе к себе. Тот просто хотел хотя бы взглядом добраться до текста, но заодно придал уверенности омеге. «Су Сиянь живая? Так еще и активно ведет поиски, как главная? Интересно... Сами себе же слухи пишут, сами их и поддерживают. Умно, умно, — бубнил себе под нос омега, нахмурив идеальные брови, — но так осквернить Шэнь Цинцю, и без меня, надо ведь уметь! Однако, если учитывать такую новую фигуру, как Су Сиянь... нельзя быть уверенным.» Ло Бинхэ был стратегом с многолетним опытом. Но он прекрасно помнил, как тяжело было сломать дворец Хуаньхуа. Это был самый тяжелый в первые года план из существующих на тот момент. Ну или он казался тяжелым, потому что Бинхэ одновременно с этим умудрялся ходить по демонические земли и хозяйствовать еще и там. Если сейчас там есть такие значимые люди прошлого (о которых, если честно, Ло Бинхэ ничего не помнит, но смутно чувствует тревогу) нужно быть начеку. В самом начале Шэнь Цинцю назвали безвести пропавшим. И все, заклинателя нет, но враги остались. Ну сразу, но с течением времени, почувствовав свободу и безнаказанность за свои слова, на этой почве посыпались слухи, что мужчину видели там-то и шел он туда-то и такие-то козни строил. Желательно, с каким-то ужасным событием под руку. Все и кому как было надо, туда и приписывают. Например, отравление колодцев в нескольких близких к секте Цанцюн деревенях. Бинхэ четко помнил, что это было не его рук дело, но что он тоже удачно подвернул в обвинение Шэнь Цинцю. Да и вообще всего Цанцюн, плохо уследившие за своим лордом Цинхуа. Потом начали всплывать те факты, о которых принято умалчивать, если боишься смерти. Цю Хайтан вот, заявила, что он неблагодарный раб, что сжег её поместье и убил множество ее людей, включая брата Цю Цзянло и семью со слугами. И все поверили. Кажется, за одно только это ему уже готова камера в Водной тюрьме. Отвратительно. Но... «Хоть что-то знакомое!»— с секундным интересом подумал Ло Бинхэ. Паника отступила, сменившись на любопытство и оценку. Он прижался к Учителю ближе, делясь с ним видом. На самом деле ему стало по-настоящему весело: что же сделали с Шэнь Цинцю без его помощи и возможности предоставлять аргументы с обвиняемой стороны? В такой ситуации, какими бы не были обвинения, а без опровержения заклинателя, они становились логичными и легко доказуемыми. Вот уже и пару свидетелей нашли, а там и бандиты "добровольно" признались, что управлял ими "благородный лорд Цинцзин". Ло Бинхэ мысленно усмехнулся. Руки омеги затряслись от разгорающегося гнева, распирающего его изнутри. — Благородный лорд Цинцзин. Лицемеры. — От лицемера слышу. — И упрекает лицемер. В ответ Шэнь прижал его к себе еще ближе, полностью захватывая омегу без шанса выбраться. Ло Бинхэ смущенно прижал уши к голове и убрал текст на столик. От этих иероглифов тошнило. — Интересно, кто виноват в том, что со мной вообще это произошло, — довольно нежно произнес Шэнь Цинцю, убрав с лица Бинхэ прядь волос, — а этот кто-то сидит у меня на коленях и строит невинного щенка. — Я не строю невинного. Так просто получается, — слабо пробубнил Ло Бинхэ, уперевшись руками в грудь Шэнь Цинцю, но так и не сумев оттолкнуть его. Османтус витал в воздухе — тяжелый и терпкий от недавней злости и яркого смущения. Ло Бинхэ заметил, что если раньше у него хоть как-то получалось отвечать, то сейчас любое физическое внимание от Шэнь Цинцю мгновенно плавит его. Метка отозвалась мягким теплом, обволакивающим его изнутри и он прижался к Шэнь Цинцю еще ближе, доверчиво подставляясь под любые ласки. Черт, он специально, чтобы не слушать его злости! «Он не позволил мне разозлиться, — обиженно промелькнула мысль, — но я же не довольная игрушка, которую можно тискать! Я могущественный полукровка!» К его собственному сожалению, Бинхэ тут же слабо заурчал от чужого внимания, готовый бросить к черту все. Да и так, он не хотел, ой как не хотел решать проблемы Шэнь Цинцю. Потому что сам бета с виду не выглядел так, словно ему это чертовски важно. На данный момент был важен омега в его руках, так что даже сандал был необычайно мягок и нейтрален. «Эти интриги... я устал от них за прошлую жизнь, — подумал Ло Бинхэ, — к черту людей, мне хватит одного человека рядом. Тогда можно и...» — Шэнь Цинцю, — Бинхэ зажмурился от прикосновений к его всё ещё чувствительной шее, но его ладони, лежавшие на груди беты, вдруг замерли, напрягаясь, — А нам... обязательно возвращать тебе репутацию среди людей? — С чего это ты так заговорил? — недоуменно поднял брови Шэнь Цинцю, но его пальцы, вопреки воле, продолжили своё исследование тёплой кожи омеги. Вопрос прозвучал слишком неожиданно, слишком стратегически. — А давай... — голос омеги стал заговорщицким, горячим шёпотом прямо у его уха, — давай я заберу тебя от людей. Окончательно. Завоюю демонический мир, будешь при мне... — он запнулся, чувствуя, как тело под ним напряглось, и быстро поправился: — Со всеми благами и правами, конечно! И... ай! За что?! Шэнь Цинцю вцепился ему в ухо и дёрнул — не сильно, но достаточно для внушительного акцента. — Не при мне! — прошипел омега, пытаясь исправить оплошность, — Я оговорился! Рядом! Рядом! Если захочешь, хоть трон отдам, только отпусти мое ухо! Больно, Цинь Се... Шэнь Цинцю нахмурился, продолжая сжимать мягкое ухо. Он не пойдет на поводу у демонической иерархии и не будет наложником омеги. Они с Бинхэ были равны в Бездне и сейчас власть над демоном лежала у беты в руках. Шэнь Цинцю ненавидел не иметь выбора или выбирать что-то из двух. — Цинь Се! Цинь Се, подумай! — Бинхэ завопил, но уже не от боли, а от внезапно родившейся идеи, которая ослепила его своей простотой. — Если я объявлю, что силой увёл тебя к демонам, у тебя будет железный повод снять с себя добрую половину обвинений! Ведь это ты делал не по своему желанию! Ты — благородная жертва демонического похищения! Все твои «преступления» можно списать на моё зловещее влияние! Или вообще сказать, что сделал все я! Я не буду пытаться захватить власть у людей, мне и репутация у них неважна! Цинцю! Ухо отпустили. Более того, пальцы даже слегка, почти нежно, пригладили помятую энергию. Бинхэ всхлипнул от обиды и облегчения и уставился на заклинателя. В его глазах, ещё секунду назад полных слёз, теперь сквозил азартный, живой интерес. Он нащупал щель в броне не только врагов, но и в их собственных, казалось бы, безнадёжных обстоятельствах. Шэнь Цинцю замер, его лицо стало непроницаемым, но в глубине изумрудных зрачков мелькнули быстрые, расчётливые искорки. Он обдумывал. Минуту. Две. И за эти мгновения Ло Бинхэ казалось, что решается его будущая жизнь. Потому что это правда. Если Шэнь Цинцю пожелает править всем миром, он захватит этот мир. Если тот захочет себе во владения лишь весь демонический мир — кто такой Ло Бинхэ, чтобы отказать своему бете? — Хм, — наконец произнёс Шэнь Цинцю, и в его голосе не было ни возмущения, ни отказа. Была холодная оценка. — А это... звучит уже неплохо. При одном условии. Бинхэ замер, затаив дыхание. — Пятьдесят процентов твоих будущих территорий — мои. Не в управление. В собственность. И я буду распоряжаться ими так, как захочу, — он сделал паузу, глядя, как в глазах омеги вспыхивает не протест, а жадное любопытство, — при этом, охрана и защита этой территории — всё ещё на тебе. Ты обеспечиваешь безопасность моих владений. И защиту меня от восстаний. Бинхэ не нужно было просить дважды. Он буквально взорвался от восторга. Омега радостно обхватил ладони Шэнь Цинцю своими и прижал их к груди, будто получил не контракт о разделе земель, а самый ценный в мире подарок. Он весь так и загорелся, засверкал, его духовный хвост забил по простыне счастливой метелкой. — Правда? И всё!? Без вопросов, манипуляций и угроз!? — выпалил он, не веря своему счастью. — Не наглей, а!?— воскликнул Шэнь Цинцю, даже слегка оцепенев от такой бурной реакции. Разве этот идиот не понимал, что только что отдал половину ещё не завоёванной империи? Хотя Шэнь Цинцю прекрасно видел, что власть на самом деле тоже зависит от омеги. Но по другому и никак, Шэнь Цинцю не сможет подавить восстания также эффективно, как это сделает полукровка со своим Синьмэнмо. Да и правление, на самом деле муторная штука. Пусть Бинхэ этим занимается. Тем более, что опыт у него есть. — Прости. Я просто очень рад, — прошептал Бинхэ, и его радость была настолько искренней и огромной, что даже у циника Шэнь Цинцю что-то дрогнуло внутри, — хорошо, половина земель. Хоть главный трон, я всё отдам ради тебя. Серьёзно. — Сначала получи, — отрезал Шэнь Цинцю, пытаясь вернуть беседе хоть намёк на серьёзность. Но уголки его губ предательски дёргались. Этот план был безумен, амбициозен и чертовски… их, — и вообще, страдать-то всё равно тебе, будущий император. Таскать на себе клеймо «похитителя благородного лорда». Весь гнев Цанцюн и моих врагов ляжет на твою, с позволения сказать, голову. — Пусть ложится! — Бинхэ засмеялся, и в его смехе звенела та самая, опасная, демоническая нота, которой Шэнь Цинцю еще никогда от него не слышал и невольно задержал дыхание, — Я с удовольствием буду тем страшным демоном, который увёл их непогрешимого Шэнь-шисюна. — Пф, — фыркнул в душе глубоко польщенный такой самоотдачей Шэнь Цинцю. Правильно выражение, что демонический омега пьянит и развращает душу лишь обещаниями золотых гор. Потому что он и правда их предоставит. — А ты… — продолжил омега, наклонившись, и его губы почти коснулись губ учителя, — ты будешь моим самым ценным, самым охраняемым трофеем. И моим единственным законным союзником. Официально — под принуждением. Неофициально… Он не договорил. Не нужно было. Всё было понятно без слов. Ло Бинхэ мягко коснулся губ Шэнь Цинцю, не выдержав их манящей близости. И бета ответил также медленно и с чувством. В этой комнате борделя, пахнущей сексом и чаем, родился не просто похабный план. Родился альянс. Дерзкий, циничный, построенный на взаимной выгоде, шантаже всего остального мира и той странной, невысказанной тяге, которая связывала их куда крепче любых контрактов. Шэнь Цинцю отстранился и посмотрел на сияющее лицо над собой и понимал: он только что заключил сделку с дьяволом. И он сделал это с открытыми глазами. И, что самое странное, без сожалений. Потому что впервые за долгое время будущее — пусть кровавое, опасное и абсолютно аморальное — перестало казаться ему одиноким и безнадёжным.