Если мне придется когда-то умереть, я уверен, что на том свете меня уже будет ждать одна верная собака.
Тишина прерывалась лишь шорохом духовного потока о ткань. Ло Бинхэ выдохнул, бросив очередную попытку выбраться из крепких, собственнических объятий Шэнь Цинцю. Красноватое небо демонического царства встречало рассвет с подозрительной тишиной и теплым светом в окно. Омеге пора бы встать да приготовить завтрак, однако, их дни после второй течки вместе изменили график пробуждений.
Это была ловушка. Абсолютно безвыходная. Он не мог выбраться из его рук, не наткнувшись на испорченное настроение учителя.
Если он выберется и пойдет готовить завтрак, Шэнь Цинцю проснется и уже не будет спать. А тому ой как это не нравилось. Если омеги не было рядом, утреннее настроение было безвозмездно испорчено. С другой стороны, если Бинхэ оставался в объятьях любимого, он шел на кухню гораздо позже, что тоже злило Шэнь Цинцю запоздалым завтраком.
Это бесконечно умиляло Ло Бинхэ и в тоже время было очень тяжелой проблемой. Дни начинались с какой-то определенной обиды Шэнь Цинцю.
И, как и все обиды, их требовалось решать и задабривать, что Ло Бинхэ было только в радость.
В первый день ему хватило лишь извиниться и обнять Шэнь Цинцю. Да, за это его чуть не убили, но фокус был кардинально смещен. Лучше смущенный учитель и шишка на лбу от веера, чем голодный учитель и разбитое сердце.
На второй день пришлось сидеть на коленях и мурлыкать ему под руку. Это наказание ему особо понравилось тем, что не требовало действий, а лишь его нежной и открытой натуры.
На третий... третий только начинался и ему лишь предстояло узнать, насколько сегодня будет недоволен бета.
На самом деле омега даже не пытался найти компромисс. Обиженный Шэнь Цинцю приносил удовольствие тем, что заставлял ухаживать за собой. Носиться вокруг, пытаться по жестам понять, чего на самом деле хочет бета от него...
Оказывается, этого Ло Бинхэ сильно не хватало. Он так забегался в своих собственных истериках и отчаяньи, что загоны Шэнь Цинцю были медом для глаз и сердца. К тому же он получал награду в ответ. В течении всего дня метка тепло пульсировала, доказывая, что он смог угодить своей альфе.
Омегу бесконечно радовало, что он наконец мог носиться и ютится вокруг Шэнь Цинцю просто потому, что может и его бете требуется внимание. Ведь именно в этом и была цель утренних обид. Вновь оказаться в этом странном, но быстро укореняющимся круге утешения.
У Ло Бинхэ, с его новыми территориями и статусом, а также взаимными метками, наконец появилась свобода творить.
А вот чушь несусветную или дело, решит только Шэнь Цинцю. Своим разрешением.
***
Заклинатель недовольно окинул взглядом пустую комнату. Ло Бинхэ ушел готовить завтрак.
Веер частично прикрывал сжатые губы. Уши беты настороженно дергались, выдавая интерес к полукровке. Тот уже ждал подвоха и сегодня. Ах, старая добрая привычка, которая теперь запоминалась со второго раза, когда дело касалось Ло Бинхэ.
Только, где, собственно, сам омега со своим вниманием? Он ушел довольно долго, достаточно для того, чтобы заварить чай и вернуться.
Шэнь Цинцю нервно обмахнулся веером. Да, он стал слишком наглым и жадным до внимания Ло Бинхэ. Особенно после недавней течки, где, казалось, что их роли окончательно перевернулись. Однако нет. Уши вздрогнули, на секунду прижавшись к голове от жгучего стыда внутри. Он ведь даже не осмеливался думать, что его авантюра вдруг сработает...
Ведь еще с самого пика Цинцзин, Ло Бинхэ выполнял множество работы. Рубил дрова, таскал воду, стирал, а также готовил для него и убирался в хижине. Но тогда это все было переполнено желанием и попыткой(хоть и искренней, в чем Шэнь иногда до сих пор сомневается, забываясь) понравиться. Сменить гнев на милость услужливым и беззаговорочным послушанием.
И вот вспомнив об этом, он так не хотел отпускать своего омегу из своих объятий. Этого открытого, счастливого комочка, которого Шэнь Цинцю добился сам. Путем страданий, унижений и Бездны.
Каким образом это переросло в ритуал усмирения!? Его, не омеги!
Шэнь Цинцю фыркнул.
«Проще поймать Чжучжи Лана за хвост, чем понять моего омегу.» — а он пытался, поверьте. Эту скользкую гадину хрен накажешь!
Бета нарочито медленно и искренне недовольно поднялся. Он слышал и чувствовал — омега где-то в поместье. Оставалось только найти и дать взбучку за утреннее одиночество.
Однако, только он успел сделать шаг от кровати, омега буквально влетел в комнату.
— Доброе утро, Цинь Се,— выдохнул он, робко замерев на пороге.
Но заклинателя не обманешь. Тот что-то задумал. И это явно выходит за рамки обычных обнимашек. Ло Бинхэ задумчиво смотрел в пол, сцепив руки. Его хвост медленно выписывал дуги, а направленные на него волчьи уши словно застыли в ожидании приказа. Персик и османтус излучал редкую для омеги непоколебимую уверенность, сталкиваясь с настороженным сандалом.
Омега, как собака, замершая в позе "сидеть" и ждущая, когда скажут следующую команду. Только бета пока еще не понял, какую именно, но огонек интереса загорелся, оставляя в воздухе заинтригованную ноту сандала. Они застыли, не говоря ни слова.
Тишина стала сгущаться. До беты начало доходить, что Бинхэ не просто уверен, а решительно настроен. Но на что? Раздражает.
— Ну и? — не выдержал Шэнь Цинцю, обмахнувшись веером, — Стоишь, как на войну собрался. Своей решимостью будешь народ демонов змей пугать, к которым тебе кстати как раз и надо отправиться. Я уж подумал, что ты сбежал от меня к ним с утра пораньше.
Раньше Ло Бинхэ бы обиделся или испугался такого, однако в воздухе не витало ничего, что заставляло бы уйти. Наоборот, он добился того, чего хотел. Заинтриговал Шэнь Цинцю. И тот теперь пытается отбиться от этого самым привычным для них способом. Так еще и выказать свою обиду за ожидание! Ну разве не милота!?
— Учите-ель, сядьте, не будем стоять, — мягко произнес омега, подходя ближе и не сильно, но с той же неутомимой уверенностью подтолкнул заклинателя к кровати. Его глаза святились решительностью, смешанной со вспыхнувшим обожанием.
Брови Шэнь Цинцю приподнялись вверх. Он с недоумением и дергающимися от поднимающегося раздражения ушами смотрел на омегу. Что происходит? Он опять сядет рядом и его надо будет гладить? Завтрак в постель? Что сейчас будет?
Что задумал этот пушистый комочек!? Шэнь Цинцю ненавидел быть в неведении. Он позволил себя усадить, ошеломлённый больше этой новой, уверенной интонацией, чем самим жестом. Ему было слишком интересно.
Поэтому он послушно сидел, но с таким видом и презрением ко всему происходящему, что Бинхэ подумал, что глаза того больше не выкатятся обратно из под век.
Он лишь уставился на омегу взглядом, полным ледяного презрения и немого вопроса: «Что за дурацкую игру ты затеял?».
Эта игра началась без его согласия.
— Нет! – вырвалось у Шэнь Цинцю, когда до него наконец начало доходить. Оторопь ударила в грудь. Он взмахнул веером, и деревянная пластина со звонким щелчком встретилась с лбом Бинхэ.
— Но учитель! – жалобно, почти по-щенячьи, взвыл омега, и его уши мгновенно обвисли, а вся осанка скукожилась в позу забитой, покорной твари. Но это была обманчивая картина. Потому что его руки, тёплые и цепкие, не отпустили бёдер Шэня. А его тело, податливое и гибкое, уже опускалось на колени, втискиваясь в пространство между ног заклинателя, нагло занимая ту территорию, доступ к которой всегда был обставлен язвительностью, ядом и сопротивлением.
— Почему? – спросил Бинхэ, и в его голосе не было вызова, лишь неподдельное недоумение. Он не понимал препятствия!
— Потому что! — задохнулся Шэнь, чувствуя, как жар от этого близкого присутствия прожигает ткань его одежд, – ты… ты совсем с ума сошёл!
— Но я хочу это сделать!
— Мы так не договаривались! – крикнул Шэнь, хватаясь за последний, но такой жалкий для него аргумент.
Всё, что всегда было его щитом.
— А мы хоть о чём-то договаривались? – тихо парировал Бинхэ, недоуменно наклонив голову.
Пусть на вид у него хорошо получалось сохранять спокойствие, внутри же он восторженно скулил. Оказывается, Шэнь Цинцю так легко вывезти из себя! Буквально любая фраза о их связи, находясь между его ног и он готов! Уши Бинхэ приподнялись, выдавая весь восторженный внутренний монолог омеги. Метка сладко заныла, распространяя по телу тепло.
«Вот, он даже не злится по-настоящему...», — счастливо подумал Ло Бинхэ.
Фраза ударила бету, как удар в солнечное сплетение. Шэнь фыркнул, резко отвернувшись, но это был жест поражения, а не гнева. Они ни о чём не договаривались. Они падали в Бездну, метили друг друга, выживали и сплетались в течках, подчиняясь древним, доразумным законам. Какие тут договоры?
И пока его разум судорожно цеплялся за обломки приличий, руки Бинхэ, тёплые и уверенные, уже развязывали завязки, стаскивали с него штаны. Воздух коснулся обнажённой кожи холодным поцелуем, и Шэнь вздрогнул не от него, а от дерзости, от немыслимости происходящего. А потом вздрогнул ещё раз – уже от прикосновения. Пальцы Бинхэ легли на внутреннюю сторону его бедра, исследующе, почти благоговейно. Прикосновение было таким нежным, таким контрастным по отношению к дикости самого действия, что у Шэня перехватило дыхание. В голове метнулась безумная, обречённая мысль: «Как же он… прекрасен. Везде. Даже когда делает такое».
— Да что с тобой такое? – прошипел Шэнь, и голос его сорвался, – ты же слово лишнее сказать боялся!
Бинхэ поднял на него взгляд. В тёмных глазах не было и тени былого страха. Только тёплая, непоколебимая уверенность и какая-то невыносимо нежная преданность. Он чувствовал себя таким счастливым, что даже если бы Шэнь Цинцю кричал о том, что не хочет его виде... так, ладно, это он не сможет вынести даже в шутку.
— Но теперь-то я знаю, что нужен учителю, – сказал он просто, как констатируют факт, – и что вы нужны мне.
Он улыбнулся сияющей улыбкой, и опустил голову, положив щеку на его бедро. В его глазах на миг мелькнула тень старой, привычной неуверенности, вопрос застыл в красных глазах: «А не слишком ли?».
Но ответ пришёл немедленно. Не словами. Телом. Уши Шэнь Цинцю, эти предательские, яшмово-зелёные ловцы правды, мягко, по-щенячьи, обвисли по бокам его головы, сдаваясь, принимая и разрешая. Веер выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол.
— Прекрати называть меня учителем, – выдавил Шэнь, и голос его был хриплым от сдавленных эмоций,— это дико в такой… ситуации.
Он пытался отгородиться хотя бы этим. Вернуть хоть тень формальности в этот немыслимый, шокирующе интимный хаос.
Бинхэ приподнял голову. В его взгляде вспыхнул озорной огонек.
— Ладно, Цинь Се гэгэ, – произнёс он сладко, растягивая слоги, вкладывая в это обращение всю ту фамильярную нежность, которая была в тысячу раз опаснее почтительного «учителя».
— Опять ты за своё! – прошипел Шэнь, но это уже не было возмущением. Всего лишь сдавленный, беспомощный вопль перед полной и окончательной капитуляцией. Перед тем, что все его защиты пали, все роли стёрлись, и остались только они – Цинь Се и его псина, связанные меткой, потребностью и этим шокирующе прямым, немым языком кожи, тепла и безоговорочной отдачи.
Больше слов не было. Они застыли в этой новой, хрупкой и невероятно прочной реальности, где утренняя обида растворилась, сменившись чем-то гораздо более глубоким – тихим триумфом доверия и оглушительной тишиной взаимного приятия.
До того момента, когда до Шэнь Цинцю повторно не дошел смысл происходящего.
— Совсем стыд потерял! — больше от испуга к наглости Бинхэ, чем желая его отогнать, бета шлепнул того ладонью по лбу.
— Ай!— Ло Бинхэ вздрогнул, послушно принимая удар.
«Черт, он пришел в себя.»
В воздухе запахло возмущенным сандалом, пробившимся сквозь стыд и поражение. Но это возмущение было показным. Лишь для того, чтобы прикрыть слишком сильно распахнутые двери.
Бинхэ это понял. По тому, как расслабленно лежали ноги ...(не то чтобы омега был против, если бы его начали ими душить)
Он почувствовал, как под его щекой мышцы бедра всё ещё были расслаблены и не сжаты в готовности оттолкнуть. Как уши Шэнь Цинцю, даже дёргаясь, не прижались к голове в искренней злости, а лишь нервно вздрагивали от смущения.
Но внутри уже пробежала волна мурашек, заставляя омегу ослабить свою настойчивость. Шэнь Цинцю слишком долго возмущался, его уверенности не хватило, чтобы пробить эту плотину. Полукровка жалобно заскулил, опустив взгляд.
Опять. Черт побери, он почти успел!
И все равно омежья сущность подавила весь его пыл. Потому что Шэнь Цинцю сказал "нет".
Бинхэ весь обмяк и сжался, опираясь щекой на бедро беты как на опору. Запах любовника манил и искушал, но он не осмеливался вкусить.
— Цинцю-ю-ю... — голос уже больше напоминал вой побитой собаки, чем провинившейся омеги.
Шэнь Цинцю поджал губы и вздохнул. Он же не специально взъелся на него! Он просто... не ожидал. Да. Непривычно, когда пушистая псина внезапно оправдывает свое имя, а получив отказ быстро сдается. И ведь понимал Шэнь Цинцю, что это часть природы Бинхэ, но как на это не злиться!?
Он медленно вздохнул. Яшмовые уши в ответ приподнялись и навострились, ловя каждый звук от полукровки. Да и запах был виноватый, кислый, но такой манящий, больше не вызывающий вины, а скорее... азарт, что же будет потом, когда он даст разрешение.
«Может и правда наказать его...»— вдруг подумал Шэнь Цинцю и ни одна из проскочивших в голове мыслей не была светлой.
Он протянул руку и слегка пригладил волосы Ло Бинхэ. Голос он постарался сохранить как можно нейтральнее.
— Комочек, бесишь меня.
— Прости-и-и, — всхлипнул омега, хотя на глазах еще не было и намека на слезы, — Я просто хочу сделать тебе приятно...
— Молчи, — тут же отрезал Шэнь Цинцю, чувствуя, как щеки нагреваются, — Я понял тебя. Можно было просто сказать.
— Но тогда бы ты сказал «нет» еще в самом начале! — выпалил полукровка, отводя взгляд. Щека же прижалась к коже беты сильнее, словно пытаясь впечататься в его тело. Запах кислого персика усилился, заставляя кривить нос. И в тоже время... сжимать нутро в тугой комок напряженности.
С тех пор как они стали официальной парой, пусть лишь для демонов, было невозможно обидеться или злиться друг на друга по-настоящему. Это ощущалось, висело между ними в воздухе и крайне возбуждало.
— Словно пушистая псина не знает моего "нет".
— Но я не могу быть активным после твоего нет! Альфа запретил! Ты запретил! — тихий шепот оглушил и без того тихую атмосферу в комнате. Шэнь Цинцю на мгновение замер и хмыкнул. Действительно. Чтобы Ло Бинхэ действовал, нужно сделать вид, что его заставляют. Будто он не знает об этих странных предпочтениях, в которых сам же и учавствует. Чаще все из-за своей же гордости, которую омега любит разбирать по кусочкам, как самую интересную партию вэйци.
С каждым прожитым вместе днем у него оставалось все меньше свободных шашек.
— Бинхэ, — выдохнул Шэнь Цинцю, плохо скрывая, что картина перед ним не только грустная, но и завораживающая: Ло Бинхэ, при всем своем немаленьком росте, стоит на коленях так еще и между его ног в ожидании приказа! Возмутительно и возбуждающе одновременно!
Это точно не входило в планы по получения внимания. Но чертовски совпало с целью.
Он опустился рукой ниже, к затылку и крепко сжал его. Пока бета не направлял, но этого жеста хватило, чтобы удержать омегу на масте и заставить поднять глаза.
— Раз уж ты так умоляешь... Не заставляй меня ждать, комочек. И постарайся не подавиться своим рвением, — выдохнул Шэнь Цинцю, в его глазах проскользнул настоящий лед, по которому, правда, Ло Бинхэ катался, как настоящий мастер этой стихии — со скрежетом, слезами и удовольствием.
Шэнь Цинцю ни за что не признается даже себе, что воображение уже нарисовало ему картину того, как Бинхэ делает... что-то. Это могло быть просто поглаживание, а может быть тот осмелился претендовать на...
Бета оказался обезоружен перед мгновенно вспыхнувшим огнем в глазах Ло Бинхэ. Его лицо озарила сияющая улыбка, он вновь наполнился решимостью и выпрямился. Пальцы Бинхэ сжали бёдра, разводя ноги заклинателя шире, протискиваясь ещё ближе, пока горячее дыхание не стало обжигать кожу Шэня, а губы не коснулись вздыбившейся от одного только вида, плоти.
Он уставился на бету большими преданными глазами, словно находиться так низко было для него лучшей наградой. Хвост омеги безудержно подметал пол, уши навострены.
— Не смотри на меня, — выдавил Шэнь Цинцю, надавливая на затылок и опуская голову Бинхэ ниже.
В этот момент омега послушно прикрыл глаза(обманчивое одиночество) и прижался губами к наливающемуся кровью члену, заставляя бету выдохнуть из себя резкий вздох.
А это точно наказание для Ло Бинхэ?
Это ведь Шэнь Цинцю боялся того, как тот провоцировал его мысли... а сейчас все втройне хуже! Потому что он хочет продолжения!
Бинхэ же, приободрившись звуками и пряным, расслабленным сандалом начал действовать активнее. Медленно провёл языком от основания по всей длине, почувствовав под шершавой поверхностью живую, твёрдую пульсацию, и без предупреждения заглотил головку. В это мгновение у беты уже стояло намертво.
К сожалению, сам Ло Бинхэ, в отличии от своих бывших жен, в таких делах имел знаний не больше, чем мог бы знать тот, кого ублажали. Картинка видна и вроде понятно, но смысла нет.
Он инстинктивно понимал, что должен быть аккуратен, чтобы не задеть зубами, помнил, как делали ему. И тут же краснел от стыда, пусть Шэнь Цинцю и казалось, что это из-за того, что он подавился.
И даже здесь бета умудрился его учить.
— Не так, — хрипло бросил Шэнь Цинцю, когда Бинхэ слишком глубоко заглотил и подавился, слезы брызнули из глаз. Рука на затылке не позволила ему отпрянуть, а направила — подняла чуть выше, задав новый, менее глубокий, но невыносимо точный угол, — медленнее... Чувствуешь?
Бинхэ, захлёбываясь слюной и собственным унижением, оставалось лишь согласно вилять хвостом, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал. Чувствовал, как от этого снисходительного, властного тона всё ниже живота сводит в сладкой судороге. Его собственная неопытность, выставленная напоказ и тут же поправляемая, была пыткой и наградой одновременно.
Он попробовал снова. Медленнее. Внимательнее к реакции. Когда язык скользнул по нужному месту, и Шэнь резко выдохнул, пальцы в его волосах сжались в одобрении. Да. Вот так.
Это сводило с ума. Каждый лающий, терпеливо-раздражённый совет : «Не кусай. Расслабь челюсть. Да, вот», — был ударом по его гордости и одновременно — прямым указанием, как довести этого человека до края. Бинхэ учился с молниеносной скоростью отчаянного ученика, для которого провал означал лишиться всего — этого вкуса, этого веса на языке, этого права быть тут, на коленях, между его ног. По сути, ничего нового для его натуры.
За несколько минут терпеливого обучения беты он уже мог многое.
Омега научился обходиться без зубов. Научился работать горлом, когда Шэнь, потеряв терпение, вёл его глубже. Научился считывать ритм по дрожи бёдер и прерывистому дыханию. И с каждым его успехом, с каждым подавленным стоном Шэня, его собственная, омежья ярость на свою неловкость превращалась во что-то другое — в жестокую, пьянящую гордость. Он делает это, заставляя его терять контроль.
Когда Шэнь наконец вскинул голову, губы приоткрылись в беззвучном крике, а пальцы вцепились в волосы с силой настоящего пикового лорда, Бинхэ уже не нуждался в указаниях. Он плотно обхватил губами основание, приняв в себя всю ярость его кульминации, и проглотил, не моргнув. Это было не просто служение. Это было завоевание. И большая доля любопытства узнать, каково это — принять Шэнь Цинцю в себя не только... по омежьи, но и вот так, в рот. Горько, солено, но безоговорочно прекрасно.
Он отстранился, вытер лицо, тяжело дыша. Глаза его были красными, подбородок мокрым, а в груди бушевало дикое, невозможное ликование.
И в этой радости уже не было никаких границ между его сознанием и омегой внутри. Граница стерлась окончательно, потеряв стыд еще где-то в процессе течки. Сейчас это убивающее чувство только мешало бы ему приносить своему бете удовольствие.
Шэнь Цинцю полусидел полулежал, опираясь на локоть, прикрыв глаза, его собственное дыхание было неровным. Через мгновение он опустил руку и шлёпнул Бинхэ по уху — не больно, почти по-отечески.
— Придурок, — выдохнул он беззвучно. И после паузы, уже внятнее, с привычной язвой, но без сил:
— Где мой завтрак, комочек?
— Сейчас все будет готово, Цинь Се!— Бинхэ облизнулся и Шэнь Цинцю резко отвернулся от него. Уши смущенно прижались к голове, пытаясь спасти хозяина от этого светящегося комка безудержного счастья. О боги, это правда тот запуганный звереныш, который боялся слово вставить и падал перед ним на колени!?
«И таким сделал его я!?»— мысль разожгла небольшую, хотя, чего уж врать, очень даже большую гору самомнения, что и так до этого росла в геометрической прогрессии. Чего не поделаешь, ради собственного счастья.
Шэнь Цинцю встал, взглядом поводив омегу до тех пор, пока тот не скрылся из комнаты и начал одеваться. Он ведь даже не успел натянуть ханьфу. Он все чаще ленился, но также отмахивался тем, что после полторы с лишним года в Бездне заслужил это.
Для него было большим шоком понять, насколько сильно они отстали там в исчислении времени. Но ладно, зато это было удобно и не давало сойти с ума, скурпулезно высчитывая дни заточения.
Шэнь Цинцю не жаловался, вполне довольный тем, что в отличии от бамбуковой хижины, здесь его ограничивают только свои собственные силы и страх напороться в демонических землях на что-то неподвластное даже ему, пиковому лорду. Ему еще с псиной жить, омега же без него и дня не проживет! А если он вообще умрет... да тот скорее сам на перерождение отправится, чем останется один!
От этой мысли бете физически стало трудно дышать. Уши, до этого выражая полную расслабленность и удовлетворение, встали торчком, вслушиваясь во все окружающие звуки, что могли быть подозрительными.
Словно часть сущности Бинхэ тоже испугалась такой перспективы и начало заранее искать опасности, чтобы бета ни за что не пострадал. Заклинатель фыркнул и слегка дернул головой, снимая навождение. Слишком много звуков, раздржает.
Уже завязывая пояс, а затем поднимая веер и медленно обмахивая себя, он направился по коридорам поместья искать своего омегу и свой завтрак.
***
— Демоны змеи.
— Не-е-ет, — Бинхэ низко опустил голову, протестуя. Весь его вид, от прижатых ушей до сутулых плеч, кричал о саботаже. Хвост подметал пол с удвоенной энергией — молчаливый, но красноречивый протест. Только сели завтракать, как вместо обид начались претензии...
Шэнь Цинцю прищурился. Веер в его руке на мгновение замер. Сандал в воздухе загустел, терпкий и раздражённый.
— Не прикидывайся ребёнком. Ещё неизвестно, кто кого старше, чтобы распускать слёзы из-за ерунды.
— Мне больше, чем тебе, — буркнул Бинхэ в пол, но голос его не дрогнул. В нём не было обиды, только смешинка в глазах и наигранность,— но я не хочу. С тобой лучше.
Шэнь Цинцю раздраженно отпил чай, прикрывая глаза.
«Эта...этот... совсем от рук отбился.» — подумал он, едва заметно сжав пиалу пальцами.
— Ло Бинхэ. Наш договор еще в силе. И пока ты не завоевал и четверти той доли, что будет моей, — упрекнул он омегу, отчего тот вздрогнул и надулся, — или ты собираешься это делать так долго, что даже я успею состариться?
— На столько времени не хватит земель! И вообще, у меня только прошла течка, я имею право на отдых!— заявил омега, поддавшись вперед и невинно улыбаясь. Уши расслабленно замерли на голове, мигая синим светом.
Османтус с персиком стали невыносимо сладкими настолько, что Шэнь Цинцю задержал дыхание, решив воздержаться от такой порции десерта. Иначе с ним что-нибудь да случится. И с омегой. Этот хитрец, возможно придумает, что из-за запаха он возбудился, а это все кровяные паразиты омеги. Псина умело мог встроить их работу организма беты так, что даже не заметишь.
— А в течку ты как
работал. Уработался, бедный комочек,— наклонился бета ближе, уголки его губ дрогнули, превращаясь в саркастичную улыбку, — что, силы кончились? Как жаль, я думал моя женушка сильна и в постели и в бою, а она...
Их лица были совсем близко друг от друга, что Шэнь Цинцю мог с легкостью поцеловать омегу после этих слов. Но этого не произошло. Тем временем сам Ло Бинхэ и не нуждался в большем.
— ЦИНЦЮ!— вскрикнул Бинхэ, за мгновения покрываясь мучительным румянцем стыда и смущения одновременно. Он вернулся на свое место, слегка поджавшись в позу оскорбленной девицы. Уши прижались к голове, хвост нервно бил по циновке.
Шэнь Цинцю усмехнулся и довольно продолжил пить чай.
«Да как он смеет! Это... это не смешно! — возмутился омега, крепко сжав кулаки на коленях,— Я сильный! Просто я и правда...»
Ло Бинхэ на самом деле устал в течку. Не потому что не было сил, по её окончанию он все равно получает к ним доступ. А эмоционально.
После нее он чувствовал себя как выжатый фрукт. Как довольный выжатый фрукт, к слову.
Но после этого всего ему кажется, что он недостаточно дает Шэнь Цинцю в ответ.
Плохо ухаживает, плохо служит, плохо делает свою демоническую работу. Все свои старания будто недостаточны по сравнению с теми, которые Шэнь Цинцю дает ему в течку.
Ло Бинхэ опустил голову, замерев.
— Комочек... ты опять?
Омега вздрогнул и резко поднял голову, тут же отведя взгляд от пристального взора беты. Запах, что только недавно пах сладостью, стал горьким и нестерпимо кислым укором. Достаточно, чтобы Шэнь Цинцю понял, что снова задел какую-то рану у Бинхэ.
Он был уверен, что они уже все разрешили...
Бета поставил пиалу на стол вместе с веером. Снова эти вычисления проблемы. Но, если говорить честно, он даже рад, что они есть. Метка не исправила Ло Бинхэ настолько, чтобы он принимал любые слова как благодать. Он все еще тот полукровка, что со слезами на глазах боится отторжения из-за своего происхождения. Шэнь Цинцю слегка наклонился вперед, чтобы дотянуться до лица Ло Бинхэ.
Омега молча прижался щекой к ладони беты, все еще не смотря в глаза.
У Бинхэ внезапно возникло ощущение, что даже его истерика теперь выглядит, как попытка получить внимание. Стало еще горше. Он прижался к руке сильнее, словно боясь испугать момент.
— Я...
— Ничего не говори, — оборвал его Шэнь Цинцю, мягко проведя пальцем по скуле полукровки, — не оправдывайся.
Ло Бинхэ вздохнул, утыкаясь носом в тыльную сторону ладони Шэнь Цинцю. От кожи исходил легкий, почти неуловимый запах сандала.
От беты сейчас пахло тем спокойствием, которого так не хватало душе Ло Бинхэ.
Шэнь Цинцю прав, он ведет себя как ребёнок. Но и полноценным взрослым он быть не может. По крайней мере его тело приняло более молодой вид и поддерживает его в том же импульсивном состоянии, которое соответствует возрасту молодого демона. Ему от силы несколько лет после совершеннолетия, что Шэнь Цинцю от него хочет?
Наверно того же, что и сам Ло Бинхэ от себя. Но пока что этого не добиться.
— Цинь Се... Я чувствую себя недостаточно хорошим для тебя, — даже несмотря на запрет оправдываться, омега все равно это сказал.
— Глупая псина, — Шэнь Цинцю сдержал порыв закатить глаза. Все как всегда, ну конечно.
— Твоя? — спросил Ло Бинхэ с такой надеждой и страхом в глазах, что бета вдруг задался вопросом: «а они точно метили друг друга?»
— Моя, — подтвердил он и его уши были направленны на Бинхэ, ловя от него каждый звук.
Он обхватил лицо омеги второй рукой, заставляя посмотреть на себя, — но как же ты меня раздражаешь. Разве ты делаешь недостаточно?
— Да...— тут же признался Ло Бинхэ, виновато прижав уши к голове.
У Шэнь Цинцю дернулся глаз. Он почувствовал, как все внутри него сжалось от этих слов. Бинхэ настолько самоунизился, что с радостью согласился с его обвинением. Это сложнее, чем он думал. И унизительно для него самого!
— Ло Бинхэ, — голос беты от бессилия и злости сорвался на глухой рык альфы, не предполагающий возмущений приказу, — слушай меня сюда.
Ло Бинхэ вздрогнул и попытался вырваться, но руки заклинателя сползли ниже, фиксируя шею и слегка поглаживая их с нежностью, граничащей с наказанием. Омега всхлипнул.
— Ты чувствуешь себя достойным. Ясно? Будь ты недостоин, был бы брошен в том забытом храме наедине с Синьмэнмо. А я бы умер от волков хранителей.
Шэнь Цинцю выдохнул, уверенный, что вот сейчас он наконец донес истину до разума омеги. Бета был готов отпустил его и просто погладить между ушами. Ну как можно сомневаться в своей достойности, когда он сам выбрал этого дурака?
— Но...— тихо начал Бинхэ, словно не понимая, откуда у любовника такая уверенность в его достойности.
В воздухе словно лопнула струна. Или это треснула личная чаша терпения Шэнь Цинцю.
— У тебя еще "НО" остались!? — искренне возмутился Шэнь Цинцю, остолбенев, — я тебя сейчас блять выебу, раз слова не помогают! Мой член в тебе будет единственным "да", которое будет выбивать из тебя "но" до тех пор, пока ты не поверишь! — прорычал Шэнь Цинцю.
Ло Бинхэ ахнул и густо покраснел. Слова Шэнь Цинцю, грубые и не оставляющие места для двусмысленности, пронзили его, как молния. Электрическая волна предвкушения пробежала по коже, заставив пальцы непроизвольно вцепиться в край стола. Внутри всё сжалось и тут же распустилось жарким, влажным цветком стыда и желания. А он только недавно успокоил свое возбуждение...
«Он прав, — пронеслось в голове, забитой гулом собственной крови. — Только так он может...»
Шэнь Цинцю встал, всё ещё держа его за шею, обойдя стол и смотрел. Его изумрудные глаза, обычно холодные, теперь пылали тёмным, внезапно незнакомым для Бинхэ огнём. Это была не ярость течки. Это была решимость. Намерение завершить начатое любыми средствами.
— Я... — попытался было Ло Бинхэ, но голос сорвался в хрип.
— Молчи, — Шэнь Цинцю отрезал коротко, и его пальцы на шее омеги сжались — не чтобы задушить, а чтобы зафиксировать. Обозначить границы, — ты всё испортил своими «но». Теперь молчи и принимай.
Он отпустил его шею, и Бинхэ инстинктивно потянулся за ним, жалобно заскулив от потери контакта. Но Шэнь Цинцю уже действовал. Его движения были неспешными, почти церемонными, что контрастировало с животной грубостью его слов. Он раздевал его, сев из-за спины.
Сначала он сбросил свое собственное верхнее ханьфу одним резким движением плеч. Ткань с тихим шелестом упала на пол. Потом его руки вернулись к Бинхэ. Пальцы нашли завязки на его поясе, развязали их с той же методичной точностью, с какой Шэнь Цинцю когда-то собирал ловушки на демонов. Каждое прикосновение жгло. Каждый вздох Шэня, горячий и ровный, обжигал кожу. Омега спиной ощущал, как вздымается грудь Шэнь Цинцю позади и сдерживал желание положить руки на раздевающие его ладони беты. Это было бы глупо романтично и... испортило бы наказание.
Бинхэ сидел, словно парализованный, позволяя всему происходить. Его собственное тело предательски реагировало — дыхание сбилось, кожа под ладонями Шэня покрывалась мурашками. Когда штаны сползли на пол, обнажив его и без того напряжённую, готовую плоть, он закрыл глаза, не в силах выдержать этот оценивающий, пламенный взгляд.
— Открывай глаза, — приказал Шэнь, и голос его был низким, как гул подземной реки. — Смотри, что ты со мной делаешь.
Бинхэ зажмурился сильнее, но сильная рука захватила его подбородок, заставив повернуть голову. Пришлось подчиниться. Он увидел себя — обнажённого, дрожащего, с плечами, залитыми румянцем — и увидел Шэнь Цинцю над своим плечом. Тот был всё ещё частично одет, и эта неполная нагота казалась ещё более вызывающей. Его глаза были прикованы к Бинхэ, а на губах играла, кривая, ядовитая усмешка.
— Ну? — Шэнь Цинцю провёл большим пальцем по его нижней губе, — Готов к своему «наказанию», комочек?
Не дожидаясь ответа, он приподнял Бинхэ и толкнул вперёд, к краю того же стола, за которым они только что пили чай. Дерево врезалось в бёдра и живот холодом. Бинхэ вздрогнул и попытался опереться на руки, но Шэнь Цинцю тут же надавил на его спину вниз, прижав грудью к столешнице.
— Не двигайся. На колени, — омега послушно сгруппировался, разведя ноги.
За его спиной послышался шорох ткани — Шэнь наконец снимал с себя оставшиеся одежды. Бинхэ замер, слушая каждый звук, чувствуя, как по его спине пробегает холодок страха и дикого возбуждения.
«Ради наказания он даже разделся...» — мысль обожгла щеки жаром. Потом последовало тепло. Всё тело Шэнь Цинцю прижалось к его спине, кожей к коже, от пяток до затылка. Губы коснулись его раскалённого уха.
— Запомни, — прошипел Шэнь, и его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения, — каждый раз, когда ты захочешь сказать «но»... вспомни меня.
Его рука скользнула между тел, между его собственных бёдер, нашла влажное, пульсирующее место. Пальцы не стали смазывать или готовить. Они просто надавили, вошли внутрь одним резким, уверенным движением. Бинхэ вскрикнул, впиваясь ногтями в дерево стола. Было тесно, больно от неожиданности, и невыносимо хорошо от этого ощущения права, с которым Шэнь Цинцю брал своё.
— Видишь? — Шэнь дышал ему в ухо, двигая пальцами внутри с той же методичной жестокостью, — ты и не пытаешься сопротивляться. Твоё тело знает правду. Оно знает, чьё оно.
Так и есть. Несмотря на боль, несмотря на стыд, его внутренности жадно сжимались вокруг вторгшихся пальцев, требуя большего, требуя заполнения. Он тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в стол, но бёдра его сами подавались назад, навстречу.
Пальцы вышли так же резко, как и вошли. Бинхэ жалобно заныл от пустоты. И в эту пустоту тут же, без предупреждения, без подготовки, вошёл Шэнь Цинцю.
Это было завоевание. Настоящее, физическое воплощение его слов. Каждый сантиметр, которым он входил, был ответом на каждое «но». Каждый толчок, глубокий и неумолимый, выбивал из Бинхэ не стоны, а что-то вроде сдавленных, прерывистых признаний.
— Ч... чей... — пытался выговорить Шэнь, не сбавляя темпа, вбивая его в стол с силой, от которой дрожала посуда, — чей ты, псина? Говори!
— Т-твой! — вырвалось у Бинхэ наконец, сорвавшись в рыдающий вопль, когда очередной толчок попал точно туда, заставив мир померкнуть, — Твой, твой, твой!
— Правильно.
Шэнь Цинцю наклонился, прижавшись всем весом, почти придавив его. Его движения стали глубже, медленнее, но от этого ещё более всепоглощающими. Он впечатывал его в этот стол, в этот момент, в эту реальность, где не было места сомнениям. Влажные звуки соединенных тел звонко отдавались по комнате.
— И будешь помнить, — шипел он прямо в его ухо, в такт своим движением и вздохам, — что я выбрал тебя. Тогда. И сейчас. Всякий раз. Ты мой выживший. Мой полукровка. Моя проблема. Моё.
Каждое «мой» было ударом, от которого сжималось сердце и распускалось пламя внизу живота. Бинхэ уже не мог говорить. Он только кивал, захлёбываясь слезами и слюной, его тело вздрагивало в ритме, навязанном Шэнем, подчиняясь, отдаваясь, принимая. Хвост мягко обвил бок Шэнь Цинцю, не отпуская
Когда волна накрыла его, это скорее напоминало разрушение той хлипкой, надтреснутой конструкции из страхов и неуверенности, которую он выстроил внутри себя. Его сознание разлетелось на осколки, и в каждом осколке было только одно: тяжесть Шэнь Цинцю на спине, его запах, его голос, его власть.
Шэнь Цинцю достиг своего пика через мгновение после него, с низким, сдавленным рыком, вонзившись в него до предела и заливая его изнутри горячим потоком.
Они так и застыли — Шэнь Цинцю, тяжело дыша, всем телом прижатый к его спине, Бинхэ — распластанный и разбитый под ним.
Тишина повисла густая, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Потом Шэнь Цинцю медленно, очень медленно, выскользнул из него. Бинхэ всхлипнул от новой пустоты и утраты.
Но Шэнь не ушёл. Он перевернул его на спину — движение нежное, почти бережное, после всей предыдущей жестокости. Бинхэ лежал, не в силах пошевелиться, глядя на бету сквозь залитые слезами ресницы. Спина ныла от неудобной позы и невозможного в обычной жизни угла.
Шэнь Цинцю посмотрел на него. На его заплаканное, покрасневшее лицо, на следы от ногтей на бёдрах, на всё это немое свидетельство их боя. Потом он наклонился и приложился губами ко лбу Бинхэ. Жест был быстрым, почти незаметным, но от него у омеги снова подступили слёзы.
— Дурак, — прошептал Шэнь, и в его голосе не было ни капли язвительности. Только усталость и что-то невыразимо тёплое. Он провёл пальцем по мокрой щеке Бинхэ, стирая слезу, — Всё. Кончил. Больше никаких «но». Понял?
Ло Бинхэ не мог говорить. Он мог только кивнуть, уткнувшись лицом в его ладонь, и беззвучно, предательски, завилять хвостом.
«Да, — думал он, пока Шэнь Цинцю, фыркнув, начинал оттирать от него самые очевидные следы их «разговора», — Понял.»
Сомнения никуда не делись. Они просто оказались раздавленными под тяжестью неоспоримого, физического доказательства. Под весом тела, которое выбрало его. Под взглядом, который, даже ругая, не отводился. Под этой странной, колючей, абсолютной любовью, которая говорила на языке захватов, боли и тихих поцелуев в лоб после бури.
И пока Шэнь Цинцю ворчал что-то про беспорядок и испорченный стол, Ло Бинхэ понял одну простую вещь: может, он и не «достаточно хорош» в своих глазах. Но для Шэнь Цинцю он — достаточно, чтобы злиться, чтобы брать силой, чтобы оставаться.
И сейчас, с болью в теле и странным миром в душе, этого было более чем достаточно.
— Хм... ты даже не порвался...
— Цинцю-ю-ю, — тихо взвыл омега от стыда, как плохо, что лицо не было спрятано в дереве столика.
Ло Бинхэ лежал на спине, всё ещё ощущая на коже жар ладоней Шэнь Цинцю, пока тот оттирал с него следы их яростного единения. Воздух в комнате был густым, насыщенным смесью сандала, османтуса, пота и чем-то острым, первозданным — запахом двух тел, говоривших на языке, понятном лишь им.
Сквозь мокрые от слёз ресницы Бинхэ смотрел на лицо, склонившееся над ним. Шэнь Цинцю был сосредоточен, его брови слегка сведены, губы поджаты в тонкую линию концентрации. Свет, падающий из окна, выхватывал изящную линию скулы, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. В его движениях, даже таких практичных и немного брезгливых, была странная, почти ритуальная точность. Он был… идеален. Неприступный лик пика Цинцзин, ядовитый цветок, изящный клинок Сюя — и в то же время единственное тёплое, живое, настоящее, что было в жизни Бинхэ.
Слова сорвались с его губ сами, тихие и полные благоговейного изумления, прежде чем он успел их обдумать.
— Учитель… ты так прекрасен.
Шэнь Цинцю на мгновение замер. Его пальцы, вытиравшие капли с внутренней стороны бедра Бинхэ, остановились. Потом он медленно поднял взгляд. В его изумрудных глазах не было ни насмешки, ни раздражения. Было что-то глубокое, оценивающее, почти… пойманное. Он смотрел на Бинхэ, на его раскрасневшееся, заплаканное, искреннее лицо, на эту немую, открытую преданность.
Уголок его губ дрогнул, не в усмешке, а в чём-то более мягком, более личном.
— Я знаю, — произнёс он ровно, без тени самомнения. Он принял этот комплимент, как принимал его власть над Бинхэ — как нечто само собой разумеющееся и должное. Потом его взгляд скользнул вниз, по обнажённому, покорному телу омеги, всё ещё лежащему на столе, и в его глазах вспыхнула знакомая, острая искорка.
— И ты тоже неплох вот так, на столе, — продолжил он, и голос его приобрёл тот самый, медово-ядовитый оттенок, от которого у Бинхэ всегда сводило живот, — выглядишь как главный десерт. Тот, что подают в конце, когда уже насытился основным, но рука всё равно тянется за ещё одним кусочком. Сочный. Сладкий. Распластанный.
Каждое слово падало на Бинхэ, как капля раскалённого воска. Он ахнул, и жгучая волна стыда накрыла его с головой. Его руки мгновенно взлетели, чтобы прикрыть пылающее лицо. Из-под ладоней вырвался не стон, а нечто среднее между рыданием, смехом и полным поражением.
— Мммфф… Цинцю-ю… — его голос был приглушён пальцами, но дрожал от переизбытка чувств, — да что это такое! Откуда ты… откуда ты знаешь такие комплименты!
Это было за гранью. Абсолютно за гранью. Грубость, приказы, сарказм — к этому он был готов. Но эта… эта изощрённость! Эта способность обернуть самый постыдный момент в нечто, звучащее как порочное, восхищённое признание! Это было страшнее любой ярости и слаще любой прямой нежности.
Шэнь Цинцю, услышав этот сдавленный, полный краха вопль, лишь фыркнул. Он отнял тряпку и бросил её в сторону, а сам опустился на край стола рядом с Бинхэ. Его бедро коснулось бока омеги, передавая тепло.
— Что, комочек? — он наклонился к его прикрытому ладонями лицу, и его голос прозвучал низко, интимно, прямо у самого уха, — не ожидал, что твой старый, чёрствый учитель может оценить презентацию блюда? Я ведь не только критиковать умею. Иногда… — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — иногда я могу и похвалить то, что действительно заслуживает внимания. Всей своей… полнотой подачи.
Ло Бинхэ взвыл уже по-настоящему, беззвучно, сотрясаясь от смеха, стыда и абсолютного, безоговорочного счастья. Его ноги дёрнулись, духовный хвост отчаянно забил по столешнице.
Шэнь Цинцю откинулся назад, наблюдая за этой картиной с выражением глубочайшего удовлетворения на лице. Его собственные, яшмовые уши расслабленно дрогнули. Он выиграл этот раунд их вечной войны-игры, найдя новое, совершенно непереносимое для Бинхэ оружие — порочную поэзию. И ему это нравилось.
— Ладно, хватит, — он потрепал Бинхэ по голове, уже вставая. — Вставай, «десерт». Пока не засох. Иди умойся и… — он бросил взгляд на беспорядок на столе и полу, — прибери здесь.
Он сказал это своим обычным, язвительным тоном, но в нём не было ни капли настоящего недовольства. Была лишь привычная канва их быта, в которую они теперь возвращались, неся с собой новый, обжигающе-интимный секрет, спрятанный в грубой шутке про «десерт».
Ло Бинхэ, всё ещё прикрывая лицо, кивнул. Он не мог говорить. Он мог только чувствовать — жар в щеках, ломоту в мышцах, странный, сладкий покой в душе и дикое, безумное желание услышать ещё раз, как Шэнь Цинцю назовёт его чем-нибудь столь же невозможным и прекрасным.
Когда шаги Шэня затихли в коридоре, он медленно опустил руки. Его лицо было мокрым от слёз и расплывалось в глупой, блаженной улыбке.
«Главный десерт», — прошептал он про себя и снова, уже в полный голос, застонал, шлёпнувшись затылком на прохладное дерево стола. Он был абсолютно, бесповоротно и счастливо разбит. И ни за что на свете не променял бы это чувство ни на какое другое «достаточно хорош» в мире.
***
Тишина после этого была оглушительной, но не напряженной. Шэнь Цинцю сидел и разбирал свитки, которые Бинхэ никак не хотел давать, уверяя, что выполнит все сам. Спустя один поцелуй и зачесанное духовное ухо документы были дружно переданы лично в руки.
— А чтобы ты так всегда делал... — вдруг произнес омега, тихо ставя на стол поднос с чаем и фруктами. Чай давно остыл и пришлось делать новый. Боль внизу уже почти прошла, быстро восстанавливая вымотанные ткани.
— Достаточно попросить. Не нужно устраивать акт самокопания для того, чтобы отдаться мне.
— Мм... — промычал Ло Бинхэ, подняв немного виноватый взгляд, — но ты вновь начнешь говорить нет... как сегодня утром перед...
Внезапно бета протянул руку ладонью вверх, едва заметно подзывая к себе ближе. Ло Бинхэ вздрогнул и слегка покраснел от своих мыслей. Вместо того чтобы подойти он положил на ладонь свою голову. А прочем, именно это и нужно было заклинателю. Шэнь мягко обхватил того за подбородок и быстро поцеловал в нос.
— Тогда я заткну тебе уши и завяжу глаза, чтобы ты чувствовал только мой запах. Раз ты не различаешь мои нет и "нет".
Бинхэ глупо моргнул, начиная краснеть еще больше, даже уши прижались к голове. Один только духовный хвост завилял из стороны в сторону, выдавая всю распущенность образов в голове полукровки.
Он не мог вновь выпрямиться, с любовью смотря на уже отвлекшегося на работу бету. Его рука все еще держала челюсть омеги.
«Не то чтобы я плохо различал... — подумал Ло Бинхэ, — просто только так ты становишься теплым и мягким.»
Хорошо, что Шэнь Цинцю не мог читать мысли.
Омега прекрасно понимал, что любой отказ беты заставляет его слушаться. Но еще лучше он видел, как это заставляет самого Шэнь Цинцю выходить из себя и действовать прямолинейно и искренне. И это тоже было любимо.
Кроме того, что ему и правда было необходимо к западной части южных земель на несколько дней. Ло Бинхэ чуть не плакал от грусти. Он хочет остаться с Цинь Се!
Жаль, что туда не отправить Чжучжи лана, вечно куда-то пропадает в последние дни.
