Если задуматься, иногда ей казалось, что она забывает его лицо, но что-то в другом... напомнило его с болезненной четкостью
На удивление, адаптироваться к новой реальности оказалось намного легче и проще, чем успел вообразить себе Шэнь Цинцю.
Он думал, что его новые уши — это знак позора, которые к тому же ещё и не слушаются его приказов. Его клеймо, что будет вечно напоминать о плене и зависимости.
И отчасти это было так. Они выдавали его эмоции, отказывались прятаться и подчиняться. Но также…
Оказались меткой, по которой демоны-змеи боятся к нему приближаться без приказа. По ней они понимали, что не только он принадлежит омеге, но и омега — ответно принадлежит ему. Демонский нюх, конечно, превосходил человеческий, но бета до сих пор не понимал, как можно учуять то, чего нет. Этот вопрос мучил его с самого признания Бинхэ в Бездне.
Но какая разница, когда на омегу не покушались, а он сам от одного своего вида обрёл уважение и статус супруга нового лорда Южных земель? Ло Бинхэ, конечно, ещё не всё подмял под себя, но, глядя на этого омегу, другие демоны в его намерениях не сомневались.
В какой-то мере это даже льстило. И пока у Ло Бинхэ не началась течка, он один гулял по небольшому поместью, куда его определил омега, и куда при первой возможности тот сбегал сам, чтобы… просто быть. Но не рядом.
И это бесило Шэнь Цинцю.
С омегой вновь что-то случилось. Если раньше его упрямым и влюблённым нравом можно было вспахать пашню, то сейчас он запнулся о нечто, что явно было подложено самим бетой. И Шэнь Цинцю прекрасно догадывался, почему псина избегает его, старается не давить и будто бы совсем без надежды на близость. Отстраняется, считает себя недостойным или отвергнутым — это легко читалось по горьковатому запаху.
Шэнь Цинцю подумал бы, что это ловушка. Но Бинхэ никогда не врёт в течку — он попросту не способен на такие хитрые манипуляции, когда всё его тело кричит о желании. Он должен подлизываться, искать снисхождение и подстверждение, что альфа будет с ним рядом все это время. Но что-то, как всегда в их бренном мире, пошло не так.
И вот, когда Бинхэ уже точно не собирался никуда уходить из нового места жительства, эта перемена стала заметнее втрое.
Ведь когда Ло Бинхэ нет, Шэнь Цинцю успевал убедить себя, что всё выдумано им от недостатка внимания. Но когда у псины есть к нему доступ в любое время, а его нет, становилось… пусто.
Перемена затянулась уже на четвёртый день. И Шэнь Цинцю прекрасно понимал, что не хотел бы позже разделять ложе с несчастливым омегой. Естественно, это были лишь пустые отговорки для его растущего беспокойства.
***
На пятый день молчаливой войны первым не выдержал бета. По каким-то причинам (что ярко светились, выдавая его недовольство) его зависимость от внимания омеги стала такой же сильной, как у самого Ло Бинхэ к нему. Шэнь Цинцю не мог сидеть на месте, не мог просто смотреть на того, бездействуя. Не мог даже думать, без быстро возникающего желания. Всё внутри сжималось в приступе — зажать, обнять, поцеловать. Руки чесались, если не находили активного занятия. Чертовы уши, они и правда заменили ему укус на шее!
Резко встав, Шэнь Цинцю отправился бродить в поисках служанки.
Никто и предположить не мог, чтобы такой страшный и строгий с виду заклинатель внезапно попросил у демоницы шёлк, пяльца и иглу.
Когда он сидел с куском тёмного шёлка и красной нитью, он не знал, что ему вышить. Желая лишь, чтобы зуд в руках успокоился, он действовал интуитивно. Стежок там, стежок здесь, и иногда — тычок иголкой в палец. Шэнь Цинцю давно этим не занимался. Вышиванию его научила Цю Хайтан, и какие бы ни были у них отношения после сожжения поместья Цю, это занятие и правда помогало успокоиться и отвлечься. Не от старых воспоминаний, но все же.
Прошло несколько часов. Слегка сведённые брови и сжатые губы выдавали его вовлечённость в процесс, а уши на голове застыли в стоячем положении, едва колеблясь. Шэнь Цинцю сидел молча, а руки будто жили своей, отдельной жизнью, творили на шёлке свою собственную историю. Воспоминания о прошлом были куда бледнее и не вызывали уже такой ярости, как при разговорах с Юэ Цинъюанем. Вот мысли о Ло Бинхэ были куда более тревожными и раздражающими. Шэнь Цинцю вздрогнул, уловив стук птицы о оконную раму.
Тихо положив иглу на край пялец, он медленно, будто скованный невидимыми цепями, выпрямил спину. Хруст в позвонках прозвучал оглушительно в гробовой тишине комнаты. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, рассеянный долгой кропотливой работой. Свет свечи уже казался тусклым и жёлтым, красные солнечные лучи возвещали скорые сумерки.
И тут его взгляд упал на шёлк.
Бета остолбенел.
Воздух вырвался из лёгких коротким, отрывистым звуком, будто его ударили под дых.
На тёмной ткани, в зловещем багрянце заходящего солнца, нитями распустился пион. Не идеальный, не канонический символ из учебников. А тот самый, точь-в-точь, что был выжжен на клейме и вышит на одежде работорговцев. Узнаваемый до тошноты изгиб лепестков, особый угол бутона. «Красный пион».
Руки, только что такие уверенные и живые, вдруг окоченели. Он уставился на свою работу, не видя её, а видя другое. Пыльные комнаты, забитые людьми без дома, семьи и защиты. Безразличные глаза надзирателей. Холод металлического ножа у шеи. Запах грязи, пота и страха, смешивающийся с кровью. Боль от операции… И всепоглощающее, леденящее одиночество. Он был одним из многих. Ничем. Вещью. Брошенным в низменные желания других.
Брошенным…
Слово эхом отозвалось в настоящем. Сжало виски. Разве сейчас не то же самое? Эта томительная, унизительная пустота, это жгучее желание, от которого нет спасения, эта потребность во внимании, которую он не мог контролировать… Разве он не был снова тем бесправным существом, чьё благополучие зависит от прихоти другого?
Ладони вспотели. В ушах зазвенело. Он отшатнулся от вышивки так резко, что та с мягким стуком упала на пол. Звук, казалось, не достиг его сознания. Он стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел на красный пион, как кролик на удава.
Желание вырвать, разорвать, сжечь эту тряпку было всепоглощающим. Но ноги не слушались. В горле стоял ком. Казалось, если он тронется с места, если сделает хоть шаг, тот узор оживёт, выпустит щупальца и втянет его обратно в тот ад, из которого он когда-то вырвался ценой нечеловеческих усилий.
Тяжело дыша, Шэнь Цинцю закрыл глаза. Это просто совпадение. Никто не придёт. Никто его не тронет. И его зависимость от Бинхэ — это совсем другое. Она обоюдна. Они оба друг друга хотят. В этом нет ничего от «Красных пионов».
Только подумав об этом, паника смогла отпустить его, давая нормально выдохнуть. Да, так и есть. Он не раб. Всё было… добровольно-принудительно. Но если бы он хотел — отказался бы. Да. Точка.
«Я хочу близости… о боги, я хочу сделать это первым…»
Шэнь Цинцю резко пнул вышивку в сторону, забив её в самый дальний угол комнаты, представляя, что это вся их дрянная… ему даже слов не подобрать, как они ему противны! Вместо этого он направился в комнату, где омега устроил своё личное пристанище и куда сбегал, по-видимому, плакать в одиночестве. Это чувствовалось по запаху, по побитому виду, словно его отвергли. Сейчас Шэнь Цинцю самому хотелось побыть вместе, стереть это поганое воспоминание, внезапно воссозданное собственными руками.
Он собирался положить этому конец.
«Но если мне придётся сейчас говорить какие-то дурацкие нежности снова, я…» — раздражённо подумал он, даже в состоянии напряжения думая о сохранении лица. Однако его уши наивно выложили всему миру его боль и тяжесть воспоминаний, прижавшись к голове. Шаги гулко отбивали звук по полу, выдавая полукровке его приближение. Пусть. Пусть наконец поймёт, что Шэнь Цинцю не тот, кто будет избегать обиженного демона. Он придёт раньше, давая шанс всё обсудить. И… как бы эгоистично это ни звучало, побыть вместе, даже если обида на него гораздо глубже, чем кажется снаружи.
Бета всеми силами делал вид, что не сдался собственному желанию внимания партнёра. Нет, это наказание! И способ сбежать от прошлого! За молчание, за обиду, за эту отстранённость, когда им нужно совсем противоположное. Это из-за него он погрузился в треклятые воспоминания!
Наедине со своими размышлениями Шэнь Цинцю слишком быстро оказался у нужной комнаты. Сквозь слабую дверь явно просачивался запах гнезда. Того, в которое Шэнь Цинцю совсем недавно не пустили, сославшись на его неготовность.
Он уверенно приоткрыл дверь, с невозмутимым лицом заглядывая внутрь. Но ушки при этом навострились, усиливая все исходящие звуки.
В середине стояла просторная кровать, а на ней полукругом было выложено уютное гнездо из тряпок.
Кажется,он заметил даже одно своё ханьфу. Единственное. Оно все еще недостроенное. Но иным, первобытным и до жути необходимым ему желанием проявилась сильная потребность туда залезть. Запах османтуса манил и не отталкивал, наоборот, приглашая бету в своё ложе. Если омега не может сам, тогда он лично завершит гнездо хотя бы своим присутствием.
Вот только сам омега был… подавлен. Он сидел в центре конструкции, подтянув под себя колени. Вид был... жалок. Растрепанный хвост на голове, болезненная бледность и нервозность. Уши прижаты так, словно хотят исчезнуть навсегда в то время, пока хвост еле дергается от отсутствия энергии. Он смотрел перед собой потухшими, даже не заметив лишнего человека. Шэнь едва заметно хмыкнул, дёрнув ухом. Его присутствие не воспринималось псиной как то, на что стоит реагировать. Это и умиляло, и невольно заставляло вновь и вновь задумываться о силе той власти, что Шэнь Цинцю носил в себе. Однако состояние Ло Бинхэ быстро вызвало в нем вину и панику. Словно самая страшная угроза, когда либо произнесенная омегой, начала сбываться.
«Я уйду...» — бета помнил это так же четко, как свой собственный страх перед ними. И в этот момент он прекрасно понял, что именно так выглядел бы уход. Медленное увядание. ЧТО ОН СДЕЛАЛ, ЧТО ОМЕГА ТАК НАДЛОМИЛСЯ!?
Ответа дать ему никто не мог. Как и знание, что метка преувеличила его эмоции, сделав вид Бинхэ подавленнее и жалобнее, чем есть на самом деле.
Омега был обессиленным, нуждающимся и несправедливо обиженным на весь мир. Словно Шэнь Цинцю сказал ему: «Уходи и никогда не приближайся!» — вместо того, что было выкрикнуто в пылу обычной паники.
«Бинхэ бы не был Бинхэ, не сплети паутину домыслов вокруг одной фразы», — беззлобно промелькнуло в голове с непривычной жалостью, пока тело бессознательно уже усаживалось рядом с омегой.
Он облегчённо выдохнул, наконец чувствуя, что его тело и душа — там, где и должны быть. Бинхэ дрогнул, но вместо радостного приветствия ещё сильнее отвернулся. Не прогонял — и то хорошо. Но… стоп.
Шэнь Цинцю замер, не веря своим глазам. Протянутая к омеге рука так и застыла в воздухе, не дотянувшись до цели. Запах османтуса загорчил и выдал такую животную обиду, что бета сдержал порыв закашляться. Альфа мгновенно отозвался в нём, терзая его с удвоенной силой.
Бросить это дело он не мог. Как и удержаться от единственного совета, что подсказало чутьё: «Обними. Прижми к себе. Покажи, что не бросаешь его.»
Руки сомкнулись на омеге быстро, с раздражением. Демон вздрогнул и попытался отстраниться, однако тело не напряглось, а лишь сильнее расслабилось, ощущая живую, доверительную хватку. Но лица он всё равно не показал.
— Омега обиделась на меня? — внезапно почувствовав, как поднимается настроение и затухает страх потерять Бинхэ, спросил Шэнь Цинцю. Да, он будет дразнить его до тех пор, пока тот не вспылит или не выплеснет всё накопившееся наружу.
— Н-нет.
— Какие мы злые. Ласки не просят, внимания избегают, обниматься не хотят. Я тебе такое одолжение делаю, а ты…
— Я в порядке. Это всё течка, — голос Бинхэ прозвучал слабо и жалко, уши по-щенячьи прижались по бокам головы. Глядишь, вот вот слезами всю округу зальет.
Вот же зараза, которого надо пожалеть.
— Действительно, ты в порядке. А я? С того момента, как ты поставил свою демоническую метку на мне, я хочу тебя так, что готов съесть, как особенно вкусный османтусовый пирог. И вместо того, чтобы помочь мне с последствиями, ты выбрал избегать меня? Молодец.
— Ц-цинцю… — Бинхэ быстро повернулся к нему лицом, опустив глаза. Весь его вид выражал такое огорчение и вину, что Шэнь Цинцю инстинктивно прижал его к себе, пытаясь спасти от этого состояния. Тело обмякло, бессильно вваливаясь в руки заклинателя. Плечо быстро промокло от слез.
— Ну что такое? Что я сделал не так? — Шэнь Цинцю как можно нежнее поглаживал волчье ухо, а затем незаметно стянул с волос коронку, удерживавшую высокий хвост. Волосы водопадом разметались по спине полукровки. Омеги должны носить красивые, изящные причёски с множеством элементов, а не такое простое… Бета выдохнул.
— Ничего, — всхлип прозвучал у самого плеча Шэнь Цинцю. Омега вцепился в него, словно боялся потерять опору.
В груди у Шэня что-то болезненно сжалось. Ну как так можно! Снова? Ло Бинхэ в который раз раскрутил проблему из случайного слова. И бета видел, что тот и сам это прекрасно осознавал, но не мог бороться с нахлынувшей обидой. Вот и сиди теперь, успокаивай.
И Шэнь Цинцю будет. Это его нездоровая псина. А он — его заклинатель. Пальцы едва дрогнули, на мгновение прекратив поглаживания, от которых Ло Бинхэ постепенно расслаблялся.
Он тоже был меченый. И это было… приятно. Невыразимо приятно — осознавать, что его узнают. Что он не просто бета-слуга при могущественном омеге, а самый настоящий партнёр Ло Бинхэ. Что на самого полукровку демоны не смотрят с намёком, понимая — он занят. Чем бы там ни нюхали эти твари, связь… есть. Её чувствуют. И Шэнь Цинцю не мог жаловаться. Жаловаться было бы кощунством. Это была плата, и она, против всех ожиданий, не оказалась непосильной.
Он усмехнулся, положив голову на макушку Ло Бинхэ, стараясь обнять как можно крепче.
Омега всхлипнул, и в запахе скисшего персика пропали ноты брожения, сменившись усталым, но уже лёгким от облегчения османтусом вперемешку с сандалом и едва уловимой фруктовой сладостью.
До сих пор было непривычно чувствовать собственный, почти забытый запах от Ло Бинхэ. Отголосок того прежнего «я», той версии Шэнь Цинцю, что существовала до предательства Ци-Гэ, до этой безумной связи. Той, что не знала, как пахнет настоящая радость СВОЕГО омеги, и не умела успокаивать чужие слёзы, впиваясь пальцами в чужие уши. Этот аромат, вернувшийся к нему через другого, был и укором, и утешением. Он стёр того мальчика. Но его запах — нет.
«Как и тот пион, — внезапно и зло подумал Шэнь Цинцю, — всё, что ненавидишь, возвращается. Через память тела. Через узор, который вышивают твои же предательские руки. И Бинхэ.»
Злость, острая и беспредметная, кольнула его под рёбра. Он злился на свои пальцы, вспомнившие позорный шов. Злился на этот запах-призрак. Злился на Ло Бинхэ, из-за которого всё это полезло наружу. Но он быстро подавил это. Потому что его пушистый омега принимал его перепады настроения слишком близко к сердцу. Сейчас это неважно.
Он жил здесь, в этом комке дрожащего тепла у него на груди, вперемешку с османтусом и чем-то бесконечно своим.
Шэнь Цинцю вздохнул. Омега выдохнул в унисон.
— Цинь Се, а можно… мы сейчас не будем этим заниматься? — неловко спросил омега, вздрогнув от недвусмысленного сжатия пальцев на своей талии. Тело мгновенно отозвалось дрожью и готовностью на всё, но он сам сейчас этого не хотел.
Ло Бинхэ был глубоко оскорблён самим собой. Он решил устроить бунт собственному телу! Оно не смеет диктовать ему, когда обижаться на Шэнь Цинцю! Он не позволит себя трахнуть, пока разум ясен и он может принимать решения. Столько дней он места себе не находил, тревожимый мыслью: «А что если на самом деле он не счастлив со мной? Что, если он и правда жалеет о метке...» Он успел заново возненавидеть свою природу за то, как легко она ломает его уверенность и восприятие.
«Я не животное, а человек с повадками животного. Не может же каждая наша близость заканчиваться вот так? Это… унизительно, — пронеслось в голове, и пальцы его вцепились в плечи Шэнь Цинцю. — Стойте… А я, может, просто хочу внимания?»
Он вздрогнул и замер под взглядом беты. Тот прожигал его насмешливым, но пристально-заинтересованным взором. Словно молча спрашивал, что же омега предложит в ответ. Под этим взглядом хотелось расплавиться, стать лужей счастья и никогда не собираться обратно в человека.
До омеги наконец дошло. Он хочет не просто секса. Ему нужно, чтобы Шэнь Цинцю проявил ту самую, редкую для него нежность и заботу. Чтобы погладил, прижал, как делал это сейчас, и говорил какие-нибудь тихие глупости. Ему это отчаянно нужно!
Ло Бинхэ поджал губи и вжался пальцами бете в плечи, отвернувшись в сторону своего гнезда. За его пределами ему было слишком беспокойно. Настолько, что даже перевесив обиду, он так и остался в нем, не в силах пошевелиться и позвать Шэнь Цинцю.
Все его молчаливое противостояние восприняли... правильно.
— Неожиданно, — наконец ответил Шэнь Цинцю, отстраняясь, чтобы снять ханьфу. Услышав нарастающий встревоженный скулёж, раздражённо добавил: — Псина, дай раздеться.
Он не бросил одежду на пол и не стал её аккуратно складывать. Замер с ней в руках, будто обдумывая что-то, а потом — словно в голове что-то щёлкнуло — заткнул ткань в одну из стенок гнезда, укрепляя её своим запахом.
«Так-то лучше, — пронеслось в голове удовлетворённого результатом беты. — А то ведь даже веер украсть для запаха побоялся. Всё за него делать приходится.»
Омега наблюдал за ним со смесью настороженности и благоговейного счастья. Его собственный запах окончательно стал сладким, тёплым, приглашающим. Шэнь Цинцю вздрогнул, забрался в середину кровати и притянул к себе раскинувшего руки для объятий Ло Бинхэ.
Полукровка обвил его в ответ — ногами, руками, всем телом, — с такой силой и внезапностью, что Шэнь Цинцю потерял равновесие. Словно вервие бессмертных из хорошо скрытой ловушки сковало его, лишая сил на сопротивление. Только в разы приятнее.
И они рухнули на простынь, уже сплетённые, как корни одного дерева. Бета вздохнул, утыкаясь омеге носом в шею.
— Этот запах… мой запах на тебе… — голос Шэня прозвучал приглушённо, словно он говорил не Бинхэ, а самому себе, обнаружив утерянную реликвию, — на самом деле, я не чувствовал его с тринадцати лет.
Он смущённо прижал яшмовые уши и покраснел, уткнувшись омеге в шею и глубоко вдыхая. Это было похоже не на обладание, а на узнавание. Как будто он нюхал не Бинхэ, а самого себя — того мальчишку, что ещё не знал, что такое предательство, бытье Лордом и Бездна с демоническими ушами на собственной голове.
Бинхэ застыл, затаив дыхание. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть это хрупкое, неожиданное откровение, прорвавшееся сквозь все привычные слои сарказма и раздражения.
Бета продолжил, его слова лились тихо, почти шёпотом, прямо в кожу омеги:
—Не понимаю, как ты умудряешься лечить даже самые старые раны. Казалось, что я совершенно безнадёжен. Что всё, что осталось — это злость и острые края. А нет… — он сделал паузу, и в ней слышалось лёгкое, почти неверие собственным словам, — вот же. Говорю сейчас тебе эти глупости, как последний романтик. Как влюблённый юноша, у которого от гормонов мозги набекрень.
В его голосе не было насмешки над собой. Была усталая, смиренная констатация чуда. Чуда, которое пахло османтусом, персиком и… им самим, давно забытым.
— Это не глупости! — вырвалось у Бинхэ сразу, горячо и без тени сомнения. Его руки сжались на спине Шэня. Он сказал это не для утешения. Он сказал это как аксиому, как самую очевидную правду в мире. Для него, чьё существование вращалось вокруг этого человека, такие слова не могли быть глупостями. Они были… священными текстами. Единственно верным переводом того, что творилось между ними.
И, возможно, впервые за всю эту долгую, мучительную, прекрасную пятидневную войну, Ло Бинхэ почувствовал не просто облегчение или прощение. Он почувствовал тихую, всепоглощающую гордость. Не за себя. За него. За то, что Шэнь Цинцю, этот вечно замкнутый, острый как бритва, травмированный до самого основания человек, нашёл в нём достаточно безопасности, чтобы сказать такое. Чтобы признать, что рана — не безнадёжна. Что он — не безнадёжен.
А Шэнь Цинцю, услышав этот немедленный, искренний протест, лишь глубже зарылся лицом в его шею. Но его предательские уши, которые он так возненавидел именно в этот смущающий его момент, расслабились. Совсем. Без дрожи, без напряжения. Они просто мягко прилегли к голове, отражая то странное, непривычное состояние, для которого у него даже не было названия — состояние, когда тебе не нужно быть ни острым, ни злым, ни безнадёжным. Ни даже прятать нежность за язвительность. Просто потому, что кто-то рядом считает твои самые уязвимые слова — не глупостями.
Это и был ответ. Лучший из всех возможных.
Они замерли, тихо дыша, словно боясь распугать сгустившийся вокруг них покой. Он висел в воздухе, густой и тёплый, как пар после дождя, смешиваясь с запахами османтуса, персика и сандала.
Первым не выдержал Бинхэ. Его омежья натура, успокоившись, потребовала устроиться идеально. Он неловко поерзал, не выпуская Шэня из рук, подбирая под себя ногу из под тела беты, чтобы было легче обхватывать и прижимать заклинателя всем телом, слиться с ним, как две половинки разломанной скорлупы.
Шэнь Цинцю хмыкнул ему прямо в челюсть, прикрыв глаза. Звук был приглушённым, почти сонным, лишённым привычной колкости.
«Боги, что за бред я только что нёс? «Влюблённый юноша»… У Янцзы в гробу перевернулся. Хотя у него нет гроба... все равно бы перевернулся.»
Но мысль эта не вызвала привычного приступа ярости или стыда. Она просто проплыла и растворилась в тепле, которое излучало тело омеги.
«Ладно, забудь. Он счастлив. А я… — Шэнь позволил себе мысленно закончить фразу, утаив её даже от самого себя за семью печатями: «…я тоже. Сейчас. Здесь. Неважно.»
В ответ на нетерпеливые телодвижения Бинхэ он просто крепче обнял его, позволив духу и мышцам расслабиться, согласившись — да, пусть будет так. Пусть сольются, сплетутся, исчезнут чёткие границы между «им» и «мной». В этом не было ничего от рабства или потери себя. Наоборот.
Вот оно. Доказательство. Не громкое, не на показ. Тихое, как биение сердца в грудной клетке. Его мир — не рабство. Это место, где тебя ждут, даже когда ты язвительный и невыносимый. Где тебя любят, даже не называя это слово вслух. Где тебя жаждут — не только телом, а вот этим, простым правом дышать рядом, быть ближе, чем позволяет приличие. Где можно днями(точно не неделями) избегать друг друга из-за мелочи, а потом забыться в объятьях в надежде больше не расстаться.
Шэнь Цинцю фыркнул, когда Бинхэ, наконец устроившись, с блаженным вздохом уткнулся щекой ему в волосы. Тёплое, чуть шершавое прикосновение кожи, тонкие пряди, щекочущие нежную кожу под его собственной челюстью… Это было невыносимо нежно. И совершенно невозможно было остановить.
Он не стал отстраняться. Просто закрыл глаза ещё плотнее, позволяя этому ощущению — щекотке, тяжести на груди, полному доверию спящего на нём существа — замыть последние острые углы в душе. Эблема «Красных пионов» где-то там, в пыльном углу. А здесь и сейчас — только пушистая, тёплая реальность, которая пахла им обоими и дышала в унисон.
И, возможно, в этот раз сон, когда он придёт, будет без сновидений. Или, если они и будут, то не о пыльных комнатах и холодном металле, а о тёмном шёлке, в который вплетён уже не красный пион, а светлый, едва уловимый узор белого лотоса, которым, возможно, хотелось бы назвать одного юного ученика на Цинцзин. Конечно же этого никогда не произойдет.
***
Течка прошла на удивление гладко и… так же нежно. Казалось, будто Шэнь Цинцю вдохновился их странным примирением в гнезде — или, возможно, сам устал от вечного круговорота грубости, боли и последующих обид с примирением.
От него омега не получил почти ни одного по-настоящему грубого слова или жеста. Были покусывания, да, и хватка всё так же не оставляла шансов на отступление, но в ней не было того разрушительного подчинения, что легко могло перейти в наказание. Да и...наказывать было не за что.
За то, что он скулит, прося глубже? Или неловко цепляется за плечи, решив снова быть сверху, медленно но верно теряя силу и прижимаясь к нему, отдавая весь контроль. Или злиться на глупые фразочки любви, что произносились в полубреду над его ухом? Это невозможно.
Шэнь Цинцю даже нашёл в этом какое-то своё, странное удовольствие. Не в доминировании как таковом, а в… наблюдении. В том, чтобы видеть, как Ло Бинхэ, затраханный до слез — но слёз от переизбытка чувств, а не от унижения, — жмётся к его руке, ища не защиты, а простого внимания. В том, как широко раскрываются помутневшие от наслаждения глаза на странный, тихий вопрос: «А вот так? Тебе здесь нравится?»
Омега на всё кивал, готовый на всё, лишь бы нависающая тяжесть и тепло Шэня не терялись из виду ни на секунду.
И Шэнь Цинцю старался не уходить. Возвращался вовремя, не дожидаясь болезненного призыва через кровяных паразитов. Казалось, он выучил новый ритм, новый танец, где ведущим был всё ещё он, но шаги стали сложнее, включали в себя паузы, прислушивания к партнёру.
Ло Бинхэ чувствовал эту странную перемену кожей, сбитым с толку омежьим нутром. Если в прошлый раз они занимались любовью словно в последний, неопытно, с наказанием за использованную кровь, с грубостью, что маскировала неловкую нежность, то сейчас… сейчас он порой не узнавал Шэнь Цинцю. И это было нечестно. Потому что потом, когда течка угомонится, он этого не вспомнит! А гордая, щепетильная натура Шэня никогда не позволит ему рассказать, как всё было на самом деле.
«Смотри, — словно говорила ему вселенная, — вот он каков, твой альфа, когда захочет. Но это не для твоей постоянной памяти. Это только на время».
И вот течка отступила, оставив после себя ломоту в мышцах, приятную истому и… подозрительно мало синяков. Бинхэ лежал, разглядывая узор на собственном теле, пока Шэнь, одетый, поправлял у окна рукава. Тишина была нежной, но хрупкой.
Тело не могло залечиться само. Духовные силы еще отрезаны, а тело и душа, словно воспарив, не упали обратно в грязь по возвращению в реальность. Бинхэ смутно ощущал, что в этот раз к нему словно были внимательнее, но еще не понимал, как точно сформулировать это в мысли.
Омега опустил взгляд в низ, движимый любопытсвом. Ну да, там, конечно, все плохо, ничего не спасет, но он и не удивлён. Скорее, сбивало с толку меньшее количество отметин, хоть и искусали его знатно.
— На мне меньше синяков, — вдруг, ни к кому не обращаясь, пробормотал Бинхэ. Он не жаловался, на самом деле крайне довольный таким исходом. Он с тихим довольством прижал ладонь к шее, теплая метка и новые, слегка ноющие следы никак не портили его настроения. Наоборот.
Шэнь Цинцю замер, не оборачиваясь. Плечи его слегка напряглись. Потом он медленно повернулся, и его взгляд — привычно оценивающий, слегка насмешливый, скользнул по фигуре омеги на кровати.
— Я просто старался быть аккуратнее, — произнёс он ровным тоном, в котором, однако, звучала какая-то сдавленная, невысказанная нота.
Бинхэ моргнул. Его мозг, уже начинавший выстраивать хоть какую-то картину происходящего, споткнулся об эту простую фразу.
— Ага... — согласился он осторожно, чувствуя в запахе Шэнь Цинцю некую настороженность, — Меньше. Но их всё равно много.
Он указал на самый тёмный синяк на бедре, будто предъявляя доказательство того, что фундаментальная реальность их мира не изменилась. Всё ещё больно. Всё ещё метки. Просто… в меньшем количестве. От этого даже было слегка обидно. Его не хотели метить?
Шэнь Цинцю посмотрел на этот синяк, а потом медленно перевёл взгляд на его лицо. В его зелёных глазах что-то дрогнуло — не раздражение, а что-то более сложное. Досада? Обида? Усталость от того, что его усилие, его сознательная сдержанность была замечена лишь как уменьшенное издевательство?
Он сделал шаг к кровати, и тень от его фигуры упала на Бинхэ.
— …Ты слишком сладкий, чтобы не пробовать, — выдохнул Шэнь, и слова эти прозвучали низко, почти шёпотом, но от этого только откровеннее. Это не было оправданием. Лишь признанием слабости. Того, что контроль давался ему нелегко. Что вид доверчиво зажмурившегося, отдающегося омеги был для него… искушением. Лакомством.
Бинхэ застыл. Вся его подготовленная к отпору или лепетающим извинениям психика рухнула в тартарары. Щёки мгновенно залились густым румянцем, уши прижались к голове, а хвост дёрнулся и замер в нерешительности. Его рот беззвучно открылся, выдав лишь сдавленный, потерянный звук:
— А… — и больше ничего. Ни язвительности, ни подобострастия. Только оглушающее смущение.
Внутри Шэнь Цинцю что-то ёкнуло — смесь удовлетворения, что он наконец-то пробил эту толстокожую броню непонимания, и новой, острой горечи.
«Вот видишь, — думал он, глядя на смущённую, почти испуганную этой нежностью псину, — вот что я тебе давал. А ты… ты ничего не помнишь. Ты даже этого принять нормально не можешь».
Они оба зависли в недопонимании. Один обиженный считал, что его не хотели метить, другому обиженному казалось, что ему предъявляют за то, что он вообще должен был не оставить следов. Оба, запутавшись, на мгновение потеряли представление того, что вообще из себя представляет их связь.
Шэнь Цинцю отвернулся, будто внезапно заинтересовавшись завязкой на своём поясе, чтобы скрыть слишком уж говорящее выражение лица. Чтобы Бинхэ не увидел в его глазах ту самую, обидчивую, глупую правду: досадно. Он старался. Он открыл какую-то новую, неудобную часть себя. А единственный свидетель этого подвига смотрел на него теперь глазами оленя, загнанного в тупик неожиданной лаской.
«Такую душу показал, а он…» — мысль оборвалась, не находя достойного завершения. Не «не оценил». Не «не понял». Просто… не помнил. И, возможно, никогда не вспомнит по-настоящему. И не понимает, что вообще произошло.
Он фыркнул — уже более привычно, почти по-старому раздражённо.
— Ладно, валяйся дальше. Нечего рожу делать, будто тебя впервые похвалили, — бросил он через плечо, направляясь к двери. Но шаг его был медленнее обычного. Будто он давал время. Будто ждал, что этот дурак всё-таки найдёт что-то сказать в ответ на его «сладкий».
Ло Бинхэ так и сидел, прикрыв глаза, с пылающими ушами и странным, тёплым и щемящим одновременно чувством в груди, которое было куда сложнее и страшнее привычной боли от синяков.
«Он обиделся. На меня за что-то, чего я не помню, — выдохнул виновато Ло Бинхэ, — в прошлый раз был рад, а значит в этот это он творил что-то, чего я не смог оценить. Ну блять!»
Омега бессильно стукнул кулаком по простыне, матрас в ответ издал жалобный скрип. Бинхэ вздрогнул, точно помнящий, что до этого кровать явно была новая и не трещала по швам и покраснел еще пуще. Что они такого делали? Трахались как кролики? Шэнь смущен тем, что это забыто? Омега не поверит в эту чушь, что-то более существенное должно произойти, чтобы Шэнь Цинцю проявил такую эмоцию.
Шэнь ушел, чтобы вернуться с миской фруктов. Несмотря на обиду, он решительно заботился о нем и это ввело Бинхэ в еще большее удивление.
Бета вздрогнул от запаха, его уши прижались к голове и он резко бросил:
— Стряпня демонов отвратительна, я не позволю тебе питаться их дрянью. Даже если ты... даже если тебе все равно, что есть, — заметил Шэнь Цинцю, скривившись.
Ло Бинхэ смущенно хмыкнул, прикрываясь одеялом и невольно заламывая ткань под пальцами.
— Спасибо, — тихо ответил он, — и... прости, что я ничего не помню, мне бы и самому хотелось...
«Знать, что же тебя так вывело из себя», — но он не осмелился произнести это вслух.
— Цинь Се... расскажи. пожалуйста, — спросил он вместо этого, состроив жалобно просящие глаза.
— Нечего там рассказывать. — фыркнул Шэнь, резко отворачиваясь в сторону, перед этим впихнув в беспокойные руки омеги фрукты, — тебя даже позорить нечем, послушный комочек.
— Я был... послушным? — с интересом отозвался омега, поддавшись вперед, — а это каким?
Шэнь Цинцю вздрогнул, осознавая, что попал в ловушку. Он не мог теперь уйти или отмахнуться, это ведь будет выглядеть как самое настоящее бегство! Ну и... ладно.
— Как сказал, таким и был, — ответил он, дернув плечом, — попросил тебя не кусаться, ты и зажмурился, перестав. Это даже как-то... Бинхэ?
Омега прикрыл глаза замерев. Все его тело вздрогнуло от окрика. Он резко посмотрел на бету и с неловкой улыбкой и красными щеками покачал головой. Мол, ничего такого. Уши Шэнь Цинцю раздраженно дернулись, оставаясь в развернутом положении слушать звуки от полукровки.
— И все?
— И все. Ты был довольно пассивен в эту течку, — голос беты был бестрастным, словно он рассказывал не о своей омеге, а был на уроке по игре на гуцине, — может, это из-за того, что кое-кто до этого меня избегал, как провинившийся?
— Нет, мы же помирились, — тут же отозвался Ло Бинхэ. Это он прекрасно помнил. Он не мог вспомнить, единственное, что укладывалось в памяти — это ощущение давления, распирающего чувства внизу живота и бесконечного счастья.
Но была одна загвоздка.
Как бы себя не вел Шэнь Цинцю, Ло Бинхэ чувствовал тоже самое. Ту же радость, то же счастье. Потому что это пришло от беты и не могло быть встречено с иным восприятием. Таков он в течку и всегда. Предтечное состояние не считается, он там ведет себя хуже, чем под влиянием Синьмэнмо.
И эти нежные действия... фрукты в его руках, нарезанные с той же идеальной точностью, как он сам старается ради него. Может, метка на Шэнь Цинцю сделала его гораздо нежнее не изменив природу, а давая больше смелости показывать её?
В голове все еще оставалось тепло от того, как Шэнь Цинцю бурчал ему в шею сравнение с влюбленным юношей.
Находясь в эпицентре такого сконцентрированного вокруг него мира, омега не понимал, что делать ему. Он готов к нежности, но он не готов к тому, что у него ничего не получается дать в ответ! Все слова прилипли к языку. Главное оружие беты полностью лишало омегу возможности атаковать в ответ. На разврат можно ответить развратом, а на искреннюю заботу... как отвечать на такое? Шэнь, например, гладит по голове или одобрительно хмыкает. А как должен вести себя он? Как омега? А тогда каково это?
Единственное, что еле вышло, было хриплым и полным нескрываемой надежды вопросом:
— А я... понравился тебе таким... послушным?
— Очарователен, — в это же мгновение Шэнь Цинцю вздрогнул, пораженный тем, что он только что сказал. По спине прошел холод, в одно мгновение превращаясь в горячий стыд и ярость. Нет, нет, нет, это не то, что он мог позволить себе произнести!
Но слово, теплое и мягкое, уже расплылось в воздухе комнаты и было услышано. Уши Шэнь Цинцю прижались не к голове, а по бокам, выдавая всё его внутреннее поражение и слом плотины самоконтроля. Он не успел вернуться к привычному поведению, чтобы суметь защититься от собственных слов. Его зеленые уши прижались по бокам головы, выглядя жалко и невероятно мило одновременно.
Эта... нежность, этот... комочек, которому невозможно отказать. Казалось бы, он начинал проявлять знаки внимания к Ло Бинхэ как шутку, издевательство над по уши влюбленным в него учеником.
Когда он ослабил хватку? Когда ступил за черту невозврата? Когда пометил, в Бездне или же еще тогда, когда в порыве злости избил учеников Лю Цингэ?
Бесконечно смущенный и пораженным самим собой, Шэнь Цинцю не нашел ответа на вопрос.
А робкий, полный жажды голос омеги и вовсе ввел его в оцепенение:
— Я?
— Забудь, — бросил Шэнь Цинцю как последнюю возможность сбежать от позора. Но, к сожалению, омега никогда не хотел понимать эти дурацкие полунамеки.
— Цинцююю! — Бинхэ не сдержался. Слово вертелось внутри, как щенок на поводке, и вырвалось наружу визгливым, счастливым воем, — ты же сам сказал! Сам! Как я могу такое забыть!?
Ло Бинхэ святился таким счастьем, что с легкостью перебивал свечение ушей беты своим собственным синим сиянием.
Шэнь Цинцю аж вздрогнул. Он сидел, отвернувшись, и так надеялся, что это кошмар просто закончится. Не закончилось.
— Заткнись, — выдохнул он сквозь зубы. Голос был низкий, хриплый, но в нём не было силы приказа. Была усталая просьба. "Замолчи, и всё рассосётся".
Не рассосалось. Бинхэ уже не мог остановиться. Его захлёстывало такой радостью, о которой было невозможно молчать.
— Ты тоже очарователен! — выпалил он, сияя во весь рот. Хвост стучал по матрасу, уши дёргались, — самый очаровательный! Самый лучший! С такими ушами, которые горят прямо как мои!
Вот тут Шэнь Цинцю не выдержал. Он подскочил на месте. "Горят"!? Да они и правда горели — стыдом, яростью, всем сразу, но пока бета этого не видел, он предпочитал не вспоминать о них. А теперь же не только понял, что все эмоции давно были понятны Бинхэ, но еще и ощутил, в каком именно положении они находятся.
— ЛО БИНХЭ! — это был уже не голос, а какой-то животный рык. Всё от приличия, достоинства и остатков самообладания полетели к чёртям собачьим. Он рванулся вперёд и вцепился не в Бинхэ, а в первую попавшуюся подушку.
— Молчи! — рявкнул он и ткнул этой подушкой Бинхэ прямо в лицо.
Из-под подушки донёсся приглушённый, довольный звук. Омега даже не пытался вырваться. Он просто лежал и, казалось, улыбался там, под тканью. Его плечи мелко тряслись.
Шэнь Цинцю, держа подушку, тяжело дышал. Глаза горели. Он понял, что это бессмысленно. Не задушишь же его на самом деле.
С отвращением к самому себе он швырнул подушку в угол. В полете та угодила в миску, фрукты покатились по полу. Он не стал смотреть. Просто повалился на кровати рядом, отвернувшись лицом к стене. Весь вид его кричал: «Всё кончено. Я проиграл. Лучше умереть».
— Конченная псина, — пробормотал он в простыню. Но даже оскорбление звучало устало и беззубо. Как констатация факта. Факта его полного и безоговорочного поражения.
А позади него Бинхэ вылез из-под смятой простыни, весь растрёпанный и сияющий. Он выиграл. И слово "очаровательный" теперь висело в воздухе между ними, как самый лучший в мире трофей.
Он с тихим восторгом смотрел на напряженную, оскорбленную комплиментом спину заклинателя, улыбаясь. Это самое лучшее утро за все течки в этой ужасной жизни. Один Шэнь Цинцю прекрасен. Ну и он сам... немного.
***
Тем временем, Чжучжи лан, получивший полную свободу от господина на время течки, нервно шелестел среди обломков и руин, выискивая то, до чего не мог дотянуться годами.
Его чешуйчатое тело с заметным шумом раздвигало обломки и камни. Тяжело было искать погребенного заживо в храме предков. Но демон был упрямым и целеустремленным, как осел. Почти неделю он уже откапывает эту яму, в которой когда-то чуть не умер сам.
Он не знал, можно ли винить Су Сиянь, потому что Тяньлан Цзюнь строго настрого приказал не трогать её, свято уверенный, что она сама точно не является предателем. В тот день встречи с ней, ему вернулась не вся память и он плохо себя повел. В следующий раз выйдет более подобающим, если он отыщет своего господина.
У него был новый — Ло Бинхэ, но когда самый первый господин был жив, Верный слуга не мог не спасти его при первой же возможности. Даже если это будет всего лишь скелет или часть души, необходимо его хотя бы похоронить со всеми почестями, в свой собственный склеп, а это уже можно будет сделать благодаря Ло Бинхэ. Но если он жив... а наивная душа демона считала именно так, то... нет, не покажет. Это его господин. Это он виноват, что сейчас разгребает руины. Это его долг и наказание за недостаточную преданность.
Под камнями Чжучжи лан наконец добрался до запечатанного гроба. Своим телом он стянул с крышки пыль.
Демонов омег очень сложно убить. Их магия хорошо защищает тело, даже если демон остается без сознания. Можно десятилетиями спать, словно умерев, но проснуться с ужасной слабостью и отсутсвием сил. Ведь все уходило на поддержание жизни в плоти.
Будь Таньлан Цзюнь альфой, его бы запечатали под горой, в ином же случае, как и произошло, он был закрыт и запечатан в склепе с тысячами заклинаний поверх, а после завален камнями. По сути, от заточения под горой ничем не отличается, но люди, странные создания, вечно делят на сильных, слабых и более сильных, придумывая кучу оговорок, чтобы их атаки были красивы в словах и действиях.
Множество заклятий и талисманов, отталкивающих Чжучжи лана подальше, были иссохшими и уже почти неработающими и демон с легкостью их сломал. Оставалось еще много, но он не сдастся.
Его будет ломать, тело рваться, а душа пытаться покинуть тело, но Чжучжи сломает этот гроб. И достанет господина.
И именно в этот момент он вдруг осознал, что уже прошло шесть дней. Если он не явится вовремя, его наругают! Или побьют и выбросят, как неоправдавшуюся игрушку. Таковы были правила у демонов, и Чжучжи лан панически не хотел терять новое покровительство.
Змей тревожно замотал головой то в сторону гроба, то к выходу, разрываясь между долгом спасти и долгом благодарности за спасенную жизнь.
В его простой голове Ло Бинхэ казался не таким снисходительным, как Таньлан Цзюнь. И это играло свои плоды в поведении.
Его могли наругать, ему давали задания. Демона не пускали с собой, давая другие, более деловые задания, из-за которых у демона тряслись руки от отвественности. Его не игнорировали, а... ему доверяли. Без завоевывания, без напряжения, просто сваливали на него то, что по сути... принадлежит ему! Тот самый кусок территорий, о которых когда-то сообщил ему Тяньлан Цзюнь лично. Это было... странно.
Но благо, не дали в личное пользование. Он всего лишь исполняет приказ господина и старается сделать все в лучшем виде. А это можно было исполнять.
Пока он не может служить Таньлан Цзюню, значит, его сын будет главным господином. И при первой же возможности, он будет приходить сюда и биться за свободу демона, подарившего ему смысл жизни.
Змея дернулась, припав к земле и уползла из заброшенного храма.
Шелест листвы смешался с шорохом земли и ломающихся под телом веток. Деревья почти скрыли руины, путь к которым, возможно помнил один лишь Чжучжи лан.
