«Не знаю что произошло, но внезапно начала болеть поясница. Я совсем не понимаю, почему...»
Су Сиянь.
Поначалу у Бинхэ был настоящий упадок сил. Часть силы — не огромная, но ощутимая при проверке ци — безответно утекала вниз, в туманную, ещё неоформленную глубину его собственного тела. Это было смущающе. Эта внутренняя кража...
Ещё Шэнь Цинцю стал опекающим и заботливым до того, что становилось страшно сделать неверный шаг. Эта внезапная, молчаливая нежность была неловкой, будто кто-то подменил его язвительного, вечно саркастичного заклинателя на почтительного стража. Бинхэ не знал, как на это реагировать.
Как только из окна ему на лицо приземлился первый утренний солнечный зайчик, омега вздрогнул, скривил недовольную мордочку и перевернулся на другой бок, зарываясь лицом в подушку и в тёплую шею партнера.
Шэнь Цинцю рядом лишь глубже вздохнул и притянул его ближе к себе, даже не проснувшись. Или всё же проснувшись? Он издал низкое, тихое урчание — звук, родившийся где-то глубоко в груди и отдававшийся вибрацией в костях Бинхэ.
И как раз вовремя. К горлу уже начинала медленно и неотвратимо подкатывать тошнота — тупая, примитивная волна, против которой не было оружия. И лишь плотное, сонное тепло Шэнь Цинцю, его запах сандала, укоренившийся в виде настоящего запаха, а не того, что мог ощущать только Бинхэ — был временным, но лучшим защитным заклинанием.
Омеге казалось, что за последние сутки он не проглотил ни крошки. Желудок выворачивало безжалостной невозмутимостью, невзирая на близость альфы. Это было что-то из самого нутра, древнее и болезненное, от чего нельзя было спастись. Можно было только затаиться, прижаться к источнику своего спокойствия и переждать.
Как ни странно, он не мог возненавидеть это. Да, было плохо, больно, ужасно несправедливо, но вместе с тем... это его ребенок.
Это было так смущающе и трепетно, что дрожали губы от подкатывающих к горлу слез. Это случилось. Он и правда получит ребенка от Шэнь Цинцю. Нет, РОДИТ. Ужас какой…
О таком он мечтал разве что в самых смелых мечтах во время течки. В моменте правда хотелось прибить Шэнь Цинцю за такой жестокий подарок, но, размышляя о том, что он сам подарил своему альфе, была в этом какая-то... справедливость.
Шэнь Цинцю открыл глаза, усмехнувшись. Казалось, омега хотел зарыться в него, как напуганный зверек в свою нору.
Его цветочно-фруктовый запах слегка кислил — тошнота вновь пришла к его омеге.
— Бедный мой комочек, снова вишенка тебя мучает.
— Какая вишенка, — сонно пробормотал Бинхэ в ответ. Его голос был хрипловатым после сна, — у тебя есть только комочек. И мне снова плохо, я не знаю, что еще сделать, — Бинхэ устало заскулил, тут же оборвав себя, от этого к горлу подкатил неприятный ком. Затем, уже почти шепотом, прижав уши к голове и стиснув ночную одежду на Шэне, омега с горечью сказал:
— Ягоды Тысячи Жизней не помогли — мне нечего лечить, отвары не действуют, даже твой запах... — он сжал пальцы на плече заклинателя, — не останавливает позывы.
— Значит надо найти лекаря, — голосом, не терпящим возражений, произнес Шэнь Цинцю.
— Какого, интересно? — усмехнулся Ло Бинхэ.
— Му Цинфан. Такое нельзя игнорировать, надо наблюдаться. Он лучший лекарь.
— У шишу Му? Ты как это представляе... угх, — полукровка замолк на полуслове, стиснув зубы. Слишком много разговоров, подталкивающих к тошноте.
Особенно когда дело доходило до Цанцюн. Стоило только вспомнить кого-то из них, как его без промедления рвало. А Цинь Се предлагал ему стать пациентом Му Цинфана!?
Бинхэ резко побледнел, а затем вскочив, пошатнулся и вылетел из комнаты, прикрывая рот рукой.
«Му Цинфан, Му Цинфан. Да будто в мире нет вариантов лучше! — сплевывая горькую от желчи слюну, подумал Ло Бинхэ, уставившись в стену, — Мне такие девушки попадались! Лечили все что угодно! Почему тогда я должен... похищать и его?»
От одной только мысли о возвращении в это человеческое логово живот скрутило новым спазмом, а сам омега замер в скрюченной позе над широкой чашкой. Это явно ненормально. Не должен процесс беременности убивать родителя. Ведь именно так это можно было назвать. А если бы он не был наполовину человеком, может, тогда было бы легче? Он не знал.
И не у кого спросить совета. Да он даже в библиотеку не мог сходить, потому что не усидит на месте и половину шичэня, бегая туда сюда. Разве тошнота не должна быть время от времени?
Да, но отпускало его только под вечер. Как бы идиотски это не звучало — поспать. Бинхэ с горьким осознанием понимал, что еще чуть чуть и он сам притащит сюда Му Цинфана. Потому что это был единственный выход из ситуации. Хоть какая-то попытка все понять.
Омега обиженно надул губы и посмотрел в сторону спальни. А там Шэнь Цинцю лежит... и единственное, чем он занимается, это присутствует. Несправедливо. Обида была такой сильной, что глаза наполнились слезами быстрее, чем он успел обдумать это. Казалось, горький привкус осел на душе холодом севера, что даже метка не согревала. Она лишь напоминала о том, кто пытался, но не помогал.
Не прошло и мгновения, как повинуясь воле полукровки, кровяные паразиты в теле Шэнь Цинцю ответили резким приступом тошноты у самого заклинателя. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем Шэнь Цинцю не влетел к омеге, зеленый и злой. Точнее к чаше, заполнив комнату некрасивыми звуками.
— Кха-кха! Ло Бинхэ, ты совсем с ума сошел!? — Шэнь Цинцю откашлялся, будучи бледнее обычного и с недоумением уставился на Ло Бинхэ.
В этот момент альфа испытал самую что ни есть настоящую несправедливость — Бинхэ было слишком тяжело смириться с тем, что он лежит полудохлый. И тогда его разум не придумал ничего лучше, чем добить и своего партнера. Замечательно, блять.
— Убери своих паразитов! — прошипел Шэнь Цинцю, при этом прижимая замершего омегу к себе. Его собственный запах стал горьким и неприятным от этой внезапной атаки. Конечно Шэнь Цинцю будет обидно, он старается сохранять самообладание, стойкость, быть тем кто держит ситуацию под контролем. А Бинхэ... он... дрожит.
Шэнь Цинцю вздрогнул. Его пальцы непроизвольно сжали омегу сильнее. Даже если Бинхэ внезапно навредил ему, нельзя было кричать. Этот комочек, став лордом и захватив менее чем за три месяца большую частью юга, сейчас не мог отойти от чаши. Конечно Шэнь его прекрасно понимал. Они оба ненавидели быть слабыми.
— Тихо, тихо, не трясись, — выдохнул альфа, взяв лицо омеги в ладонь. Полукровка отвернулся в сторону, ударив кислым запахом в ответ, но Шэнь Цинцю нежно вернул его взгляд обратно на себя, — не надо так делать, хорошо? Если мы будем болеть вместе, то кто будет заниматься делами? А... заботится о тебе? И что я говорил про твою кровь?
Губы Бинхэ задрожали. Уши, только прижавшиеся к голове, вновь приподнялись, внимая словам мужчины.
— Ц-цинь Се... это ты виноват! — омега уперся руками мужчине в грудь. Все внутри кричало: «оттолкни, брось, обвини, ведь это он довел тебя до этого состояния!»
Словно Синьмэнмо научился говорить с ним без соприкосновения.
— Это из-за тебя происходит!
Это ощущение пришло из ниоткуда и было сильнее безграничной любви к учителю. Бинхэ и сам не знал, откуда в нем внезапно столько смелости перечить ему, а также желание искусать до крови.
— Я, я виноват, — мысленно закатил глаза Шэнь Цинцю, не сдержав усмешки. Руки Бинхэ ослабли, так и не оттолкнув по-настоящему, сжавшись в неловком, смущенно-стыдливом состоянии от собственных чувств.
— Ненавижу тебя... — проныл омега, уткнувшись лбом в шею альфы, — до смерти ненавижу.
— Я чувствую, — сцепил Шэнь зубы. По телу расплывалась ужасное, невыносимое давление и боль, въедающаяся в кости и мясо. Если омега внезапно захотел его сжечь за все страдания, сняв со счетов его вклад в отношения, то у него без проблем получалось.
Не выдержав ощущения, будто у него выжигали меридианы, Шэнь Цинцю впился зубами в шею полукровки.
Бинхэ вздрогнул и внезапно застонал учителю в плечо. Но... не от боли. Запах, секунду назад вгоняющий в панику, расцвел чем-то ярким и сладким, заставляя рот наполнится слюной. Шэнь вздрогнул, но закончил дело, успокаивающе облизнув укус и капли крови.
Омега быстро расслабился, его ноги подкосились. Шэнь Цинцю аккуратно опустился вместе с ним на пол.
— Бинхэ?
— Укуси. Еще, — выдохнул омега, подняв на Шэнь Цинцю встревоженный взгляд, в котором, однако, был проблеск робкой надежды на что-то, — пожалуйста.
— Тихо, — умолять Шэнь Цинцю было не нужно. Ему нравилось это только в том случае, если Бинхэ находился на пике наслаждения.
«Сколько времени мы уже не занимались сексом? Больше месяца... это никогда обоим на пользу не шло.» — подумал он, убирая с мокрого и покрасневшего лица омеги прилипшие волосы. Сандал стал мягче, теплее, забивая нос самому бете. Он все еще не мог привыкнуть к тому, что он правда... пахнет. Имеет запах, действует на омегу и нервирует других... это было так... пьяняще. Быть наконец замеченым. Быть тем с кем считаются.
И вся эта радость меркла перед угрозой Ло Бинхэ.
Может надо довести его до этого пика? Расслабление только так работало. Шэнь Цинцю знал, что у обычных омег это не нужно, но вдруг у демонов...
Альфа собрал волосы Бинхэ в кулаке, отведя их назад. Омега сразу же откинул голову, открывая шею. Скулеж его был жалобным, криком нуждающегося в спасении щенка. И просил он это у спиленных клыков...
Шэнь Цинцю не стал грубо вонзать зубы в кожу, вместо этого прикусив метку на железах и следил за реакцией. Укус до крови требовал усилий и остроты, которой у него не было и повторно напрягать челюсти не хотелось.
«Только если не боль делает ему легче,»— подумал он.
Отпустив волосы, второй рукой альфа провел по шее с другой стороны, начав массировать. Запах османтуса оглушил его на мгновение, очистив голову ото всех мыслей. Абсюлютно. Остался лишь инстинкт и желание сделать своему омеге хорошо.
Бинхэ всхлипнул вперемежку с облегченным стоном. Напряжение, державшее его в тисках тошноты, внезапно плавилось под этим мягким, настойчивым давлением альфы на его шее. Этим запахом, покрывающем его вокруг. Все оказалось так легко...
«Ч-чертовы железы... — подумал он туманно, — если бы знал...»
Он знал. Просто от страха перед новым состоянием забыл об этом. Как глупо. Как глупо забыть о том, что ВСЕГДА помогало им с решением проблем. Щеки Бинхэ залились краской, а уши прижались к голове.
Хвост же, однако, вилял как бешенный, предавая своего хозяина хуже, чем это делали уши Шэнь Цинцю.
Тошнотворное ощущение проходило, сменяясь на приятные, теплые волны удовольствия, лишающие воли. Шэнь Цинцю во всей своей альфийской красе и феромонах подчинял беспрекословно. Вот уже и недавняя обида испарилась, расстаяв, как туман.
Бинхэ прижимался ближе, открывал шею сильнее, просил жалобнее и все ради того, что на него обратили внимание и подарили это лечебное тепло.
Сами того не осознавая, они плавились друг в друге, еще даже не переходя к активному действию. Шэнь Цинцю внезапно обхватил его и встав, вынес из комнаты. Бинхэ ахнул от неожиданности и схватился за мужчину, обнимая и удобно прижимаясь к этому источнику тепла.
Пока его аккуратно несли в спальню, Бинхэ осознал, что он хочет именно этого. Ощущение было такое, словно у него внезапно началась легкая течка или в нем афродизиак, но так сильно наброситься на своего партнера Бинхэ еще никогда не хотел.
Или проще сказать, не помнил, как хотел. Сути не меняло.
Он желал своего альфу.
И Шэнь Цинцю желал Бинхэ также сильно.
Сандал в воздухе повис тяжелой пеленой, смешиваясь с османтусами и персиком в невыносимое для других благовонии. Оказавшись на кровати, Бинхэ оказался вжат в неё нависшим над ним альфой.
Бинхэ смущенно заерзал, интуитивно раздвигая ноги, чем Шэнь Цинцю, усмехнувшись, воспользовался, продвигаясь ближе.
Но так просто в этот раз не будет, ведь была одна проблема...
Шэнь Цинцю почувствовал внезапную неуверенность омеги и замер, вопросительно посмотрев на омегу,
— Цинь Се... это... масло нужно, — вздрогнул Бинхэ и покраснел пуще прежнего, не выдержав пронзительного взгляда зеленых глаз. Его тело похоже, как-то перестроилось, и пусть он и возбудился, но не намок, как предполагалось.
Его взгляд автоматически мелькнул в сторону тумбочки, но огонек интереса к ней быстро погас. Это возможно в другом мире(и даже не в его родном) такое могло быть там. Ло Бинхэ всегда сам был создателем смазки и о таких вещах они никогда раньше не думали.
«Без подготовки, это будет больно, но...»— Бинхэ не сдержал скулежа и заерзал еще сильнее. Пусть альфа думает! Не ему в задницу член совать! Но стоп, именно же что в его задницу как раз-таки!
Бинхэ жалобно посмотрел на Шэнь Цинцю.
Послышался усталый вздох. В нем было все: от "да откуда ты мне такой взялся" до "опять я проблемы твои решать должен".
Он сжал пальцами ноги Бинхэ, усмехнувшись.
— Интересно, комочек решил примерить роль беты?
— Ч-чего!? — возмутился омега, покосившись на альфу из под полуприкрытых от стыда глаз, — т-ты... совсем что-ли!? Я всю жизнь раньше бетой был! Конечно я знаю, что делать в таких ситуациях… но я не бета!
— Но никогда не был снизу так, верно? Ты знаешь, что делать, когда у тебя нет привычных способов смазки? — омега не знал, смеяться ему или плакать от непонимания, издевается ли над ним альфа или спрашивает серьёзно.
— Да. — всхлипнул Бинхэ, закрывая лицо руками, — прекрати спрашивать, Цинь Се! Знаю я! Нужно чем-то смазать. Не притворяйся глухим.
Шэнь Цинцю, начав омегу раздевать, задумался. Опять же, о том, чтобы быстрее его раздеть или о поиске подходящего лубриканта, Бинхэ не понимал. Это заводило и выводило из себя еще сильнее обычного ожидания.
— Чем-то, очень конкретное понятие, — огрызнулся он беззлобно, спрятав улыбку в плече омеги, — подожди минуту.
И Шэнь Цинцю... ушел.
Свалил, оставив Ло Бинхэ голого, возбужденного и одного!
В комнате повисла такая оглушительная тишина, что её можно было резать ножом. Это омега приходил в себя и осознавал произошедшее.
— Что... он... ушел за маслом? Или нет?
«А вдруг бросил меня?»
Бинхэ всхлипнул и сжался в тревожно-горячий комок оскорбленного возбуждения. Он укусил одеяло, как какой-нибудь зверек, оскорбленный тем, что остался без внимания. Только в отличии от животного, он знал, что Шэнь Цинцю вернется. Только с чем?
Омега глухо простонал в ткань, поджав колени ближе к груди. В груди щемило от обиды и стыда.
«Что за хуйню я только что нес? Совсем уже рассудок от истощения помутился!? Какой стыд...»
Хвост тревожно бил по кровати, в душе же была каша.
Омега не знал, что чувствовать. Злиться на то, что учитель ушел, он не мог, ведь это забота. Он ищет... что-то. В этом мире, где все само смазывалось и текло, хоть кто-то знает о таком способе!? Если Шэнь Цинцю не задал вопросов, то... наверно, да.
Вот если бы он был альфой, а Шэнь Цинцю бетой, то тогда бы им это понадобилось на постоянной основе...
Бинхэ вздрогнул от подобных мыслей и сжался еще сильнее, даже пальцы на ногах поджались. Метка горела, все внутри... не горело. Это было... какое-то необычное возбуждение. Но нет, он же чувствует это невыносимое желание, которое, однако, совсем не похоже ни на одно другое, что он чувствовал здесь ранее.
Но оно все еще было очень сильным и то, что Шэнь Цинцю его бросил с этим один на один возмутительно!
Омега всхлипнул, внезапно зажмурившийся и заерзавший. Он ахнул, медленно опустив руку вниз, словно боясь спугнуть ощущение.
Только потом, после того, как омега обхватил ладонью горячую плоть, томно выдохнул и посмел опустить взгляд.
Живот... пока нормальный, плоский, обычный. Если не чувствовать, что внутри образуется кокон из духовной энергии, никто бы не догадался, что он носит под сердцем. Теперь уже без вопросов к самому себе. Это точно.
Рука, сжимающая его плоть, и взгляд, уперся в ровную, пока еще ничем не выдающую себя линию живота — это было самым неприличным, самым постыдным и самым правдивым сочетанием. Здесь, снаружи — его непотребная, сиюминутная нужда. А там, внутри — ее веское, неоспоримое последствие.
Бинхэ выдохнул. Мягко провел по всей длине члена, не очень то и длинной, как бы грустно ему от этого не было. Такое ощущение, что с каждым разом, как он занимается этим, он все меньше и меньше.
Так он ему и не нужен. Спасибо что он вообще есть. А то в мире, где мужчины могут рожать и органы могли быть соответствующие.
Бинхэ мотнул головой, отгоняя эти мысли. Тогда бы их тоже не было, тогда же все женщины, получается.
— Бинхэ, меня не было пять минут! — Шэнь Цинцю застыл в проеме, с ходу учуяв запах обиды, боли и брошенности.
— ЭТО ДОЛГО! — вздрогнул омега, мгновенно отдергивая руку и с укором уставившись на альфу. Его поймали на этих странных мыслях, фу! Напряжение же в плечах тут же спало. Вернулся.
Но хрен он теперь легко отдастся! Омега отвернулся от альфы.
— Комочек, все хорошо, я здесь.
— Тебя только что не было, — надулся омега, уткнувшись лицом в кровать и продолжая лежать в позе беззащитного, даже раненого зверя. Его хвост и уши были прижаты к телу, не выражая ничего кроме беззащитности и боли. Все было идеально.
Кроме, разве что, его собственого члена, который он зажал между тканью и животом и невольно хныкнул.
Шэнь Цинцю вздохнул, чувствуя, как его собственное тело отзывается на это состояние не простым чувством вины, а чем-то... что было сходно со скулежом виноватого Бинхэ. Только принадлежащее ему. Намного сильнее того душераздирающего воя, что был раньше. Это было что-то животное, примитивное, а оттого сложное и противное.
Шэнь Цинцю знал, что альфы тоже могут быть виноватыми, но явно был не готов испытать это так скоро. Унизительно!
Он подошел, положил на край кровати добытый флакон и сам сел рядом возле скрюченного омеги.
Бинхэ издал жалобный звук и нарочито явно отвернулся в сторону, повернувшись к бете спиной. Правда он не учел того факта, что все еще лежит голышом и с такой же пылающей потребностью, что выражалось во всех его действиях.
Омега скрючился, позвонки ярко выступали из под фарфоровой кожи, будто дразня альфу своей доступностью и возможностью.
Блять. Сопротивление? Какой идиот будет сопротивляться этому искушению.
— Комочек...
Голос упал ниже обычного, стал густым, как мед. В нём не было ни укора, ни уговоров. Только этот тихий, глухой рык, который не спрашивал разрешения, а констатировал факт: терпение альфы лопнуло.
Бинхэ вздрогнул всем телом, как от удара током. Мурашки побежали по коже волной, каждый волосок встал дыбом. Тело напряглось инстинктивно, готовясь то ли к нападению, то ли к бегству, но разум уже отстал — между рыком и действием не было зазора.
Он даже рта открыть не успел.
Прикосновение.
Твердое, острое давление на самую уязвимую точку, чуть выше копчика, где под тонкой кожей пульсировали железы на пояснице — незаметные для мира, но для него, для его альфы, — самый чувствительный эпицентр.
Бинхэ ахнул, воздух вырвался из лёгких судорожным, отрывистым звуком. Рука зажала рот, чтобы не закричать, но было уже поздно — первый стон сорвался, короткий, перехваченный, влажный.
Шэнь Цинцю вцепился. Не укусил до крови, нет. Он захватил — сжал челюсти так, чтобы кожа натянулась, а под ней железы заныли от шока и тут же ответили взрывной волной тепла, которое разлилось по низу живота, по бедрам, превратив ноги в вату. Это было не больно, а невыносимо. Сотни нервных окончаний, обычно молчавших, взорвались сигналом прямо в мозг, смешав боль, шок, дикое унижение и такой мощный, пьянящий приступ желания, что в глазах потемнело.
Бинхэ прогнулся, выгнув спину дугой, но не отстраняясь — тело, преданное насквозь, потянулось навстречу этому захвату, к этому грубому, неоспоримому утверждению власти. Он заскулил в свою же ладонь, глухо, отчаянно, пока по спине бежали уже не мурашки, а крупная, предательская дрожь. Всё его недавнее «хрен отдамся» сгорело дотла в одну секунду, сожранное животной правдой этого укуса. Он был пойман. И тело его ликовало и плакало от этого одновременно.
А Шэнь Цинцю не отпускал. Он продолжал держать зубами, рукой сжимая ягодицу. Альфа дышал горячо и влажно на воспалённое место, и этот выдох был почти хуже, чем сама боль — невыносимое, интимное напоминание, кто здесь источник и этой боли, и этого внезапного, позорного облегчения.
Он ничего не говорил. Слова были бы здесь излишни. Всё, что нужно было сказать, было сказано зубами, пальцами и этим густым, победным сандалом, который теперь намертво прилип к коже Бинхэ, смешиваясь с запахом его собственного, внезапно прорвавшегося страха-желания.
Тишину разрывало только тяжёлое, прерывистое дыхание омеги и низкое, довольное рычание альфы, которое вибрировало в воздухе. Сообщая без слов: «Всё. Спектакль окончен. Теперь — я.»
— Т-так нечестно, Цинь Се, — выдохнул омега тихим, скулящим голосом.
— Нечестно, это когда тебе плохо, — ответил Шэнь Цинцю терпеливо, поцеловав укушенное место, бедра омеги вздрогнули, — и плохо в ответ мне. Мой мстительный комочек, трахнуть тебя мало.
И тогда Бинхэ, всё ещё придавленный к кровати, с горящими щеками и головой, забитой гулом собственной крови, нашёл в себе остатки дерзости. Или безумия. Гормоны, шок от укуса, это дикое, «неправильное» возбуждение — всё смешалось в один коктейль, который вылился наружу тихим, задыхающимся шёпотом:
— Тогда трахни не один раз.
Он тут же заткнул себе рот ладонью, глаза расширились от ужаса и восторга перед собственной наглостью. Что он только что сказал?! Это был… вызов. Прямой, неприкрытый, порочный. Он мысленно поблагодарил всех демонов и богов разом, что лежит спиной к Шэнь Цинцю. Видеть сейчас его лицо, его реакцию — Бинхэ бы мгновенно провалился под землю от стыда.
Но он и правда этого хотел. Не просто кончить, чтобы утихомирить тело. Он хотел… быть выжатым досуха. Чтобы этот кошмарный день, эта тошнота, эта унизительная слабость, эта истерика — всё это было стёрто, переписано, перекрыто чем-то настолько интенсивным, что не останется места ни для одной посторонней мысли. Чтобы от него осталось только дрожащее, послушное тело и чувство выполненного долга омеги.
И в этом было странное противоречие. После секса с Шэнь Цинцю, он всегда оказывался выжат как лимон. Без сил, без мыслей, просто сладкая, тёплая лужица в объятиях альфы. Мысль о повторе, о продолжении даже не возникала — физически не было возможностей.
«Почему в этот раз должно быть по-другому?» — пронеслось в голове панической, логичной мыслью. Потому что он беременный и ослабленный? Потому что это «не то» возбуждение? Потому что он просто сошёл с ума от беременности?
Шэнь Цинцю замер позади него. Тишина натянулась, как струна. Потом раздался тихий, сдавленный звук. Не рык. Не смех. Что-то среднее. Как будто альфа только что подавил свой собственный, мгновенный отклик на эту провокацию.
Когда он заговорил, его голос приобрёл новую, опасную окраску. Медово-язвительную. Ту самую, от которой у Ло Бинхэ стыла кровь в жилах
— Ах, — протянул он, и один только этот звук прозвучал как приговор, — Так вот какие у нас планы.
Его пальцы, всё ещё лежащие на бедре Бинхэ, провели медленно, почти задумчиво, по внутренней стороне, к самому чувствительному месту. — Мой комочек не просто хочет. Он хочет... исправиться. С меня, с ситуации, с самого себя. С помощью моего члена. Амбициозно.
Он наклонился ниже, его губы почти коснулись раскалённого уха Бинхэ.
— Что ж, — прошептал он, и в шёпоте звенела сталь. — Раз уж ты так вежливо попросил... Я посмотрю, что я могу сделать. Но, комочек... — он сделал паузу, давая каждому слову впитаться, как яду. — Не вздумай свалиться в обморок раньше времени. Или разозлить меня по-настоящему.
И прежде чем Бинхэ успел перевести дух, что-то холодное и скользкое коснулось самого сокровенного, всё ещё сухого и неподготовленного места. Масло. Не нежное прикосновение, а демонстративное, практичное смазывание. Напоминание: он получил то, о чём просил. Теперь — будет то, что дадут.
— А я достаточно зол, — невозмутимо продолжил Шэнь Цинцю, склонившись над выгнувшимся телом омеги. Его голос был ровным, почти бесстрастным, но каждое слово било молотком по оголенным нервам Бинхэ. — Кое-кто был так занят делами, что за целый лунный цикл даже не вспомнил про меня.
Палец внутри замер, превратившись из инструмента подготовки в орудие пытки ожиданием. Горячее, скользкое, но неподвижное напоминание о его присутствии и праве судить.
Бинхэ замер от озарения, похожего на удар под дых. Точно.
Месяц, когда он, Ло Бинхэ, с головой погрузился в карты, отчёты, переговоры и подавления мелких бунтов. Он был слишком занят строительством своей империи, чтобы вспомнить, что в комнате у него есть муж, который только-только обрёл себя и, возможно, ждал... чего-то. Хоть какого-то знака внимания.
— А потом... ах! — вырвалось у омеги, когда палец снова пришёл в движение, но уже не просто скользя, а целенаправленно нащупывая, растягивая. Он цеплялся за новую причину, как утопающий за соломинку, — потом... это... началось...
Оправдание номер два. Более веское, но от этого не менее горькое для слушателя. «Сначала я был занят делами, а потом я стал занят выживанием». Где в этом графике место для него, для Шэнь Цинцю?
Шэнь Цинцю усмехнулся. Звук был сухим, беззвучным, но Бинхэ почувствовал её по тому, как напряглись мышцы живота, прижатого к его спине, и по новому, ещё более безжалостному движению пальцев. Второй палец присоединился к первому без особой церемонии.
— Вот именно, — прошипел он прямо в его ухо. Голос утратил всю свою показную невозмутимость. В нём зазвучало горькое, острое, накопленное возмущение, — Сначала — дела. Потом — твой живот. — палец подчеркнул слово, нажав на особо чувствительное место внутри, — А я где, комочек? В каком пункте твоего расписания? В графе «на потом»? А это «потом» наступает только тогда, когда тебе плохо и нужно, чтобы тебя трахнули?
Это был точный, убийственный выстрел. Это было ужасно правдиво в своей упрощённости. Потому что в этой истерике, в этом «трахни меня», действительно, было больше животной потребности в разрядке и утешении, чем осознанного желания.
Удар пришёлся точнее любого укуса. Бинхэ всхлипнул, и это уже не был стон удовольствия. Это был звук осознанной, пронзительной вины и стыда.
— Про-прости, ох... Цинь Се, я... я не...
Он не мог договорить «я не хотел». Потому что в какой-то мере — хотел. Хотел, чтобы его империя была крепкой. И не думал о цене. А цена оказалась вот эта — холод в постели и этот голос, полный накопленной горечи, у него за спиной.
Видно, что Шэнь Цинцю держался очень долго, чтобы не предъявит ему это. Шэнь Цинцю всегда сдерживал свои мысли за невозмутимом лицом, стараясь помочь Бинхэ. Они оба совершенно забыли о том, что на их близости держится все их благополучие. Почему тогда виноват лишь Бинхэ, если Шэнь мог сам попросить. Ах да… бета так не делал. Альфа тем более.
— Молчи, — перебил его Шэнь Цинцю, и в голосе снова появилась сталь. Но теперь это была сталь человека, который взял себя в руки. Обида никуда не делась, она просто была спрятана за действием, — Сейчас не время для извинений. Ты хотел, чтобы я тебя трахнул. Не один раз.
Но он не успел ничего сделать.
Бинхэ издал звук — нечто среднее между сдавленным плачем и глухим стоном отчаяния. А потом, в несколько резких, неловких движений, кардинально сменил позу. Он оттолкнулся, перевернулся и, прежде чем Шэнь Цинцю сообразил, как отреагировать, обхватил его талию коленями, усевшись сверху, на живот.
Они оказались лицом к лицу. Глаза Бинхэ были огромными, влажными, полными бури. Щёки пылали. Дыхание сбивчивое. Хвост метался из стороны в сторону, а уши, наоборот, стояли торчком в ответ на такое же движение у Шэня.
— Я виноватая омега, — выдохнул он, и это было уже не оправдание, а приговор самому себе, — Очень виноватая перед тобой. Цинцю. Я...
Его бёдра сжались, прижимая Шэнь Цинцю к кровати. Это была не попытка доминировать. Это была попытка приковать к себе, не дать уйти, зафиксировать момент, в котором он наконец мог хоть что-то контролировать — а именно, своё наказание.
— Говори. Как ты хочешь, чтобы я исправился? — его голос дрожал, но в нём сквозила стальная, отчаянная решимость. Он предлагал карт-бланш. Полную власть над собой в качестве компенсации. Здесь и сейчас. Всё, что Шэнь Цинцю прикажет.
Шэнь Цинцю замер, глядя на него снизу вверх. Всю его язвительность, всю накопленную горечь в миг смыло волной другого чувства — острого, почти болезненного умиления. Этот идиот. Этот великолепный, безумный идиот. Вместо того чтобы подчиниться, он взбирался на него, требуя немедленного суда.
«Черт, почему он так мило пытается доминировать...»
Губы Шэнь Цинцю дрогнули. Не в улыбке. В чём-то более сложном.
— Слезай, — сказал он тихо, но так, что по спине Бинхэ пробежали мурашки.
— Нет.
— Слезай. Это не вопрос.
Но Бинхэ лишь сильнее впился коленями, его взгляд стал диким. Он не сдвинется с места. Он будет ждать своего приговора прямо здесь, на этой нелепой, уязвимой позиции, которую сам же и занял. Это его трон и он будет бороться за него до конца. (И отомстит тем, что измажет своими соками черных шелк на учителе. Раздеваться надо было!)
Шэнь Цинцю вздохнул. Длино. И затем его руки легли на бёдра Бинхэ. Не чтобы сбросить. Чтобы обхватить. Твёрдо. Властно.
— Ладно, — прошептал он, и в его глазах вспыхнул новый, тёмный огонь. Обида сгорала, превращаясь во что-то более простое и жгучее. В потребность восстановить порядок. Свой порядок, — раз уж ты тут обосновался... Правила устанавливаю я. Двигаться будешь только когда я скажу. Понял, комочек?
Он не стал ждать ответа. Его руки повели — мягким, но неоспоримым давлением, указывая ритм, заставляя того, кто сидел сверху, стать инструментом в его руках. Наказание началось. И оно, как и всё у них, оказалось странной смесью властного подчинения, нежности и абсолютного, животного соединения, которое должно было стереть весь месяц разлуки и дни обид в одно жаркое, бесконечное сейчас. Бинхэ застонал в ответ, почти сразу сдаваясь в эти уверенные руки, готовый ко всему.
А тем временем в забытом всеми разрушенном храме произошел взрыв. Вибрация пошла по земле по всему демоническому царству. Ло Бинхэ бы заметил это гораздо лучше, если бы в этот момент был занят менее приятными делами. Только беспокойство и дрожь собственного тела выдало то, что что-то не так, но ни омега, ни альфа не собирались отвлекаться друг от друга.
В обломках храма, тем временем, дело шло куда быстрее — не в последнюю очередь благодаря могучей силе Ло Бинхэ. Чжучжи лан, наконец, разрушил последнее заклятие на проклятом склепе-темнице, которую уже вовсю крыл словами, запомнившимися ему от Шэнь Цинцю.
Демон принял человеческий облик, подползая и отодвигая крышку с камня.
С волос на лицо капала темная кровь — он разбил голову от собственных усилий, так как бился всем телом о камень, но от триумфа почти не чувствовал боли.
В совсем не запыленном внутреннем пространстве лежал высокий, мертвенно бледный мужчина. Те же четкие, заостренные черты лица, закрытые глаза и совершенно безжизненное дыхание.
Взгляд желтых глаз зацепился за стены погребения. Камень был исцарапан и кое-где даже сохранились следы давней крови. Сам бывший повелитель демонов был в потрепанных, некогда величественно развивающихся одеждах. Он никогда не надевал что-то тяжелое и сложное, предпочитая радовать глаз Су Сиянь своим простым видом. Таким его и нашли заклинатели. Впрочем, Таньлан Цзюнь в любом наряде, даже в виде нищего, не лишался природного обаяния и царственности. Это безумно восхищало змеедемона. Его все восхищало.
«Это ее "Умиляет"», — радостно тогда объяснял господин своему недалекому слуге, который так и не понял значения этого слова.
Чжучжи лан не знал точно, как оживить своего господина и сколько времени потребуется, чтобы вернуть тому сознание. Омеги ничего не помнили после таких продолжительных снов. По крайней мере то, сколько времени они спали. Чжучжи лан надеялся, что его узнают. Очень надеялся.
А даже если нет... он все равно будет предан ему до глубины души также, как и его сыну.
Чжучжи лан благоговейно протянул руку, боясь дотронуться до такого близкого, но словно неживого господина. Магия запечатала его и не дала умереть, но когда он очнется... потребуются все силы на восстановление.
Внезапно раздался треск. Тяньлан Цзюнь открыл глаза, мужчину схватили за руку и дернули. Не будь Тяньлан Цзюнь истощен — рука была бы оторвана в мгновение, но Чжучжи повезло.
— Су....сия...— беззвучно выговорили губы демона и только было открытые глаза вновь закрылись, но уже от усталости. Очнувшийся демон покосился на бок, тут же подхваченный Чжучжи ланом, у которого от страха и благоговейной радости тряслись руки.
«ГОСПОДИН ОЖИЛ. МОЙ ГОСПОДИН!»
— Господин... держитесь, — зашипел Чжучжи лан, вертя головой из стороны в сторону. Его руки, только что ломающие древние камни, теперь тряслись, боясь причинить малейшую боль, — Этот ничтожный... сейчас... всё сделает...
Он не знал, что именно нужно сделать. Но он знал, что теперь его мир, замерший на краю гибели, наконец-то обрёл центр тяжести.
— А-Янь...
Чжучжи лан виновато опустил голову, поднимая Тяньлан Цзюня на руки.
— Цзюньшан, у этого ничтожного нет возможности привести к вам Госпожу, — выдохнул он тихо, отчего руки сжали его еще сильнее, неловко держать на руках омегу, который когда-то подарил ему жизнь и был сильнейшим, кого змеедемон только видел.
Даже без сознания, Тяньлан цзюнь был слишком беззащитен в таком состоянии. Он уже понимал и собирался с силами, готовый похитить Су Сиянь. Господин требует её, значит он приведет эту альфу. Это должно помочь ему восстановиться.
С этими мыслями, змеедемон вынес демона на воздух и скрылся в лесной чаще, стараясь идти аккуратно и не задеть ничем Тяньлан Цзюня.
Чжучжи лана совсем не волновало, примет ли Су Сиянь такой подарок. Захочет ли она оставаться рядом с ним, главным его приоритетом был Тяньлан Цзюнь.
***
Ло Бинхэ заметил, что Чжучжи лана нет на месте уже как несколько дней. Он чувствовал его рядом, но тот практически не появлялся сам. Зато по поместью сновали другие змеедемоны, выполняя всю нужную работу. Присланные от лица Чжучжи.
«Либо поумнел, либо научился лениться», — подумал Бинхэ, не исключая варианта, что его предали. Мало ли, нашелся тот, кто завоевал доверие демона еще более выгодным для того способом.
О собственных проблемах Бинхэ предпочитал больше не думать. Беременен и беременен, пока ему это не мешает. А вечерние практики двойного совершенствования, как оказалось, помогают лучше любого лекарства.
С того дня конфликт исчерпался, благодаря множеству "наказаний".
Голубые уши Бинхэ прижимались к голове и краснели всегда, только он вспоминал о том, что и сколько раз они это сделали за тот день.
«Вот и доказанная выносливость альфы,— подумал он, прижимаясь к Шэнь Цинцю, пока тот сидел с бумагами, — а говорил, не чувствует разницы... сам меня... я ведь даже не просил, между прочим.
Он невольно думал об этом каждый раз и каждый раз восхищался, как в первый.
— Хм, — Шэнь Цинцю внимательнее вчитался в бумагу и слегка толкнул омегу. Бинхэ недовольно отлип от него и вопросительно посмотрел на альфу. Его ушки встали торчком, как у собаки, ожидающей команду.
— Учитель?
— Цзиньлан. Город изолировался из-за настигнувшей их болезни.
— Красная сыпь, тело разлагается до костей... и вовсе высыхает, если зараженный выходит за территорию города, — мрачно закончил омега, тяжело вздохнув. Не нравится ему это, ой как не нравится.
— Ты знаешь что это? — спросил Шэнь Цинцю аккуратно, ощущая, как Бинхэ сильнее обнимает его, словно желая спрятаться от этого знания.
— Это сеятели. Думаю, ты знаешь, что чего их используют и почему истребляли.
Шэнь Цинцю нахмурился, слегка зарычав в воздух.
— Да как эти дерьмоеды посмели! Они входят в наши владения?
— К сожалению... — невесело хмыкнул Ло Бинхэ, подняв взгляд, уткнувшись подбородком в плечо альфы, — это либо случайность. Они могли почувствовать безнаказанность, получив мощного покровителя — меня. Или же... это наоборот — восстание, их план, чтобы натравить демонов на людей.
«Или это хорошо спланированная ловушка. Но не моя. Да как они вообще догадались до этого. Это моя идея...— пыхтел внутри Бинхэ, — ну я им устрою...»
— Придется мне пойти туда и все расследовать, — пробормотал он рассержено и самоуверенно.
— Нам, — невозмутимо последовал ответ.
— Мне.
— Милый мой правитель, я после случившегося с тобой и Лю Цингэ не то что отпускать одного не буду, я сам с тобой везде ходить буду, — ущипнул Шэнь Цинцю омегу за щеку.
Бинхэ насупился. Это не по планам... и не безопасно. Он прекрасно помнил, для чего устраивал в прошлой жизни эту авантюру — чтобы поймать Шэнь Цинцю, обвинить, опорочить и разбить.
Но планы новой фигуры, устраивающей беспредел, полукровке были неизвестны, а от того опасны в первую очередь для его альфы. Потерять его или подвергнуть опасности он не мог себе позволить.
О том, пойдут ли они вместе или нет, парочка спорила до самой ночи, где уже Шэнь Цинцю вытряс из Ло Бинхэ дурь волка одиночки.
