Марракеш горит

Марракеш пах специями и горячим железом. Воздух был густой, тяжелый, будто на вдохе он опускался не в лёгкие, а в самое нутро, оседая там липкой жарой. Лара стояла у дверей риада и слушала, как внутри капает вода — не спеша, лениво, создавая иллюзию прохлады. Но даже эта иллюзия растворялась мгновенно, стоило шагнуть вглубь двора. Отель встретил её тенью апельсиновых деревьев и мягким плеском фонтана. По плитке внутреннего дворика вяло ползала ящерица, а на резном подносе стояли высокие стаканы с мутным соком — лайм, мята, кусочки льда, уже наполовину растаявшего.  Лара протянула руку к одному из них, чувствуя, как в пальцах дрожит нетерпение: хоть что-то холодное, хоть немного спасения. Напиток оказался вязким, сладким, с терпкой горечью кожицы цитруса. «Что я здесь делаю?» — промелькнуло в голове, пока она проводила пальцем по холодному стеклу. Всё внутри сопротивлялось этому городу: кожа, привыкшая к ровному, сухому воздуху Парижа, теперь влажнела при каждом шаге, тонкая шелковая блузка липла к спине, шляпа не спасала от палящего света. Лара ненавидела жару. Всю жизнь та пряталась от неё — в кондиционированных гримёрках, прохладных студиях, в самолётах, где воздух всегда сух и мёртв. И всё же именно сюда она прилетела ради новой кампании. Ради этого бренда и… ради фотографа. — Лара Раджагопалан? — голос прозвучал низко, почти что хрипло.  Девушка обернулась и встретилась взглядом с девушкой, стоявшей у входа, привычно перекинувшей через плечо какую-то немалую камеру на длинном ремне. Манон. Её волосы, цвета тёмного каштана, спутались от ветра, белая рубашка топорщилась на локтях — рукава закатаны, ворот расстёгнут так, что можно было видеть тень ключиц. На шортах след от пыли, на губах — невесомая полуулыбка-полуоскал. — Я, — спешно ответила Лара, чуть выпрямляясь, словно перед объективом. Манон подошла ближе, сжав пальцами ремень камеры. Взгляд был внимательным и насмешливым одновременно, как у тех людей, которые умеют читать чужие слабости насквозь. — Радость встречи не взаимна? — спросила Мерет. — Ты выглядишь так, словно тебя заставили приехать в ад. — Меня и правда заставили, — Лара позволила себе лёгкую, колючую улыбку. — Если ты называешь адом тридцать девять градусов в тени и липкий воздух. Манон рассмеялась. Голос у неё оказался мягче, чем ожидалось: — Это не ад. Это чистая жизнь. Кондиционеры портят вкус всего, а ты —  слишком к ним привыкла. Лара скользнула взглядом по Манон — с головы до ног. Эти простые кеды, тонкие, почти мальчишеские запястья, крепкая линия плеч… Фотограф явно не из тех, кто прячется от жары. И это почему‑то злило.

Почему тебе не так же плохо,

как мне?

— Может, мне стоит побыть в своей «искусственной среде», чтобы не растаять здесь, как мороженое? — Лара едва заметно нахмурилась. Манон подошла ближе, всего на шаг, поправила край шляпы модели — движение было почти что небрежным, но от прикосновения по коже Лары пробежал странный, тёплый, предатель-ток. — Пусть. Ты же модель, Лара. В этом и смысл — быть настоящей, липкой, уставшей… красивой в усталости. Лара хотела что‑то возразить, но слова застряли глубоко в горле и не решались даже процарапаться. Манон отвела взгляд и смотрела куда‑то вглубь риада, на столики с серебряными подносами, на миндальные печенья и груду фиников в керамической чаше.  Фотограф протянула руку, взяла одно печенье, откусила и мягко протараторила: — Через час встречаемся на локации. И попробуй привыкнуть к теплу. Оно не кусается… хотя может обжечь. Лара наблюдала, как губы Манон касаются миндальной крошки, как пальцы оставляют едва заметные влажные следы на стакане с мятным напитком. В груди что‑то дрогнуло — нервное, раздражающее, как укол. Она поймала себя на мысли, что…

Я хочу эту женщину сильнее, чем пощады от прохлады.

Марракеш дышал иначе к вечеру. Солнце всё ещё било в стены домов, но лучи стали мягче, золотистей, как растопленное масло. Воздух наполнился ароматами корицы, жареного миндаля и табака — они тянулись из лавок, прячась в узких улочках, где за каждым углом мелькали длинные тени.  Лара сидела в автомобиле, приоткрыв окно, и пыталась дышать медленно, чтобы не сдаться усталости окончательно. На коленях лежала тонкая льняная ткань — платок, который она купила тут же, внизу, у риада. Мятный цвет холодил взгляд, но не тело. Кожа под блузкой по‑прежнему липла, а в голове звенело от жары и от слов Манон: 

Жара раздевает лучше любого стилиста.

Та сидела рядом, за рулём, с одной рукой на шершавом кожаном руле. Манон выглядела так, словно вся эта духота — её естественная среда. На шее так и болталась камера, ремень время от времени резал кожу, оставляя красный след. Слегка прищурившись, она вела машину по узким улицам, словно знала каждый маленький камешек под колёсами. — Ты молчишь, — наконец сказала Мерет, не отрывая взгляда от дороги. — У тебя есть привычка прятать язык, когда тебе неудобно? Лара чуть заметно усмехнулась. — Я думаю, как не умереть от духоты. — Ты слишком европейская. Здесь дышат животом, а не горлом. И не прячутся за льдом и кондиционерами. — Манон бросила на неё короткий взгляд, тихо хмыкнула. — Попробуй. Лара хотела ответить колко, больно, остро, прохладно, но промолчала. Лишь смотрела на пальцы Манон — сильные, уверенные, с короткими ногтями. От тех пахло мылом и лимонной цедрой. Запах неожиданно зацепил лавандовый ещё с первых секунд. Машина остановилась у невысокого дома из песочного камня. Здесь начиналась локация съёмки — крыша с видом на город, где вдоль парапета стояли большие глиняные кувшины и корзины с сочными яркими фруктами. — Выходи, — пробормотала Манон и, не дожидаясь, когда Лара ответит, взяла со своего сиденья бутылку воды. Она сделала пару глотков, а затем протянула модели. — Пей. Здесь быстро пересыхает горло. Лара коснулась пальцами горлышка бутылки и ощутила на стекле остатки тепла чужих рук. Сделала глоток — вода была тёплой, почти что горячей, как чай, но всё равно принесла облегчение. На крыше пахло пылью, пряными специями и чем‑то сладким — может, инжиром из корзин, может, солнечным медом, что совсем разогрелся в плетёных подставках. Манон присела на край старого плетёного кресла, поставила камеру на колени и жестом пригласила Лару стать к парапету. — Снимем тебя здесь. Лара встала к солнечному свету, чувствуя, как горячий воздух обнимает кожу. Манон подняла объектив и долго смотрела — сначала на лицо модели, затем на волосы, спутавшиеся от слабого ветра, на белую шёлковую блузку, прилипшую к изгибу талии и едва скрывавшую хоть что-то. — Дай я поправлю, — голос стал тихим, почти что мягким и пушистым. Манон подошла ближе и пальцами коснулась плеча Лары. Ткань медленно соскользнула вниз, оголив ключицу. Пальцы задержались на коже чуть дольше, чем требовалось, и скользнули вверх по липкой от жара коже. У Лары резко пересохло во рту — она не знала, от жары ли это или от того, как близко стояла Манон. — Так лучше, — сказала Мерет. — Ты очень красива, когда устаёшь. В глазах Манон было что‑то странное, как у человека, который знает: чуть‑чуть подтолкни — и всё изменится. Лара сделала глубокий вдох. Её бесило это ощущение под кожей — раздражение и желание смешались в вязкий коктейль, липкий, как и сам марракешский воздух. Она не могла понять, чего хочет больше: оттолкнуть Манон или приблизиться к ней ещё сильнее. — Я не люблю жару, — пробормотала она, чтобы разбить напряжение. — Она любит тебя, — отрезала Манон. — Ты в ней красива. И она мне за это нравится. С улицы донёсся запах жареного хлеба и растопленного сливочного масла. Манон обернулась, посмотрела туда, вглубь города, и улыбнулась уголками губ. — После съёмки зайдём в пекарню. Ты попробуешь харшу с мёдом. Она, как и жара, прилипает к губам. Лара вдруг почувствовала, как собственные пальцы сжимаются на подоле блузки. Её бесило, как спокойно Манон говорит о таких вещах — словно это просто еда, просто город, просто свет… и не желание, которое медленно нарастает между ними тягучей патокой. Солнце садилось медленно, окрашивая крыши домов в медный оттенок. Город жил своим уставшим, липким ритмом: базары шумели даже в поздний час, в воздухе так и стоял запах жареного миндаля, сладких пряников с кунжутом и чего‑то обугленного — может быть, древесного угля, на котором жарили мясо в самом узком переулке. Манон шла немного впереди, крепко держа камеру в руке. Пальцы были слегка запылёнными, но даже в этой пыли Лара находила странную притягательность. Каждый раз, когда фотограф оборачивалась через плечо и задерживала на ней взгляд, у Лары поднималось чувство откровенного раздражения, вперемешку с тихим жаром. Ей хотелось сказать: «Не смотри так. Не делай хуже». — Ты идёшь как туристка, — наконец заговорила Манон. В голосе звучала не то чтобы насмешка... издевательство. — Смотришь на всё с опаской, а нужно расслабиться. Здесь опасность сама находит тех, кто слишком зажат. — Может, я не хочу, чтобы она меня нашла, — парировала Лара. — Может, ты боишься не её, а себя, — Манон усмехнулась, не глядя на модель, и быстро свернула за угол. Запахи ударили сильнее: кориандр, мята, раскалённый металл прилавков. Они вышли на рынок. Лавки тянулись тесной вереницей, с полок свисали груды специй в тканевых мешках, яркие плоды граната, инжира и финики, липкие от собственного сока. Лара невольно провела языком по сухим губам. Манон остановилась у маленькой пекарни, из той тянуло горячим тестом и топлёным карамельным маслом. — Харша, — сказала она. — Её нужно есть руками, пока горячая. Готова замараться, европейская? — Готова. Хотя звучит так, будто ты снова хочешь меня спровоцировать. Манон коротко рассмеялась, во взгляде сквознуло что‑то другое — тепло, мягкость, едва уловимая искра. Она заказала две лепёшки, смазанные жидким мёдом. Природный сахар блестел на поверхности теста, а масло стекало тонкими каплями на тонкие пальцы. Манон поднесла одну Ларе, слегка коснувшись чужого запястья. — Жара… и липкий мёд, — тихо сказала Манон. — Чувствуешь, как всё цепляется к коже? Лара кивнула, осторожно откусив кусочек. Лепёшка была сладкой и насыщенной, мёд тянулся тонкой нитью, пачкая пальцы и душу. Модель украдкой взглянула на Манон: та ела медленно, лениво, с каким‑то почти животным наслаждением. Лара снова поймала себя на мысли, что хочет её сильнее, чем пощады от прохлады. — Почему ты так смотришь? — вдруг спросила Манон, вытирая пальцы о бумажную салфетку. Лара едва заметно улыбнулась. — Потому что не могу понять, злюсь я на тебя… или мне нравится это. Манон не ответила сразу. Лишь подошла ближе, так что модель ощутила тепло её тела, смешанное с запахом цитрусового мыла и пряного табака. Рука Манон скользнула к чужому плечу, чуть‑чуть поправила ткань шёлка. — Это хорошо, что ты не понимаешь, — сказала она низко. — Может, всё сразу. Злость и… остальное. Лара хотела что‑то сказать, но не смогла. Во рту всё ещё оставался вкус мёда, сладкий и густой, а кожа под пальцами Манон словно начала гореть. — Пойдём, — сказала фотограф наконец, отходя на шаг вперед. — На крыше уже стемнело. Снимем тебя при свечах. Ночь здесь тоже жаркая. На крыше пахло горячим воском и апельсиновыми корками. По периметру расставили низкие глиняные подсвечники: огонь колыхался от редких порывов ветра, в их свете Лара казалась мягче, теплее, почти чуждой самой себе. Город под ними гудел: звуки смолкали и вспыхивали снова — смех торговцев на базарах, скрип дверей, приглушённый звон посуды издалека. Марракеш дышал пряным, влажным, вечерним теплом, и казалось, что даже камни под ногами вобрали в себя жару. Манон расставляла камеру на штативе. Движения у неё были медленные, ленивые, как у человека, который никуда не торопится. Белая рубашка едва держалась на плече, тонкая цепочка скользнула по коже ключиц, блеснув в свете свечей. Фотограф остановилась, посмотрела на Лару, снова задержав взгляд чуть дольше, чем стоило. — Стань вот здесь, — голос был мягкий, медовый, но внутри ощущался металл, прохладный. — Чтобы свет падал на шею и волосы. Лара шагнула ближе к парапету. Ночной воздух здесь казался прохладнее, но тело всё равно горело изнутри. Она чувствовала, как пот скользит по линии позвоночника, как ткань тонкой блузки снова прилипает к пояснице. Её злило ощущение беспомощности, но ещё сильнее бесило, что Манон продолжала смотреть на неё так — холодно, сосредоточенно, словно изучая форму скульптуры. — Ты зажата, — сказала Мерет тихо, подходя ближе. — Город не любит скованных людей. Я — тем более. Она протянула руку, медленно, почти вкрадчиво, и поправила прядь волос у Лары за ухом. Пальцы задержались у щеки — тёплые, шершавые от пыли и воска. Модель вздрогнула. — Расслабься, — продолжила Манон. — Дай свету пройти сквозь тебя. Лара сделала глубокий вдох, пытаясь сосредоточиться, но каждая клетка кожи звенела от близости Мерет. Манон прошлась вокруг неё, как хищница, оценивая свет и тени, в какой-то момент пальцы скользнули по плечу Лары, поправляя блузку так, чтобы ткань чуть-чуть оголила ключицу. Вновь. — Вот так, — шепнула Манон. — Ты сама — красивая свеча. Щёлкнул затвор камеры. Лара закрыла глаза, ощущая, как между ними тянется тонкая, липкая нить напряжения. Словно на крыше стало на десять градусов жарче. — Не смотри на меня так, — наконец выдохнула Лара, открывая глаза. — Как? — Манон подняла брови, чуть склонив голову. — Я просто делаю свою работу. — Врёшь. Ты смотришь, будто… — она осеклась. В горле стоял ком. Манон улыбнулась. В улыбке не было ни капли извинения или покаяния. Скорее, наоборот. — Буди в себе злость, если хочешь. Мне нравятся женщины, которые злятся. Это лучше, чем равнодушие. Лара вцепилась пальцами в край парапета. В голове всё смешалось: липкий воздух, запах горячего воска, приглушённый свет и тихий хрипловатый голос Манон. Она чувствовала, как эта женщина медленно ломает её терпение — взглядом, словами, случайными прикосновениями. — Закончим на сегодня, — наконец выдохнула Манон. — Тебе нужно остыть. Хотя… это вряд ли возможно. Лара знала, что ещё минута — и она либо оттолкнёт её, либо… сделает то, о чём потом пожалеет.  — Думаешь, только ты умеешь провоцировать? — спросила та низким голосом. Манон заметно удивилась. Брови поползи наверх, а на губах сверкнула полуулыбка. Хитрая, заносчивая, бесящая. Прохладная. — Да? — усмехнулась она. Тишина на крыше казалась натянутой до предела. Где‑то внизу продолжал гудеть город, это их уже не касалось: здесь, под мягким светом свечей, казалось, что мир сузился до дыхания, взглядов и липкой жары, которая сводила с ума. Лара не знала, что подтолкнуло её первой — слова Манон или то, как пальцы снова коснулись её плеча. Внутри всё вскипело: раздражение, желание, остатки жаркой гордости, которые уже не имели значения. — Проверим, — пробормотала модель, голос стал тише, ниже, почти что с хрипотцой. Манон успела лишь снова удивлённо вскинуть брови, когда Лара шагнула вперёд, перехватывая запястье и с силой прижимая к прохладной стене парапета. Свечи дрогнули от резкого движения, огонь жалко замерцал. Поцелуй вышел жадным, злым, словно Лара выдыхала в него все накопившиеся за день слова и взгляды, которые так и не сказала вслух. Губы Манон сначала остались неподвижными — от неожиданности, от того, что кто‑то осмелился её обрывать. Но уже через секунду она ответила так же жадно, шумно втягивая воздух между поцелуями. — Значит, всё же можешь, — выдохнула Манон, когда Лара отстранилась на долю секунды, чтобы вдохнуть. Глаза блестели, в них не было прежней насмешки — только прохладный голод. — Заткнись, — отрезала Лара, схватив Манон за край рубашки и рванув ткань так, что пара пуговиц отлетела куда‑то на плитку крыши.  Модель провела ладонью по чужой шее, почувствовала под пальцами тонкий след пота, тёплый и солоноватый. Это окончательно сорвало тормоза. Манон выругалась сквозь зубы, но не оттолкнула — наоборот, зацепилась руками за талию Лары, притянув ту ближе. Тела встретились, горячие, напряжённые, модель вжалась бедром в чужое, ощущая, как всё внутри начинает дрожать от излишней близости. Город внизу продолжал жить своей жизнью, пахнущий специями и сгоревшими дровами, но здесь, на крыше, существовал только этот жар — липкий, плотный и прожигающий изнутри. Манон с силой вцепилась в волосы Лары, потянув голову той назад, чтобы перехватить дыхание. Модель резко прижалась к ней снова, целуя так, словно хотела утонуть в этом вкусе мёда и кожи. — Ты сама просила настоящего, — прошипела Лара, обводя языком линию её подбородка. — Вот и получай. Манон лишь хрипло рассмеялась, липко вжимаясь в стену спиной. — Дальше будет хуже, — предупредила Лара, скользя влажной ладонью под остатки рубашки. — Я подожду, — выдохнула Манон.  Пальцы модели скользнули вниз по животу фотографа, оставляя влажный след на горячей коже, и крепко сжались на поясе шорт. Манон резко втянула воздух, но не отстранилась — наоборот, выгнулась навстречу, словно сама толкала Лару к… Чему? — Липко… так? — прошептала Лара, позволяя ногтям чуть‑чуть впиться в кожу бедра. — Так, — выдохнула Манон, голова откинулась назад, губы чуть приоткрылись. — Липко… и сладко. Тело Манон дрожало под рукой, кожа становилась влажной не только от марракешской жары, но и от растущего нетерпения. Пальцы Лары медленно скользнули внутрь, под лёгкую ткань, и наткнулись на жар, который не мог бы дать ни один полдень в Марокко. — Ты уже липкая, — хрипло произнесла Лара, упиваясь открытием. — И даже не пытаешься это скрыть, не позорно?  — Потому что я хочу тебя, идиотка, — Манон попыталась усмехнуться, но в голосе дрожал рваный не вырвавшийся стон.  Лара коснулась самым кончиком пальцев, мягко, почти дразняще. Мерет сдавленно выдохнула, короткими ногтями впиваясь в камень парапета. — Говори громче, — прошептала Лара над самим ухом. — Я плохо слышу. Манон лишь всхлипнула, слишком занятая тем, чтобы не потерять остатки самообладания и контроля. 

Не так она планировала всё.

Тело предтечам тряслось, а бедра невольно двигались навстречу пальцам Лары — требовательно, настойчиво, моля. — Чёрт, Лара, — голос сорвался на стон, низкий, влажный, липкий. — Не останавливайся только… пожалуйста. Пальцы Лары двигались уверенно, то и дело останавливаясь, проигнорировав чужой скулеж. Ритм был ленивым, тягучим, как сам воздух Марракеша, но каждое новое движение выбивало Манон из равновесия. Она судорожно втянула воздух, спина выгнулась. Свечи на крыше дрогнули, отбрасывая на тела странные, колышущиеся тени. — Ты мне казалась такой хищной… — пробормотала Лара, прижимаясь губами к шее Манон. — Но сейчас ты дрожишь в моих руках. Как это — терять контроль? — Прекрати, — простонала Манон, но руки сами снова потянулись к Ларе, сжали её бедра, словно всё ещё пытаясь держаться хоть за какую‑то долю власти над ситуацией. Кстати, не вышло. Лара мягко улыбнулась, чувствуя, как под пальцами становится всё влажнее и влажнее, горячее и горячее. Липко — мёд. Модель усилила темп, Манон вскрикнула громче, так, что всё заглушило. Даже гул города внизу. — Громче, — снова хрипло шепнула Лара ей в ухо. — Чтобы этот город понял, что здесь творится. Манон сдалась. Спина её выгнулась дугой, пальцы с силой сжали край парапета, а ногти оставили заметные белые полосы на камне. Дыхание стало прерывистым и сбивчивым, Лара замедлила движения, дразняще проводя кончиками пальцев по её внутренней стороне бедра. Мерет застонала громче, едва обессилено не падая на колени, Лара удержала ту за талию. — Ты что делаешь? — голос стал сорванным, мокрым, желающим. — Это плата за все насмешки, — почти прошипела Лара. — Но, клянусь, ты слишком сладкая, как тот мёд на лепешках. Манон дрогнула всем телом, когда очередной толчок пальцев заставил сорваться в громкий, грязный крик, который, казалось, разнесся по всей крыше и растворился в горячем ночном воздухе. Лара продолжала ласкать её, пока Манон окончательно не обмякла в её руках, прижимаясь влажной щекой к чужому плечу. Тишина наступила резкая, колющая. Лишь за стенами риада продолжал жить Марракеш: звенели глиняные чашки, лились чужие звонкие голоса, пахло жареным тестом, цитрусами и мятой. Лара провела губами по влажной коже спины и медленно отстранилась, обводя пальцем след мёда, стекающего по собственным пальцам. — Липкая, — тихо пролепетала модель. Манон едва смогла повернуться. На губах мелькнула слабая, даже смущенная и измученная улыбка: — Всё ещё хочешь пощады от прохлады?