Вилла у Корабельного Утёса

Кухня наполнена медленным послеполуденным дыханием дома, в котором время распластывается по стенам и стелется по древесному полу бархатными потоками света. Расшитые занавески взлетают с хлопками и опадают от порывов морского ветра, несущего с собой солёный вкус и лёгкую влагу, а ткань, золотящаяся в кукурузных лучах, дрожит, как крылья насекомого, и то скрывает, то обнажает вид на пляж, где сияет яркий воздух. В углу мерно гудит вентилятор и его лопасти, активно вращаясь, нарезают воздух на куски, перемешивая запах нагретого дерева, поблекшей краски и свежих трав, которые были принесены из сада. Где-то в тени подоконника застряли тёплые отблески солнца, которые превращают крошки на столешнице в маленькие золотые искры, а на стенах, выложенных плиткой, переливаются блики от оконного стекла, будто отражение воды. В воздухе висит ощущение невыносимо долгого лета, когда от жары дребезжит воздух, а тело чувствует её как вязкое покрывало, заставляющее двигаться медленно и осторожно, ведь любое лишнее движение вызовет липкий пот. И всё же эта жара странно успокаивает, потому как дом давно привык жить в её объятиях, принимая её как неотъемлемую часть своего дыхания. Слышно, как за стенами звенят насекомые, как вдалеке лениво разбиваются волны, и эта музыка дня оплетает пространство кухни, превращая его в остров, где можно ненадолго спрятаться от остального мира.     Минхо стоит у стола, сосредоточенно раскладывая по широким деревянным подносам свежесобранные травы, и его движения, хоть и быстрые, несут в себе особую методичность человека, который не терпит хаоса и находит в порядке способ успокоить себя. Он раскладывает душицу и чабрец тонкими веточками, тщательно следя, чтобы между ними оставалось пространство для воздуха, чтобы каждый лист сохранил свои свойства и аромат, а не заплесневел под тяжестью соседа. Чуть влажная зелень шуршит под пальцами, и в кухне сразу же усиливается аромат - резкий, горьковато-травяной, пробивающийся сквозь запах соли и нагретого камня. Этот запах цепляется за всё: за кожу на запястьях, за края рубашки, за волосы, и Минхо прекрасно знает, что к вечеру он будет пахнуть так, будто сам вырос где-то на склоне под солнцем, рядом с дикими зарослями. Он щурится от солнца, пробивающегося в окно, и машинально убирает прядь волос со лба, чувствуя, как жара обволакивает его со всех сторон, но при этом внутри есть удовлетворение: порядок восстанавливается, а значит, мир вокруг на миг становится более предсказуемым.     Внезапно скрип ступеней нарушает размеренную тишину и в кухню входит Кристофер, словно выныривая прямо из сонных глубин дома. Он одет в одни лишь плавки, ткань которых тёмным пятном выделяется на фоне загорелой кожи, а через плечо небрежно перекинуто полотенце, едва касающееся лопатки. Тело выглядит так, будто само солнце выточило каждую линию - подтянутое, жилистое, с чётко очерченными мышцами, на которых играют свет и тени. Его движения лёгкие и непринуждённые, как у человека, который не задумывается о взглядах со стороны и которому достаточно одного шага, чтобы заполнить собой пространство. Минхо поднимает голову и фыркает, бросая на него короткий взгляд, в котором читается смесь иронии и вопроса. - Что это за стриптизы средь бела дня? - Вот не надо мне тут, всё культурно и прилично, - отзывается Кристофер с небрежной усмешкой и поправляет полотенце. - Я просто хочу искупаться. - Изжаришься. - Да я не буду потом лежать. Побарахтаюсь и обратно. - Вышел бы через час, там солнце на спад пойдёт. - Через час у меня рабочий созвон уже, не прокатит, - подойдя к столу, Кристофер глубоко вдыхает и зажмуривается. – Ух, как пахнет. Как будто я на поляне с феями. - Это не такая трава, чтобы тебя так крыло, - Минхо усмехается, продолжая педантично раскладывать каждый лист. - А какая? - Душица и чабрец. - Так-так, душица и чабрец, запомним. Для чего они потом используются? - Досье для своей эпопеи собираешь? - Кто знает. Может быть там есть немного… магии. - Ты пишешь про бармена Феликса, который весь такой таинственный живёт у хера на рогах, мутит свой бизнес и варит всякие отвары?      Кристофер поначалу даже застывает, приоткрыв рот. Затем он хмурится и опирается руками о спинку стула. - Ты что, смотрел мои записи? Как ты узнал? - Знаешь, тут не надо быть шибко умным, чтобы допереть до этого, у тебя всё на роже написано, - Минхо насмешливо хмыкает и отодвигает заполнившийся поднос на угол, затем подтягивая следующий. – Ясен хрен ты строчишь о своей алкогольной музе. - Ну… чуть-чуть меня вдохновило в эту сторону, да. - Ага, самую малость. - Да ладно, Ликс тебе не понравился, что ли? - Я этого не говорил. - Тогда как он тебе? - Вроде нормальный пацан. Не размазня, башка работает, особо никого из себя не строит. - То есть ты будешь не против, если я ещё приведу его искупаться, поужинать, всё такое? - Мне-то что? Если не будете стонать, как тюлени. - Бля, да я же не про это, - Кристофер закатывает глаза и со смешком качает головой. – Я же не настолько отбитый, чтобы для этого его сюда таскать. Я в том плане, что это же твой дом, у нас тут типа своя компания. - Да мне по барабану вообще, - Минхо костяшкой откидывает прядь с глаз. - Отлично, буду иметь в виду.     Кристофер кивает, однако, кажется, не торопится уходить. Какое-то время он наблюдает за тем, как чужие пальцы перебирают стебли благоухающего чабреца, после чего лукаво покусывает губу, давя улыбку. Ногти постукивают по деревянной планке стула, одна нога скользит по половице вперёд-назад. - Что у вас кстати с Джисоном? - Чего? – Минхо резко поднимает голову, недоумённо хмурясь. - Ты просто заговорил про «на роже написано», так что вспомнилось, - Кристофер невинно приподнимает плечи. – Как ни соберёмся, так вы всё время вместе кучкуетесь. - И что? - Да нет, просто. Ещё я видел вас ночью в окно. Шли вместе домой по пляжу. - Случайно пересеклись. Я дышать выходил. - Ага, интересно. - Чего ты прикопался? – Минхо упирается запястьем в бок, испытующе смотря на человека по другую сторону стола. - Просто любопытно, мы же друзья. Разве не логично, что я бы хотел знать что между вами происходит? - Ничего не происходит. - Конечно. Вас, кстати, все обсуждают. Ну это так, по секрету.     Минхо вздыхает, чуть закидывая голову назад. Ладони отряхиваются, руки складываются на груди. Проведя языком под нижней губой изнутри, он в упор смотрит на Кристофера. - Что за рассадник из сплетниц собрался? Лишь бы обсосать что-то. - Как будто тебе самому не интересно обсосать чьи-то дела. - Нет. - Не пизди, ты всегда слушаешь, просто молчишь, - Кристофер наклоняется и упирается локтями о стол, заискивающе подпирая подбородок ладонями. – Так и чего у вас? - Ничего. - Я же вижу, как ты на него смотришь. Он тебя зацепил. Ты всегда проверяешь его реакцию и прям пялишься, когда он говорит. С другими ты так себя не ведёшь. - Роман свой на ходу пишешь? - Мне даже писать ничего не надо, всё само разворачивается.    Ответа за этим не следует. Минхо лишь показательно шумно выдыхает через нос и перебирает оставшуюся в корзине душицу. Новые ноты пряного аромата пробегаются по кухне, разносясь вентилятором. - Он тебе нравится. - Пошёл отсюда.     Схватив висящее на загорелом плече полотенце, Минхо хлёстко накидывает его Кристоферу на голову, заставляя того дёрнуться от внезапности и шлёпнувшей по коже ткани. Затем он выпрямляется, идиотски хихикая, и, выглянув из-под полотенца, подмигивает Минхо. Тот грозно сужает глаза и тянет руку к пустому подносу, лежащему на столешнице позади и ждущему своей очереди. Словить таким по лицу будет крайне неприятно и громко. Так что Кристофер вскидывает руки, показывая, что на этом его полномочия всё, проводит пальцами по своим губам, имитируя закрывающийся замок, и наконец-то шагает на выход из дома, напоследок многозначительно поиграв бровями.     Язык цокает. Минхо провожает широкую спину пронзительным взглядом, после чего возвращается к раскладыванию трав. Листья душицы поправляются, чтобы не идти внахлёст с уже разложенными соседями. Щека изнутри покусывается. Вот же собрались сплетники под крышей, лишь бы придумать себе какие-нибудь интриги и расследования. Что они там обсуждают? Откуда они узнали, что… что? Пауза в собственных размышлениях заставляет Минхо озадачиться. Не то чтобы что-то действительно происходило в тайне ото всех. Они просто общаются. Просто всё чаще сталкиваются где-то, но не расходятся, а задерживаются. Потому что не возникает желания отвернуться и закрыться. Минхо интересно его слушать, наблюдать за реакциями, потому что они всегда максимально живые, яркие, не наигранные. Манера речи заставляет слушать, увлекаясь историей, любой, неважно на какую тему. Он не считает нужным давать этому какое-то название. Оно просто происходит и всё.     С лестницы снова доносится негромкий стук шагов, ровных и чуть тянущихся, словно каждый звук раздаётся в пустоте полуденной тишины, и Минхо машинально поднимает взгляд от подноса. В проходе кухни появляется Джисон, и в первые секунды Минхо непроизвольно замирает, будто кто-то незаметно сбил его дыхание и вырвал из привычного ритма. На нём лёгкая льняная рубашка цвета выгоревшего бежа, без воротника, с расстёгнутыми тремя верхними пуговицами, которые опускаются почти до живота, оставляя открытыми тонкие линии ключиц. На них, поблёскивая в зыбком солнечном свете, лежит серебряный кулон в форме звезды, едва покачиваясь при каждом шаге, словно улавливая дыхание моря и движения воздуха в доме. Джинсовые шорты грубо рваные в районе коленей, с широкими штанинами, но при этом пояс очерчивает талию, придавая всему силуэту лёгкость и в то же время особую собранность.     Угольные волосы, обычно свободно падавшие на лицо и скрывавшие его в полутени, на этот раз уложены назад, и открытый лоб придаёт чертам новое выражение: лицо кажется более вытянутым, а линии - чёткими, ясными, словно кто-то обострил их тонким резцом. Солнечный свет, пробивающийся через колышущиеся занавески, ложится на кожу мягкими полосами кукурузного золота, отчего каждый изгиб становится чуть ярче, каждая грань резче и в этом сочетании есть что-то утончённое и почти нереальное, словно Джисон - часть самой игры света и воздуха. В его движениях нет нарочитости, они простые и естественные, но именно в этой простоте есть та самая деталь, которая выбивает Минхо из равновесия: будто в нём вдруг проступает новая грань, неожиданная и в то же время настолько органичная, что её невозможно не заметить. Минхо ловит себя на том, что не сразу возвращается к реальности, задержавшись взглядом дольше, чем следовало бы, и на пару секунд даже забывает, что именно он должен был делать с веточками душицы в руках. - А я-то думаю чего так лесом пахнет, а ты тут знахарничаешь. - Готовлю к сушке, чтобы не пропало, - моргнув несколько раз, Минхо ведёт плечом и помещает душицу на поднос. – А ты чего так намарафетился? - Да просто волосы уложил, - Джисон издаёт смешок и проводит ладонью по макушке, затем потирая основание шеи. – Слишком? - Нет. Непривычно. - Не знаю, захотелось как-то привести себя в порядок. Мы же едем кататься. Если уж романтизировать свою жизнь, то на полную. - Я поеду как есть. Мне главное, чтобы было удобно. - Потому что ты и так красивый.     Ответ заставляет остановиться и поднять голову. Джисон выглядит спокойным и совершенно непоколебимым, как будто не сказал ничего такого. Он всегда так выглядит после того, как ляпнет что-то внезапное. А Минхо всегда не знает, как на это реагировать, поэтому лишь фыркает, кривя уголок губ. - Совсем не фильтруешь. - Говорю как есть, это факт. Так мы едем? - Пять минут. Мне надо закончить. - Окей, без проблем.     Джисон отодвигает стул и садится, доставая телефон. Вскоре он начинает что-то мурлыкать себе под нос, покачивая головой и листая новостную ленту. Минхо разбирается с последней кучкой растений, ловко раскидывая их по оставшемуся месту на подносе и время от времени пробегаясь взглядом по человеку перед собой. Необычно видеть Джисона с поднятыми волосами. Из-за того, что на лицо падает больше света, он кажется взрослее, черты тоньше. Однако это его не портит. Скорее показывает в другом своём проявлении, более зрелом, элегантном. Вспоминается их недавний внезапно откровенный разговор на пляже, о котором Минхо о очень часто вспоминал впоследствии. Джисон должен был стать артистом. Тем, на кого смотрят тысячи зрителей. Что ж, внешность у него и правда крадёт внимание. Не совсем типичная, выбивающаяся из стандартов, но из-за этого Минхо она цепляет сильнее. В нём есть что-то, чего он никогда не видел в других людях и вряд ли увидит. Взгляд невольно опускается ниже, к ключицам, скользит по кулону, а затем сам по себе переходит на линию груди, теряющуюся в основании разреза. Кожа кажется гладкой и тёплой. Такой, что приходится одёрнуть себя, когда внутри что-то отзывается покалыванием, давая физическую реакцию.     Минхо заканчивает с душицей, поправляя последние веточки, а затем берёт подносы обеими руками и уносит их в кладовку на втором этаже, где темнота и осушители помогут процессу. Дом тут же наполняется ещё более густым ароматом пряностей, в котором перемешивается свежесть зелени и сухая терпкость. После этого он тщательно протирает стол, движения его становятся машинальными, но в этой повторяющейся последовательности - тряпка по дереву, скрип половиц под шагами, шорох ткани - чувствуется определённое спокойствие. Его стандартный ритуал, повторяющийся из года в год. Минхо убирает всё на места, складывает нож, тряпку, завязывает пакет с обрезками, после чего собирает корзину с перекусом из холодильника. Отряхнув клетчатую серую рубашку, накинутую на чёрную майку, он отдаёт команду выдвигаться.     Они выходят через главную дверь, и тёплый воздух тут же обрушивается на плечи, обдавая их влажным жаром. Солнце всё ещё высоко, но уже чуть мягче, чем в полдень, однако жара остаётся вязкой и густой. Минхо идёт первым, держа корзину в одной руке, и шагает через сарай, в котором пахнет сеном, землёй и металлом, а затем проходит в гараж. Там тихо, воздух стоит почти неподвижно, но деревянные стены пропускают свет, отчего всё внутри заливается равномерным золотистым сиянием. Машина ждёт их на своём обычном месте, старенькая, но ухоженная, с пыльным стеклом и парой царапин на дверях, как будто собравших на себе следы множества прежних поездок. Дверь гаража со скрипом открывается, расчищая путь.     Они садятся внутрь и Минхо, заведя мотор, сразу же тянется к панели, поворачивая рычажок кондиционера, следом за чем в салоне раздаётся ровное гудение, сопровождаемое струёй прохладного воздуха, который быстро разгоняет духоту несмотря на свой почтенный возраст. Сиденье нагрелось от солнца и слегка обжигает сквозь ткань шорт, но холодный поток постепенно выравнивает баланс, возвращая телу лёгкость. Минхо привычным движением нажимает на педаль, мотор тихо ворчит, и колёса мягко перекатываются по гравию двора, после чего они выезжают с пляжной дорожки на основную трассу, ведущую вдоль побережья. - А что ты потом делаешь с этими травами? - спрашивает Джисон, вытянув ноги вперёд и откинувшись на спинку сиденья, так что его профиль кажется расслабленным, но взгляд всё же внимательно скользит к Минхо. - Часть идёт в чай, - спокойно отвечает тот, вглядываясь в дорогу и держа руль одной рукой. - Часть можно добавлять в еду, особенно в мясо или рыбу. Иногда просто сушу для запаха. В доме приятнее, когда пахнет травами, а не только солью и пылью. - Угу, понятно, - Джисон качает головой, словно примеряя эту мысль на себя. – И ты прямо шаришь за них, да? Ну, то есть не просто за то, как там помидоры какие-нибудь выращивать, а за традиционную медицину, всякие натуральные компоненты, ну ты понял. - Почти все деревенские за это шарят. Это в каких-то больших городах считается каким-то пережитком прошлого, народной медициной, варварством и так далее. У нас это норма. - Это здорово так-то. Нет, я считаю, что, конечно, надо пользоваться лекарствами и благами общества, тут вообще без вариантов. Но как-то поддерживать себя натуральными продуктами, держать эту связь с природой, всё такое – это типа… аутентично, во. В этом есть свой вайб. - Знаешь, по тебе прямо слышно, что ты с материка, - Минхо беззлобно посмеивается, включая поворотник с коротким щелчком. - Оно само, я не специально. - Это не плохо. Просто забавно.     Мимо проносится изумрудно-облепиховая зелень обрамляющих дорогу кустов и деревьев. По левой стороне тянутся потрёпанные морским ветром дома с белёсыми от соли черепицами. Во дворах покачивается развешенная на сушку рыба, у некоторых калиток пожилые женщины в аляпистых футболках раскладывают пылающие алым перцы по мешковине. На паре участков можно заметить мужчин с наточенными косами, которые предпочитают избавляться от травы традиционным методом, либо не имеют возможности позволить себе газонокосилки. Над крышами в некоторых местах мелькают то волейбольные мячи, то воланчики, отдыхающие от учёбы дети играют на воздухе, либо катаются на велосипедах по полупустым дорогам. Над Хэбёлем раскинулось идеально-бирюзовое небо, гладкое, объёмное, украшенное пушистыми обрывками пышных облаков. - Мне нравится этот район, он такой уютный, - Джисон с интересом рассматривает местные пейзажи. – Куча домов, сады, теплицы, ничего лишнего. - Район как район, - Минхо неопределённо пожимает плечами. – Типичный жилой квартал. - Ты-то привык к этому, для тебя тут всё обычное. Для меня после Сеула это вообще какая-то экзотика. - Скучаешь по небоскрёбам? - Нет. Они давят. Куча стеклянных муравейников, половина это офисы, где люди сидят, как роботы, и копаются в ноутбуках, либо во всякой макулатуре. Везде реклама курсов для подготовки к госслужбе, которая считается пиком карьеры, пропихиваются истории об успешных успехах. Кому-то такое вкатывает, я не спорю, но меня заебало в край. - Неудивительно, что ты свалил на остров к херу на рога. - Лучшее моё решение, честно говоря. Пока вообще не надоело. - Планируешь остаться? - Ну… уезжать ещё не тянет. Может у меня появится причина остаться. - Какая? - Не знаю. Какая-нибудь.     Джисон мельком улыбается, пробегая взглядом по отточенному профилю Минхо. По салону скользят неровные тени, когда машина проезжает под аркой из сцепившихся друг с другом веток. Гладкий асфальт мерно шелестит под колёсами, несколько свисающих плющей проходятся по крыше. Дорога уходит слегка вниз, затем снова набирая подъём и выезжая из небольшого тенистого пролеска, словно выбираясь из-под занавеса. Машина вылетает из тесного коридора деревьев прямо на открытый простор, где всё вокруг становится светлее, ярче, чище. Справа раскидывается море, уходящее к самому горизонту огромным, бескрайним полотном густой лазури, и солнечные блики дробятся на его поверхности мириадами осколков, как будто кто-то рассыпал по воде горсти крошечного стекла. Впереди вьются очертания острова, вихляющего среди обрамляющей его воды, пытающейся забраться наверх волнами, но те лишь разбиваются о камни и взрываются пенными фейерверками, опадающими обратно вниз. Вдоль дороги тянется скалистый склон, нависающий уступами, и на каждом из них растёт зелень - хвойные и лиственные деревья, цепляющиеся корнями за камень и спускающие ветви к дороге. Ниже, под проезжей частью, отвесные серые утёсы обрываются прямо в море, и у их подножия тоже плещется пена, обрушиваясь на торчащие из воды каменные клыки, от каждого удара о которые разлетаются белые облака брызг. Воздух на этой высоте пропитан солью и нагрет до прозрачной тяжести, но ветер, летящий от моря, приносит прохладу и запах водорослей, свежий и тянущий. Впереди, дальше за склоном, поднимаются лесистые горы: их тёмно-изумрудные хребты ложатся слоями, уходя вглубь и постепенно светлея, словно растворяясь в солнечной дымке. Вся картина будто вырезана из памяти самого лета - кукурузные всполохи солнца, вода, дышащая вечностью, и дорога, вьющаяся вдоль склона, как нитка, ведущая прямо в сердце островного мира. - Вау, охренеть, - Джисон с открытым ртом прижимается носом к окну. – Вот это красота, прям как из фильмов. - Это самая высокая дорога на Хэбёле. Внизу есть пещеры, но они часто затапливаются, поэтому туда закрыли доступ. - Охеренно, я просто в восторге. Это даже круче, чем я представлял.     Джисон широко улыбается, вертя головой и разглядывая масштабный пейзаж едва ли не с жадностью, словно стараясь впитать в себя каждый оттенок. Он чуть привстаёт, чтобы оценить, как близко к краю они едут, и с не меньшим восторгом наблюдает за тем, как брызги от волн искрятся в солнечных лучах. Затем он нажимает на кнопку, открывая окно и впуская внутрь горячий каменный воздух. Тот разбавляется солёными порывами и заполняет салон нотами травяного йода. - Эй, ты чего творишь?     Джисон, поначалу просто ловивший порывы ветра рукой, вдруг встаёт. Он высовывается в окно, хватаясь за крышу и облокачиваясь о дверь. Минхо тут же дёргается к нему и хватает подол рубашки, переводя взгляд то на дорогу, то на оставшийся в салоне корпус. - Я всегда хотел так сделать. Дай мне прожить мой момент главного героя из какого-нибудь всратого инди-фильма, - Джисон перекрикивает рокот моря, наклоняясь и мельком заглядывая обратно в салон. - Смотри не навернись, блять, герой, кто тебя потом по асфальту собирать будет? - Не навернусь.     Отмахнувшись, Джисон снова выпрямляется и вылезает из окна уже наполовину. Минхо обеспокоенно проверяет кнопку, блокирующую двери, но всё же отпускает чужую рубашку. Сумасшедший парень, просто конченный. Действительно как будто насмотрелся каких-то фильмов. Джисон расправляет плечи, будто желая вобрать в себя весь горизонт, и, вытянувшись в открытом окне, смотрит на бескрайнее море с таким восторгом, словно перед ним открылась другая вселенная, а не просто прибрежная дорога. Ветер с силой бьёт в его лицо, холодит виски, щекочет скулы, взъерошивает волосы так, что те взлетают во все стороны, превращая его в неуправляемый вихрь, и надувает ткань свободной рубашки, будто это парус маленькой лодки, сносимой стихией. Машина слегка покачивается, когда дорога делает прихотливый изгиб вдоль склона, и Минхо крепче сжимает руль, бросая короткий взгляд в сторону Джисона, но, выехав на прямой участок, неожиданно для самого себя решает поддаться этому безумному настроению. Он давит на педаль, и мотор откликается гулом, усиливающим ощущение скорости, а встречный поток ветра вдруг становится почти яростным, срывающим дыхание и вырывающим смех наружу. - Вуху-у-у!     Джисон, почувствовав, как всё вокруг ускорилось, кричит - громко, от души, так, что в этом крике слышится одновременно и вызов морю, и радость, и какая-то детская свобода, которая редко посещает взрослого человека. Его глаза сияют, губы расплываются в широкой улыбке, он будто отдаёт ветру все накопившиеся внутри проблемы, выплёскивает усталость, напряжение, всё то, что носил в себе до этого момента. И только когда дыхание сбивается, а смех прерывается коротким кашлем, он, довольный, усаживается обратно в кресло со свистящим выдохом. Джисон поворачивается к Минхо и улыбается так ярко, что в салоне словно становится ещё светлее, а солнце снаружи начинает светить вдвое сильнее. Ветер продолжает трепать угольные волосы и теребить уголок рубашки. Минхо, перехватив этот взгляд, замечает, как его лицо буквально горит счастьем, и, сам того не замечая, тоже улыбается в ответ, при этом чуть качая головой. Потому что этот парень сумасшедший, полный тараканов и глупых идей, но именно в этом, похоже, и кроется его очарование. Он словно живёт вне рамок, либо, встретив их, всегда старается заглянуть подальше и выйти за навязанные границы. - Ты конченный, Хан Джисон. - Может быть. Зато знаешь какой релакс? Ух, кайф, - Джисон зачёсывает волосы назад пальцами и, напоследок вдохнув море полной грудью, закрывает окно. – Всегда мечтал это сделать. - Мух наглотался? - Между прочим, ни одной. Хотя паутинка какая-то налипла, да. - Экстремальщик. Тебе часто такая моча в голову ударяет? - Бывает, чего уж тут греха таить. Зато так веселее, есть какая-то остринка в жизни. Тебе тоже не помешает натворить какую-нибудь глупость, а то вечно серьёзным прикидываешься. - Мне и так нормально. - Просто скажи, что ссыкуешь отпустить контроль. Тебе всегда надо всё контролировать. - Я просто не вижу смысла вляпываться в какое-то сомнительное дерьмо. - Вляпываться в дерьмо – это другое. А вот натворить какую-то херню вполне себе полезно и весело.     Джисон разводит руки, впрочем, показывая, что всего лишь делится своими наблюдениями. Минхо посматривает на него, вспоминая, как радостно тот вопил, высунувшись в окно. Затем кошачьи глаза переходят на зеркало, проверяя дорогу сзади, и сканируют пространство впереди. В следующую секунду руль сворачивает влево, заставляя машину пойти по дуге на встречную полосу. Через мгновение он крутится обратно и та уже возвращается по такой же дуге вправо, чтобы затем снова свернуть влево и ехать по дороге выгибающимися лентами. - Ебать аттракцион.     Поначалу удивлённый Джисон, которого мотнуло вбок, смотрит на лукавое лицо Минхо, сосредоточенного на маневрировании. Поняв, что тот затеял, Джисон победоносно улыбается и задорно улюлюкает, махая кулаком в знак поддержки и позволяя себе качаться из стороны в сторону по инерции, пока машина поочерёдно меняет полосы, вихляя туда-сюда. - Вот так мне надо ездить? – насмешливо выдыхает Минхо, выравнивая движение и возвращаясь на правую полосу, когда впереди показывается огибающий скалу поворот. - А почему нет, если трасса пустая? Это риск в контролируемой среде. Весело же, ну. - Обосраться как. - Да ладно, я же вижу, что тебе нравится.     Джисон толкает его по плечу с глухим смешком и потом снова приникает к окну, изучая новые виды. Минхо пробегается пальцами по рулю, изучая свои ощущения. Обычно он действительно старается не лезть ни во что сомнительное и не испытывать судьбу, как было, когда они по малолетству сигали со склона в воду. Впрочем, что-то в этом действительно есть. Какой-то вкус нарушаемых запретов, свободы действий. В эти секунды жизнь словно стучит в венах громче.     Прямая полоса заканчивается и дорога, поднимающаяся выше, начинает состоять из плавных поворотов. Скорость чуть снижается, но эти маршруты не представляют для Минхо особой сложности. Он практиковался в разных местностях по всему острову, чтобы быть готовым к любым ситуациям и не растеряться, если вдруг придётся ездить по нестандартной тропе. Глаза сосредоточены на ленте горячего асфальта, левая рука держит руль, а правая расслабленно лежит на бедре. Тонкие пряди волос у лица слегка подлетают на прохладных порывах из чуть гудящего кондиционера. Он не сразу замечает заинтересованный взгляд Джисона, сканирующий его профиль, линию челюсти, изгиб носа, чуть выпирающий кадык, а временами и теснённую венами руку, управляющую рулём. Только повернувшись, чтобы слегка сбавить напор холодного воздуха, он замечает обращённое на себя внимание. - Чего? - Да так. - Чего так? - Если я скажу, ты опять будешь бубнить. - Да говори уж, раз начал. - Ты очень круто смотришься за рулём.     Минхо поворачивается, на пару секунд отвлекаясь от дороги. Он вновь встречается с непоколебимостью в уверенном взгляде, которая теперь искрится весельем. Джисон улыбается, как будто даже наслаждаясь его реакцией на свои слова. Минхо фыркает и чуть вскидывает плечи, покачивая головой. - Реально нет фильтра. - Ты так мило смущаешься. - Я не смущаюсь. - Горячий, когда водишь одной рукой, и очаровательный, когда смущаешься. - Заткнись.     Минхо не выдерживает и шлёпает его ладонью по бедру, упрямо фокусируясь на дороге и всем своим видом показывая, какая же это глупость. Он совершенно не понимает, как реагировать на подобные слова, это непривычно, никто так открыто не говорил ему что-то подобное, поэтому оно сбивает с толку, вызывая внутри незнакомые ощущения. Кажется даже, что пульс немного ускоряется, а кончики ушей предательски выдают лёгкую розоватость. Джисон же в ответ на это мягко смеётся, откидываясь глубже на кресло и удовлетворённо улыбаясь. Ему нравится видеть реакцию на себя. Нравится, что относительно сдержанный Минхо тушуется от комплиментов, выдавая то, что он далеко не такой чёрствый и холодный, каким пытается казаться.     Дорога постепенно начинает забираться всё выше, и вместе с подъёмом меняется сам пейзаж: редкие кустарники по правой стороне уступают место плотным деревьям, их кроны сцепляются над трассой, создавая ощущение зелёного коридора. Слева уже почти не встречаются съезды к улицам, лишь сплошной скалистый откос, теряющийся за вьюнами и плющами. Сверкающая поверхность ещё какое-то время мелькает между стволами, блестя широкими переливами, продолжая тянуть за собой взгляд Джисона. Он долго провожает её глазами, будто стараясь запомнить каждую искру на воде, пока наконец голубая ширь не исчезает из поля зрения, когда машина плавно сворачивает на узкую земельную тропу, уводящую вглубь зелёной стены. Колёса начинают мягко потряхивать на неровностях, пыль поднимается из-под днища, и постепенно шум моря сменяется шорохом леса. Деревья становятся выше и плотнее, чаща сгущается, между стволов мелькают заросли кустов и крупные валуны, местами утопленные в мох. Воздух здесь плотнее, прохладнее, с запахом хвои и влажной земли. Машина осторожно пробирается по всё более узкой дороге, пока наконец Минхо не снижает скорость и не останавливается на небольшом утрамбованном пятачке со следами шин. Гул двигателя постепенно стихает, и, когда он глушит мотор, тишина леса накрывает их сразу почти физически ощутимым слоем. - У нас в программе ещё альпинизм? - Я не из этих отбитых мазохистов, - Минхо хмыкает, вытаскивая ключ и потягивая ручку двери на себя. – Здесь несложный подъём. Или ты только по морю? - Я за любую движуху, - Джисон активно мотает головой и тоже выходит из машины, с хрустом потягиваясь. – Какой тут воздух. - Мы уже высоко, здесь другое давление. - Мне так нравится этот запах земли. Он какой-то влажный, но не противный, а такой… чутка травянистый. Вот прям лес лесом. - Да, мне тоже. Это хорошее место. Людей здесь мало, обычно все поднимаются на хребет по маршрутным тропам. - А тут типа более локальное место? Просто почиллить, а не вызовы себе бросать? - Типа того. - Шикарно. Помочь? – обернувшись, Джисон видит, что Минхо вытаскивает корзину с заднего сидения. - Нет, она лёгкая. - А что там? - Перекус. - О, так у нас вообще программа-программа? - На ужин мы опоздаем, так что надо что-то поесть. Пошли.     Закрыв машину, Минхо указывает в сторону относительно протоптанного прохода между кустами шиповника. Под ногами чуть похрустывают старые ветки и жёлуди, лезвия травы оплетают лодыжки. Среди покачивающихся на прохладном ветру крон разносится переливчатое пение птиц, чьи силуэты иногда проносятся между листьев. Мерный шелест словно поглаживает слух, замедляя ритм сердца и выравнивая дыхание, сглаживая все островатые углы. Лёгкие наполняются влажной свежестью леса, избавляясь от масляной копоти летнего зноя, идущего от нагретого асфальта и пластика в жилых районах. - Ты часто сюда приходишь? – Джисон мусолит пальцами сорванный лист, пуская полупрозрачный сок по коже. - Не особо. Только когда надо собрать что-то. Летом, осенью. Весной здесь цветёт магнолия, вишня, дикие яблони, рапс, а зимой тут делать нечего, всё голое, кроме хвойных. - Прикольно. Реально же всё сезонное, я как-то об этом не задумывался. А мы сегодня тоже что-нибудь собирать будем? - Можно. Череду, листья бузины, дикую землянику. Ещё пройдём через лавандовое поле. - Ого, тут есть лаванда? Мне кажется, я вообще её в Корее не видел, только во всяких видосах и фотках из Европы. - Наши её тут сами давно посадили. Зимой температура не сильно холодная, тут тёплые течения, поэтому и ветер не так сильно ударяет. Эта выживает пока, цветёт каждый год. - Офигеть, вот это круто. А у тебя какое любимое растение? - Растение? - Да. Ну, на что тебе прямо приятно смотреть?     Минхо слегка озадачивается подобным вопросом. Не то чтобы он особо задумывался, растения и растения. Однако Джисон, похоже, с искренним любопытством ждёт ответа, шагая рядом и проходясь ладонями по попадающимся кустарникам. - Не знаю. Пусть будет голубая гортензия. - Так, а она как выглядит? - Около почтового ящика растёт. - А, эти кустики, - тянет Джисон, на секунду задумываясь и вспоминая. – Ну да, они красивые. Такие у них пучки приятного цвета, такие обычно в аниме везде рисуют. - Вот уж не знаю, не видел. - Мне нравится, они красивые. А я вот вообще не шарю ни хера. Максимум ромашку от одуванчика отличу, ну и розу какую-нибудь, тюльпаны там. - Ты же городской, тебе это и не надо знать. - Вообще да. Но я бы заказал себе какой-нибудь справочник, мне стало интересно, что вообще есть. - Зачем тебе? - Просто. Стукнуло в голову, а если мне стукнуло, то мне надо, - Джисон посмеивается и похлопывает себя пальцем по виску. - По тебе видно. - Эй. - В хорошем смысле, - Минхо насмешливо, но беззлобно выдыхает через нос. – Ты кажешься очень упёртым, когда тебе что-то надо. - Ну… вообще правда. Но и ты ведь такой. Хотя ты скорее упрямый. - А в чём разница? - Мне кажется, что упрямый – это когда у тебя есть какие-то принципы и ты отталкиваешься от них. Типа ты продолжаешь что-то делать, потому что тебе принципиально важно это сделать. Ты можешь объяснить себе, что тебе надо сделать что-то, потому что то-то и то-то. А упёртый – это когда ты как сраный баран упираешься во что-то и тебе вот прям присралось это сделать. Вот надо и всё, хоть через очко вывернись. Вот это уже упёртость, прям тупая упёртость. - Не задумывался об этом, - Минхо чуть вскидывает брови, анализируя услышанное и прикидывая всё это на свой лад. – В принципе, что-то в этом есть. Я так глубоко обычно не думаю. Но ты вроде как хорошо разбираешься во всех этих эмоциях, людях. Я так не умею. Да и не то чтобы меня в эту сторону тянуло. - То есть я всё-таки тебя хорошо понимаю? Раз ты так говоришь, - Джисон заискивающе улыбается, чуть склоняя голову. - Не выворачивай мои слова, - Минхо надменно фыркает и переводит взгляд на поблескивающую в пробивающемся сквозь кроны луче паутину. - Опять смущаешься? - Хочешь в овраге поваляться? - Ладно-ладно, я понял.      Джисон звонко смеётся, мотая головой и мимолётно касаясь его локтя. Они продвигаются всё глубже в чащу, и тропа постепенно меняет свой характер: то поднимается вверх и превращается в короткие каменистые уступы, словно кто-то специально раскидал по дороге грубые ступени, то снова выравнивается, превращаясь в мягкий, пружинящий ковёр из земли и прошлогодних листьев. Под ногами то и дело разлетаются сухие ветки, отскакивают в стороны камешки, а сверху сквозь переплетённые кроны пробиваются неровные лучи солнца, падающие на лица и плечи то золотыми прорезями, то пятнами тепла. Время от времени мимо проносятся яркие бабочки, их крылья вспыхивают на свету, словно осколки стекла, а из высокой травы разлетаются в стороны кузнечики, прыгая так быстро и резко, что их траекторию невозможно предугадать. Джисон постоянно обращает внимание на то одно, то другое растение, наклоняется, трогает, интересуется, и Минхо отвечает спокойно, обстоятельно, делясь тем, что знает, он словно заново открывает для себя привычные заросли, когда смотрит на них через любопытство другого человека. В какой-то момент он даже рассказывает историю о том, как в детстве случайно оступился и рухнул прямо в заросли крапивы, как обожгло руки и ноги так, что казалось, кожа вспыхнула огнём, как он потом рыдал от жжения и как мать долго натирала его мазью, пахнущей травами и чем-то тёплым, пока боль постепенно не утихла. Джисон смеётся и отвечает, что у него такого не было, но зато колени были вечной мишенью: на роликах он разбивал их в мясо и не раз возвращался домой весь в крови и пыли, а яркие пластыри и шрамы напоминали потом о его неаккуратности и безрассудности. В этих обменах воспоминаниями есть что-то неожиданно лёгкое, тёплое, будто само пространство леса делает их ближе друг к другу, соединяя смехом и тем, как естественно дополняют друг друга их истории. Маленькие дорожки соединяют острова их жизней немного прочнее, отстраивая внутри образ другого человека с большим количеством деталей.      Дорога постепенно начинает расширяться, деревья уступают место, расходясь по сторонам, и вскоре они выходят на небольшую поляну, залитую косым чуть более тыквенным светом, который делает травы и цветы особенно яркими, будто их прорисовали в два раза чётче. В воздухе пахнет сухим теплом, пчёлы лениво гудят над головами, а ветер, пробегающий по вершинам, доносит запах хвои и прогретой земли, пуская по траве чарующую рябь. Минхо останавливается, жестом показывает Джисону на низкорослые растения с тонкими ветвями и мелкими продолговатыми листьями, объясняя, что это череда, которую нужно собрать. Из корзины он достаёт простую сумку из мешковины и протягивает её, велев складывать туда веточки, пока сам берёт корзину и освобождает один из её отсеков. Джисон, чуть прищурив глаза от солнца, кивает и принимается за дело, то и дело наклоняясь, чтобы собрать нужное.     Минхо работает сосредоточенно, привычно, методично, складывая растения в корзину так, чтобы они не помялись, и лишь изредка краем глаза следит за тем, как рядом двигается Джисон: его движения порывисты, но в этом есть какая-то живая энергия, которая почему-то заставляет улыбнуться самому. Для него это всё новое, необычное, для Минхо же – обыденная практика, извечная часть его жизни с самого детства, когда то бабка, то мать таскали его с утра в горы. Через четверть часа Джисон возвращается к нему с сумкой, набитой до краёв зеленью, и, остановившись совсем рядом, зачем-то вытягивает руку. - Вот.     Пальцы держат сорванную ромашку с коротким стеблем, словно это нечто важное и нужное. Минхо поднимает на него взгляд, встречая знакомую светлую улыбку, и этот маленький, почти детский жест внезапно оказывается удивительно тёплым, будто в нём заключена вся непосредственность и доверие момента, хотя он и вызывает явное недоумение. - Зачем? - Подарок за экскурсию. Маленький, конечно, но это так, авансом. Хотя давай лучше так.     Джисон вдруг ловит озарившую его идею. Он чуть привстаёт на носках и тянется вперёд. Лицо Минхо обдаёт цитрусовым дуновением, идущим от чужого запястья. Джисон помещает ромашку в его волосы, цепляя стебель за пряди и удостоверяясь, что цветок не падает. - Во, другое дело. - И нахера он мне? - Чтобы было красиво. Точнее ещё красивее, тебе идут цветы. - Ты специально всё это говоришь, чтобы выбить из меня реакцию, мамкин манипулятор. - А что я поделаю, если ты такой красивый? - Шагай давай, уже солнце скоро садится.     Минхо разворачивает его за предплечье и кивает в сторону теряющейся в траве тропы. Джисон в очередной раз довольно смеётся, совершенно не обижаясь на подобные ответы, а, скорее, наслаждаясь ими. Ведь если бы Минхо правда не нравилось, он бы с ним сюсюкаться не стал. А так это лишь часть его интригующего характера. Сложного, запутанного, не поддающегося всем, но такого захватывающего. Минхо же, развернув его от себя, тянет руку вверх, чтобы сбросить с себя дурацкую ромашку, но почему-то останавливается. Пальцы неопределённо перебираются, после чего со вздохом опускаются. Хрен с ней, не мешает.     Они вновь погружаются в полутень пролеска, где деревья образуют над тропой густой свод, сквозь который проникает лишь редкое мерцающее золото солнечных лучей. Воздух становится плотнее, влажнее, в нём стоит запах мха и прохладной земли, а шаги звучат мягко, приглушённо, теряясь в шёпоте листвы. Несколько минут они пробираются сквозь этот зелёный коридор, и вдруг впереди начинает пробиваться яркий свет, всё больше заливающий пространство. Стоит сделать ещё пару шагов и лес неожиданно отступает, открывая просторную поляну, залитую сиренево-голубым ковром лаванды. Цветы колышутся под ветром, наполняя воздух густым, сладковатым ароматом, который сразу опьяняет сознание и заставляет глубже вдохнуть.     Джисон восторженно присвистывает, его глаза округляются, и он почти сразу срывается вперёд, придерживая набитую сумку с чередой так, чтобы та не мешала. Телефон оказывается в его руках, и он то и дело наклоняется, ловя ракурсы, фотографируя то целые поля переливающихся волн лаванды, то отдельные веточки с нежными цветами. Минхо тоже выходит на середину, замедляет шаг и задерживает взгляд на этом великолепии: сколько раз он уже бывал здесь, но каждый раз сердце наполняется тем самым тёплым неописуемым чувством, будто в этом месте спрятана какая-то простая и в то же время волшебная истина. Как в сказках, которые в детстве читала мама. Запах лаванды будто проникает внутрь, растворяется в крови, и от этого становится легче, свободнее, словно сама природа делится с ним своим дыханием.     Он краем глаза наблюдает за Джисоном, который не может усидеть на месте, перемещается, наклоняется, всматривается в каждый цветок с такой живостью, что Минхо невольно ощущает, как на губах начинает пробиваться улыбка, и тут же старается подавить её, возвращая себе привычное спокойствие. Но в следующую секунду воздух разрезает громкий возглас. - Нихера себе!     Джисон уже несётся вперёд, лавируя между цветами и не заботясь о том, что трава цепляется за кроссовки. Он стремительно останавливается у самого края, где пологая поляна обрывается вниз, и именно туда его и вёл Минхо. Перед ними открывается захватывающий дух пейзаж: с обрыва раскрывается вид на бескрайнее море, которое раскинулось внизу и впереди до самого горизонта. Вода сверкает в вечереющих солнечных лучах миллионами бликов, каждая волна вздрагивает, разбиваясь о каменные выступы, и в этом мерцании есть что-то торжественное, величественное. Цвет моря меняется от густого лазурного у самого берега до глубокого синего там, где взгляд теряется вдали. Ниже, у подножия утёса, белая пена клокочет и разбивается о скалы, поднимая солёные брызги, которые даже отсюда видно в воздухе, кажется даже, что пара капель умудряется подлететь на сотню метров и опалить лицо. Всё пространство впереди будто дышит, пульсирует вместе с ритмом волн, и кажется, что стоит лишь шагнуть вперёд и можно раствориться в этой бесконечности. - Охренеть, вот это красотища, holy fucking shit, - Джисон с открытым ртом поворачивается к Минхо, а затем снова неверующе осматривает пейзаж, тряся головой и словно не находясь с какими-либо словами. - Тут согласен. Очень красиво.     Минхо кивает, медленно ведя взглядом по бескрайнему горизонту, где сапфировой лазури не видно ни конца, ни края. Солёный ветер врывается в лёгкие, почти толкает назад и ласкает кожу под одеждой, выбивая из неё жар постепенно удаляющегося дня. Волосы подлетают, вдохи невольно становятся глубже. Он очень любит это место, с которого видно как морские просторы, так и гористые леса острова. Природа здесь кажется особенно живой, пышущей энергией, напоминающей о том, какие люди с их проблемами маленькие по сравнению с целым миром, раскинувшимся вокруг. - Я никогда такого не видел, я как будто в картинке с Пинтереста, - Джисон поражённо выдыхает и фотографирует вид на телефон. – Знали бы про это всякие блоггеры, тут бы от туристов отбоя не было. - Вот и нехер. Всё засрут и загадят, будут тут торчать воздух портить, - Минхо опускает корзину и садится, свешивая ноги в свистящую пустоту внутри. – Аккуратно, не навернись. Там уж тебя точно только в пакет собирать. - Постараюсь, - Джисон посмеивается, осторожно опускаясь. – Ух, страшновато. А оно под нами не провалится? - Ага, вся скала полетит. - Ну мало ли.     Корзина открывается. Из части, отведённой под продукты, Минхо достаёт термос, в который налил апельсиновый лимонад, два стакана, упакованные в фольгу кимпабы и бутылёк антисептика. Обработав руки, он раскрывает фольгу, выпуская наружу родной аромат кунжутного масла и свежих овощей. - Пахнет так, что я сейчас захлебнусь, - Джисон втягивает в себя воздух и сглатывает. – С чем? - Один тунец с майонезом, другой крабовые палочки с васаби. - Шикарно, господи, храни тебя бог. - Ещё не попробовал. - Ты говна не приготовишь.      Толком не дав антисептику на руках высохнуть, Джисон хватает кусок кимпаба с крабом и отправляет его в рот. Через пару секунд он едва ли не стонет, прикрывая глаза и показывая Минхо большие пальцы. - Огонь. - Хорошо. Ешь.     Минхо тоже приступает к еде и удовлетворительно кивает. Получилось и правда вкусно, хотя с васаби был эксперимент. Он увидел рецепт в интернете и захотел попробовать, потому что ел всё это по отдельности, но на их острове ни в одном заведении такой кимпаб не готовили. Лимонад тоже оказывается в меру сладким, освежающим, отлично сочетающимся с солёным ветром, обдувающим утёс, с которого свисают, чуть покачиваясь, их ноги. Есть на природе - всегда что-то особенное, тем более когда вокруг раскрываются такие виды, что каждый кусок кажется вкуснее, насыщеннее, словно в него вплетается не только соль морского ветра, но и сама красота этого места. Они едят неторопливо, позволяя разговору течь так же свободно, как и волнам внизу: то перебрасываются шутками, то делятся какими-то воспоминаниями, плавно перетекая от одного случая к другому. Временами Джисон рассказывает что-то с таким азартом, что сопровождает слова выразительной жестикуляцией, и Минхо едва успевает жевать, чтобы не расхохотаться посреди глотка лимонада. Вечер начинает подбираться незаметно, окрашивая небо в тёплые, густые тона. Сначала солнце словно едва касается горизонта, добавляя в небесную гладь лёгкий янтарь, но уже через несколько минут вся небесная дуга становится похожей на разлитый апельсиновый сок, и этот закат, быстрый и стремительный, типичный для острова, превращает каждое движение в золотое отражение.     Когда кимпабы доедены, а стаканы лимонада пусты, Джисон вдруг падает на спину, распластавшись прямо на траве и щурясь на яркие полосы заката. Минхо бросает на него взгляд и недовольно замечает, что рубашка сейчас вся изгадится зеленью и потом не отстирается, но в ответ слышит лишь хмыканье и ленивое «Мне плевать, я хочу полежать». Минхо цокает языком, но через некоторое время и сам сдаётся, усталость после подъёма в гору и плотного перекуса даёт о себе знать, и он медленно откидывается рядом, чувствуя, как мягкая трава пружинит под лопатками и щекочет шею.     Джисон вытягивает руки в стороны, двигает ими, оставляя замятые полосы в травяном ковре, и, кривя губы в улыбке, заявляет, что делает ангела из травы. Минхо качает головой, называет его придурком, но всё равно не сдерживает короткий смешок, слишком заразительным кажется это ребяческое настроение. В какой-то момент пальцы Джисона случайно задевают его, лёгкое прикосновение обдаёт кожу теплом, и Минхо на секунду замирает, успевая уловить, как сердце будто неловко сбивается с ритма. Они переглядываются - взгляд в глаза, мимолётная пауза, в которой всё кажется громче и ближе. Но Джисон лишь улыбается, без всякого подтекста, и снова смотрит на небо, подставляя лицо садящемуся солнцу, закрывая глаза и позволяя его последним лучам залить кожу мягким золотом.     Минхо продолжает смотреть на него дольше, чем следовало бы, и только потом отворачивается, вдыхая аромат вечерней лаванды, смешанный с солёным морским воздухом. В груди рождается странное ощущение лёгкости, такой свободы, что хочется самому улыбнуться так же по-дурацки, как Джисон, и впервые за долгое время не думать ни о чём лишнем. Он никогда не думал, что приведёт в это место другого человека. На самом деле, он считает его своим, каким-то личным уголком магии и красоты, где его не касаются никакие проблемы. Однако когда Джисон сказал, что хотел бы посмотреть на что-то уникальное, захватывающее дух, потому что у него всегда была такая маленькая мечта, Минхо сразу подумал об этом обрыве. И захотел им поделиться. Он словно подсознательно знал, что Джисон его оценит. Он хотел, чтобы тот его оценил. - Подъём, уже темнеть начинает. Нам ещё спускаться. - Окей, попёрли.     Тело одолевает сонная лень, когда приходится подняться. Минхо стряхивает с ладоней травинки и, поднявшись, начинает собирать всё вокруг. Фольга, пустые стаканы, остатки салфеток - весь мусор складывается в корзину, чтобы не оставлять после себя ни следа. Джисон помогает, небрежно встряхивая рубашку и подхватывая сумку из мешковины, в которую он собирал череду. Посторонние предметы человеческого мира исчезают, и место снова становится таким, будто никто и не сидел здесь, кроме трав, тихо колышущихся под вечерним ветром. Корзина хлопает крышкой, пальцы обхватывают перевязанную ручку, и они неспешно возвращаются к тропе, ведущей обратно в лес.     Сумерки уже наполнили чащу мягким туманным светом, словно кто-то растворил в воздухе густые черноплодные сливы. Деревья становятся похожи на высокие силуэты, их ветви переплетаются и приглушают остатки заката. Где-то далеко раздаётся уханье совы, и этот звук режет тишину, будто напоминание, что ночь здесь - настоящая, полная своих законов и дыхания. Земля под ногами местами скользкая, где-то камни чуть влажные от скопившейся росы, и приходится шагать осторожнее, помогая себе руками. Под конец маршрута приходится достать телефоны, чтобы не споткнуться о торчащие из почвы коряги. Иногда Джисон первым светит на неровный уступ фонариком телефона, иногда Минхо подсвечивает дорогу, когда тропа становится круче и лес закрывает остатки света.     Время будто растягивается, превращая их спуск в медленное погружение в ночь. С каждым шагом воздух становится плотнее, тише, прохладнее. И вот, когда последние кусты расступаются и земле под ногами сменяется более ровной, они выходят к машине. Небо над ними уже глубокое, фиолетово-чернильное, и в этой густоте сияют первые звёзды, крупные и ясные, будто пущенные россыпью из раскрытого мешка с драгоценностями. Где-то между ними тянется тонкая белая полоска Млечного пути, и всё вокруг кажется удивительно чистым и объёмным, дышащим. Минхо ставит корзину на заднее сидение, Джисон закидывает сумку следом, а затем поднимает голову вверх, задерживаясь на этом гулком небе, которое обещает ещё одну долгую, полную шёпота и света луны ночь. - Давай тут ещё чутка посидим? - Зачем? - Просто. Небо красивое такое и пахнет вкусно.     Минхо смотрит на заискивающее лицо Джисона, размывающееся в атласных чернильных тенях. Круглые глаза слегка поблескивают, отражая свет почти идеально круглой луны. - Ладно. - Ура, отлично, ещё один гештальт. - Эй-эй, ты куда прям к машине-то садишься? - Спиной опереться. - Так она пыльная вся с дороги. - Да у меня и так рубашка изгаженная. - Отойди-ка. Поросёнок, лишь бы измазаться.     Недовольно цыкнув языком, Минхо отталкивает Джисона, который уже собирался прислониться прямо к грязной двери. Он залезает в салон со стороны пассажирского сидения и достаёт из бардачка упаковку широких влажных салфеток, которыми часто протирает корпус, когда становится лень проводить полноценную помывку машины. Вручив Джисону одну, он начинает оттирать дверь, которая поскрипывает от усиленных движений и как будто даже нехотя отдаёт коричневатую пыль, которая полностью заполоняет материал. - Вот, видишь куда ты хотел прислониться? - Подумаешь, отстиралось бы, - отмахивается Джисон. - Всё кресло бы мне потом испоганил. - А, ну про это я как-то не подумал, да, тогда окей.      Минхо качает головой на такую непринципиальность. Ещё раз протерев корпус уже чистыми салфетками, он даёт разрешение сесть, хотя сам опускается с настороженностью и несколько раз рукой проверяет не пропустил ли пятно. Джисон же расслабленно плюхается рядом и, согнув ноги в коленях, с довольным лицом рассматривает чернильное небо, напоминающее огромный выгнутый купол, усыпанный маленькими бриллиантами. Ночь окутывает их мягким покрывалом, и вокруг сразу проступают звуки, которые днём растворялись в шуме ветра и криках птиц. Теперь же царит иной порядок: на первый план выходит размеренный, почти гипнотический стрёкот сверчков, пронзающий тишину тонкой серебристой нитью. К этому добавляется далёкое уханье совы, словно глухой отклик где-то за границей леса, и едва заметный шелест травы, которая изгибается от лёгких порывов ветра. Эти звуки сливаются в единый природный гул, спокойный и живой, будто сама земля дышит вместе с ними.     Воздух тянет прохладой и свежестью, и с каждым вдохом ощущается терпкий запах полевых трав, в которых прячется горечь полыни и медовые нотки цветущего донника. Иногда ветер приносит с обрыва солёное дыхание моря - чуть влажное, густое, насыщенное йодом и невидимыми брызгами. Всё это смешивается, создавая неповторимый букет, от которого кружится голова, и кажется, будто в лёгкие входит рассыпчатая умиротворённая ночь. Над головой - тьма, но не глухая, а живая, её пронизывают мириады звёзд, сияющих так ярко, что кажется, что они ближе, чем обычно, словно можно вытянуть руку и сорвать одну с чёрного бархата. Некоторые из них горят холодным голубым светом, другие мягким жёлтым, а самые смелые пробивают тьму белыми искрами, складываясь в созвездия, которые Минхо узнаёт с детства. Лёгкая дымка Млечного пути протянулась тонкой дугой, и эта светлая дорожка будто приглашает в бесконечность. Трава вокруг тихо шелестит, когда ветер пробегает сквозь её ряды, и каждый изгиб стебля отзывается еле слышным звуком. Всё это вместе создаёт ощущение бескрайней, но уютной симфонии природы: ничего лишнего, всё на своём месте. Ночь словно держит их в ладонях, позволяя почувствовать себя частью чего-то большего, чем сами они. What got this fire burning Lit up my heart so bright Should’ve been a little careful from the start yeah     Рядом вдруг раздаётся звонкий голос Джисона. Негромкий, но мелодичный, пропитанный некой меланхолией, переплетённой с мечтательностью. Минхо поворачивается к нему и ловит мягкую улыбку. Немного неловкую, опасливую. Однако она становится увереннее, а в круглых глазах, кажется, появляется смелость и очарованность моментом, так что Джисон переводит взгляд обратно на звёзды и продолжает. I smile in my heart when I see you Gotta say it’s way too hard To hide the truth Can I call your name inside my dreams When I close my eyes that’s when we’re free Can I be your star Be your light Be your everything Every night I’m falling in a deeper longing for you Can I be your star Be your light Shine your lonely night I will guide your dark and lonely night     Голос Джисона льётся ровно и чисто, в нём нет наигранности или излишней силы, он будто рождается прямо из груди и растворяется в ночи, подхватываемый ветром, несущимся между звёздами. В каждой ноте есть мягкость, будто касание тёплой ладони, и лёгкая дрожь, придающая словам хрупкость и искренность. В этом пении есть что-то магическое: оно не требует внимания, но невозможно не слушать, не следить за мелодией, которая будто сплетается с шумом трав и стрёкотом сверчков, создавая новый, ещё более глубокий слой ночной симфонии. Минхо чувствует, как в груди рождается странное тепло, такое же тихое и уверенное, как этот голос, и он ловит себя на том, что не хочет прерывать ни одно мгновение, жадно вбирая в себя и мелодию, и сам момент.     Он знает, что для Джисона это больше, чем просто песня. Учитывая то, что тот никогда и ни с кем не делился своей историей о почти случившейся карьере певца, о том, как в последний момент передумал, этот спонтанный порыв кажется актом доверия. Словно Джисон, раскрывшись, оставил в воздухе частицу себя, очень личную, уязвимую, но подаренную без колебаний. И от этого становится ещё теплее, ещё значительнее. Минхо думает, что редко слышал что-то столь живое и настоящее, и понимает, что хочет слушать дальше, не вмешиваясь, просто позволяя голосу существовать рядом, под мерцанием звёздного неба.     И когда песня растворяется в тишине, остаётся ощущение, будто они оба стали частью этой ночи, её дыхания, её света, её бескрайней глубины. Минхо продолжает смотреть вверх, чувствуя, как с каждой минутой становится спокойнее и легче, и в груди рождается уверенность: сегодняшний вечер, наполненный звёздами, ветром и песней, останется с ним навсегда. Сольётся нотами с очертаниями Корабельного Утёса на его личном внутреннем острове.