Вилла у Корабельного Утёса

Солнечный свет яркими потоками разливается по заднему двору виллы, превращая веранду и ухоженные грядки огорода в знойную картину летнего дня, где каждое движение воздуха окрашено запахами моря, травы и земли. В густом зное, смягчённом лишь лёгким морским бризом, жужжат насекомые, стремительно перелетающие от одного цветка к другому, над грядками лениво кружат тяжёлые шмели, а в воздухе звенит бесконечный хор цикад, не замолкающих ни на секунду. Сладковато-солёный запах моря, доносящийся со стороны пляжа, перемешивается с ароматом влажной почвы и зелени, а за домом, за полосой кустов, отчётливо слышно, как волны неустанно разбиваются о песчаный берег, катясь по нему с тяжёлым дыханием и оставляя короткое шипение пены. В кукурузных бликах поблёскивает зелень томатов и перцев, меж рядов прячутся голубые ведра и глиняные горшки, а на деревянных перилах веранды остались белёсые пятна солёного налёта, которые бросаются в глаза, как застарелые шрамы. Воздух плотный, наполненный ощущением неспешного летнего дня, и всё вокруг медленно тает в этом тепле, где даже тени деревьев кажутся мягкими и расплывчатыми.     Минхо, закатав рукава накинутой на майку рубашки, спасающей от палящих лучей, и натянув на руки тонкие перчатки, методично драит деревянную поверхность веранды, нагнувшись так, что спина уже ноет, а челюсти невольно сжимаются от упорства. После затяжных дождей на прошлой неделе каждая щель между досками оказалась забита перегноем и намокшими листьями, а с песком, который ветром и ногами перетащили сюда с пляжа, образовался вязкий грязный налёт. В углах и под столбами пошёл мох, доски напитались влагой и покрылись тонкой серой пленкой, которую теперь приходится соскабливать щёткой, прилагая такие усилия, будто он борется не просто с грязью, а с самим ядром запущенности, которое его всегда раздражало. Вдохнув терпкий запах мокрого дерева, соли и химикатов, Минхо сильнее прижимает щётку, пузырящаяся пена с грязными разводами скатывается по краям и капает на плитку. Для него это не просто уборка, это способ вернуть пространству ощущение контроля, стереть следы стихии, которая слишком часто вторгается сюда без спроса. Под конец на лбу выступают капли пота, майка липнет к спине, мышцы гудят, но ровная поверхность досок постепенно вновь начинает блестеть чистым древесным оттенком, и от этого в груди появляется тяжёлое, но удовлетворённое спокойствие.     Скинув перчатки и помыв ладони под прохладной струёй воды из шланга, которым он ополаскивает веранду, Минхо долго разминает пальцы, ощущая, как усталость вплетается в каждое движение. Капли стекают по запястьям, оставляя на коже влажные следы, и он на секунду закрывает глаза, позволяя ветру остудить разгорячённое лицо. Сделав глубокий вдох, он тянется за полотенцем, обтирает руки и, размяв спину, направляется в сторону дома. Внутри тянет прохладой и чуть сладковатым ароматом фруктов, а вентилятор на кухне усердно гоняет воздух, заставляя белые занавески, расшитые лавандой, колыхаться в такт его вращению. За столом, прямо под этим гулким воздухом, сидит сгорбленный Чонин, локтем упирающийся в стол и ладонью подпирающий щёку, словно любое другое движение требует от него невозможных усилий. Перед ним стоит миска с хлопьями, которые он медленно жуёт, будто каждый кусочек становится испытанием, глаза у него припухшие, движения вялые, выражение лица настолько помятое, что сомнений в его состоянии не остаётся. На столе рядом валяется ложка и стоит наполовину пустая бутылка с водой, под которой собрался мокрый след. Минхо замирает на пороге, ощущая, как вся эта картина похмельного утра, наступившего в обед, оттеняет его собственную усталость, но при этом вносит в происходящее какой-то знакомый, почти домашний оттенок, напоминающий о том, что у каждого жителя здесь свои дела и проблемы. - Очухался, мелкий? - Угу.     Чонин бурчит, не поднимая взгляда и гоняя ложкой хлопья по молоку. Растянутая лямка майки сползла почти до локтя. Волосы на затылке взъерошены и торчат в стороны. Одна босая ступня потирает другую. Минхо проходит в кухню и открывает холодильник, доставая очередную порцию лимонада в графине. Обязательная часть каждого лета, без которой не проходит ни дня. Заполнив высокий стеклянный стакан доверху, Минхо жадно пьёт, чувствуя, как холодные иглы приятно прошибают дёсны и дают по мозгу, вызывая ломоту во лбу. После шумного выдоха рука утирает рот, запотевший стакан отставляется в сторону, графин убирается обратно в холодильник. - Чего надрался так вчера, а, салага? - Отвали… ай!     Когда пальцы Минхо вцепляются в тощие плечи и начинают нещадную тряску, Чонин выпрямляется и морщится, отпихиваясь. Глаза зажмуриваются, ладони трут ноющие виски. - Всосал в себя коктейлей за троих, то-то так размазало. - Нормально всё было. - Ну да.     Хмыкнув, Минхо обходит стол. Порыв прохладного воздуха из вентилятора подкидывает волосы со лба, рассыпая их по сторонам, полы рубашки подлетают. Древесина тихо шелестит, когда стул отодвигается, проезжая по половицам. Минхо садится напротив копающегося в тарелке Чонина и первые секунды просто молчит, постукивая ногтями по столешнице. Ему странно вот так вот приходить и взаимодействовать с чьими-то эмоциями, тем не менее, он уже успел обо всём подумать во время уборки участка и пришёл к тому, что эту тему всё-таки надо обсудить. - Ты реально до сих пор думаешь про ту тварину, которая тебя так по-свински кинула?     Чонин поджимает губы. Те превращаются в тонкую полоску, чуть отдающую фиолетовым. Ложка черпает молоко с лепестком хлопьев, после чего выливает его обратно. - Нет. - А сопли тогда чего развёл? - Не знаю. Накопилось, наверное.     Ответы получаются отрывистые. Взгляд вытянутых глаз продолжает витать где-то в районе тарелки. Вентилятор поворачивается и треплет волосы на его виске, надувает выцветшую майку. Минхо молча смотрит на парня перед собой, не понимая, куда теперь вести разговор и какие слова подобрать, чтобы это звучало не слишком жёстко. Вряд ли сказать свои искренние мысли о том, что всё это - говно собачье и не стоит нервов, будет правильно и возымеет нужный эффект. Когда он уже почти открывает рот, чтобы хотя бы попытаться вытянуть больше деталей, Чонин вдруг сам начинает говорить. - Я не знаю, я просто… я увидел их и… мне стало так завидно. Они такие счастливые, довольные, блять, что аж бесят. И эти, и Крис ещё теперь. Так быстро сошёлся с этим Феликсом. Я просто вспомнил, что… я тоже себе это представлял. Как приеду и мы… Я знаю, что это всё бред, сопли какие-то, но тогда я реально прямо хотел тоже по пляжу гулять, обниматься, чтобы на всё остальное было похер. Как у них. - Ну вот как раз смотря на них и то, как они друг с другом обращаются, ты можешь лишний раз доказать себе, что она вообще не стоит того, как ты себя грызёшь и пилишь. Да, ты по малолетке проебался, тебя развели, но всякое говно бывает. Главное потом сделать выводы, чтобы не вбъебаться в те же грабли, потому что вот это уже будет стрёмно, - Минхо вскидывает руку, подчёркивая свои слова. – У них такие отношения, потому что они друг друга уважают. А эта овца поступила, как мразь. Это она себя чморить должна, а не ты. У тебя были нормальные намерения. Вот представь, что Хёнджин бы так развёл Чанбина и тот начал бы всё равно по нему убиваться после такого говна. Что бы ты про это подумал? - Ну… - озадаченно тянет Чонин, на какое-то время задумываясь и затем вскидывая загорелые от островного солнца плечи. – Херово бы было. - Вот именно. И что бы ты ему сказал? Что так и надо или что уёбок Хёнджин вообще такого не стоит после говна, которого ему подкинул? - Хёнджин бы так никогда не сделал. - Потому что он не уёбок и в его патлатой башке есть совесть. Он туповатый, конечно, но не пиздит обычно. А эта манда? Хер бы с ней вообще. Или ты хочешь сказать, что у тебя к ней остались какие-то там чувства после того, как она тебя кинула? - Да нет у меня уже никаких чувств. Просто… - Чонин вздыхает и зарывается пальцами в волосы. – Не знаю, как-то всё накатило. Наверное, просто хотелось это всё выпустить. Хоть куда-то. Чтобы не копилось. - Легче стало? - Ну… вроде да. Как будто давить перестало. Как бы… обидно, что у меня всё через жопу, а у них нормально. Но хер с этим, ничего не поделаешь. - И ты больше не будешь по ней убиваться? - Не убиваюсь я. Говорю же, это всё как-то налепилось и… просто всё подряд. На работе ещё мозги вынесли. Хотел проветриться.     Чонин вновь ведёт плечами и откидывается на спинку стула. Палец трёт глубокую царапину на столе. Он выглядит неловко и чуть потерянно, но, кажется, искренне, без притворства. Стена, которой он обычно ото всех огораживается, словно треснула вчера, да так и осталась без пары кусков, через которые наружу вылезают потаённые чувства и мысли. На самом деле, Минхо с сопротивляющимся удивлением отмечает, что видит в этом что-то знакомое. Какую-то часть себя, такую же скрытую от других людей, не любящую выносить свои проблемы на всеобщее обозрение. Возможно, поэтому он в последнее время выходит за свои рамки и пытается как-то растормошить Чонина. Потому что видит в нём что-то, отдалённо напоминающее себя самого. К тому же, он знает, что Чонин хороший парень, трудолюбивый, не нарывается на конфликты, может ворчать и упираться, но обычно всегда делает то, что от него просят, не создаёт проблем. В конце концов, он умудрился сам построить себе здесь какую-никакую жизнь вдали от дома и родителей, пусть и изначально с помощью других людей. Поэтому Минхо его уважает и не относится к его проблемам со своим обычным пренебрежением. Он хочет, чтобы у него всё было хорошо. - Как на рыбалку-то с Чанбином сходили тогда? - Нормально. - Он говорил ты рыбу поймал. - Да, трёх, - Чонин чуть оживляется и несколько раз кивает, затем показывая руками размах. – Вот таких. - Неплохо для новичка. Понравилось? - В принципе, было прикольно. Мы с лодки рыбачили, прям от берега отплыли, а там море как будто другое. Он сказал, что это из-за водорослей, которые там растут. И мы потом кимпаб там жрали, чай пили, сети проверяли. - Ещё хочешь? - Можно, наверное. Так-то было неплохо. Я хочу посмотреть на другую часть острова с лодки, я же там не было. - Докопайся до него, возьмёт с собой, ему-то какая разница с кем мотаться? Хоть какое-то новое занятие. Может втянешься и в рыбаки перейдёшь, не всю же жизнь за кассой стоять и рамён по полкам раскладывать. Узнавай о других работах, тут ведь и фермы есть, и компании какие-то. Надо пробовать, пока не найдёшь место, от которого тебя хотя бы тошнить не будет. - Не знаю насчёт прям рыбалки, целый день с рыбой возиться, с лодкой разбираться. - Лучше пиво местным алкашам пробивать и слушать их бред? - Ну… это другое. Не знаю, наверное, ещё схожу. Это интересно так-то, азарт типа появляется. - Правильно. Заодно побазарь с ним за все эти отношения, может скажет тебе что-то дельное, научит. - В смысле? – выгибает брови Чонин. – Он же… ну, по мужикам. - И что? – насмешливо хмыкает Минхо. – Отношения же не завязаны на том, чтобы у кого-то в трусах покопаться. Может от него поймёшь, как прочухать, что человек твой, а не говна кусок, как это всё не просрать. Как-то же они уживаются. Ему только дай повод побазарить, устроит тебе мастер-класс.     Чонин на это фыркает и скребёт ногтями затылок. Он вытягивает ноги вперёд, чуть сползая по стулу, и отпивает из стакана с остывшим кофе. Вентилятор продолжает тихо гудеть, поворачиваясь сначала в одну сторону, потом в другую, подбрасывая занавески и шелестя листом монстеры, стоящей в гостиной напротив кухни. - А у тебя как с отношениями? - Чего?     Минхо вскидывает голову, совершенно не ожидав подобного вопроса и поначалу даже не до конца осознав его смысл. Он недоумённо смотрит на Чонина, в лисьих чертах которого проступило искреннее любопытство. - Ну, у тебя же что-то было с кем-то, правильно? - Допустим. - И как оно? - Да никак. Ничего серьёзного. - Прям вообще? В плане, ну, что-то же было. - Повстречались, разошлись, ничего особенного. Без драм и скандалов, - Минхо ощущает, как накалённая проволока защитных стен потрескивает. - И тебе… ты потом не жалел об этом? Не вспоминал? - Нет. - А сейчас тебе кто-то нравится?     Грудная клетка напрягается. Почему-то перед внутренним взором всплывают круглые глаза, в которых отражались янтарные всполохи тёплого костра. Широкая улыбка дёснами, напоминающая сердце. Летящие на солёном ветру угольные волосы. Гулкий, но звонкий смех. Голова, опускающаяся на плечо от хохота. Запах тропических цитрусов. - Я всё время на вилле, - Минхо взмахивает рукой. - А тебе вообще хотелось бы? Отношений, - Чонина, похоже, не смущают короткие ответы и больше интересует какая-то информация, пища для размышлений. - У меня нет цели завести какие-то отношения. Когда ты пытаешься во что-то такое насильно влезть, то влезаешь в какое-то дерьмо, лишь бы было, а так не пойдёт. Если хочешь просто крутить интрижки, то окей. Если хочешь, чтобы это имело потенциал, чтобы это был кто-то, с кем можно жить дальше, то за этим не надо бежать и пытаться в каждом человеке высмотреть себе партнёра. Я так считаю. Ты хочешь отношений? - Наверное, пока что надо разобраться со своей жизнью. Не знаю. Наверное, я просто… хочу, чтобы был кто-то, с кем можно было про всё забыть. Типа, чтобы я знал, что вот я доработаю смену и мы встретимся. Мне кажется, это было бы классно. Была бы мотивация какая-то, что ли, какая-то цель, к которой идёшь. - Целью необязательно должен быть человек. Ты можешь поставить себе любую другую цель. А человек может встретиться тебе по дороге. Обычно когда что-то специально ищешь, то ни хрена не находишь. Зато потом оно всплывает где-то само. Пока занимайся работой, найди себе какие-нибудь занятия, будешь крутиться у Чанбина на пристани, может пересечёшься с кем-то из их кругов, куда-то втянешься. - Ну, наверное, да. На рыбалку я пойду, мне реально вроде как зашло. Посмотрим, короче.     После небольшой паузы Чонин несколько раз кивает. Он выглядит задумчивым, однако не таким угрюмым, не слишком загруженным. Словно получил подтверждение каким-то своим мыслям и теперь начал что-то продумывать. Минхо какое-то время смотрит на него, после чего встаёт, задвигая за собой стул. Больше ему добавить особо нечего, он и так уже неожиданно выдал слишком много. По крайней мере, он хотел как-то помочь. Мягко говорить он не умеет, поэтому выдал то, что крутилось на языке. Допив лимонад, он подходит к раковине и споласкивает стакан. - Слушай, а ты… никому не расскажешь, что я вчера… раскис чутка? - Чонин вдруг поворачивается и мнёт пальцы. - Я уже снял Тик-ток, где всем растрещал про то, как тот самый Ян Чонин ревел на весь Хэбёль после Мохито и Лонг-Айленда. Теперь ты популярнее Сынмина, он валяется у себя, хнычет и утирается кружевными чулками.     На кухне звучит тихий смех. Чонин пытается обижаться и кривить лицо, но в итоге всё равно улыбается, качая головой и отмахиваясь от него. Атмосфера словно стала более воздушной и плавной. По крайней мере, Минхо надеется на то, что их разговор окажет какое-то положительное влияние. Возможно, младшему жителю виллы и правда нужно было всего лишь выпустить наружу всё то, что накопилось и забродило внутри, чтобы свободно выдохнуть и начать двигаться дальше.     Минхо уходит к себе в комнату, где мягкий полумрак сливовых теней и лёгкий сквозняк от приоткрытого окна поглаживают его усталое тело. Он вытягивается на кровати, позволяя напряжению понемногу уйти, закрывает глаза и прислушивается к тому, как ветер свистит под дверной щелью, как под потолком мерно скрипят балки и как за стеной в саду поют цикады, заполняя округу бесконечным шумом. Некоторое время он просто лежит, позволяя голове освободиться от лишних мыслей, но в какой-то момент внутреннее беспокойство, которое у него всегда возникает после больших кусков работы, заставляет его подняться и выйти снова во двор. На веранде уже подсыхают доски и свежевымытое дерево отражает мягкий кукурузный свет, но Минхо, привычно внимательный к мелочам, наклоняется ближе, чтобы убедиться, не потрескался ли лак от воды и не выступили ли новые пятна. Всё кажется в порядке, но взгляд зацепляется за теплицу, и именно там он замечает, что один из деревянных столбиков едва держится, покосившись под собственным весом, словно влага и время слишком долго точили его изнутри. В хозяйстве, как обычно, перерывов не бывает. Что-то постоянно ломается, что-то рушится, что-то появляется и приходится с этим разбираться.     Сначала Минхо трогает столбик рукой, ощущая под пальцами мягкость сырого дерева, а потом с тихим вздохом решает, что откладывать это не получится. После обеда он возвращается с инструментами, снимает сломанный кусок, заменяет его новым и долго возится с другими, тщательно укрепляя каждый столбик, чтобы не оставить ни одной слабой опоры. Внутри теплицы душно, стекло и полиэтилен задерживают жар, ладони становятся влажными, одежда липнет к коже, и вся работа превращается в медленное сражение с горячим воздухом и усталостью, но именно это состояние, когда всё вокруг подчинено его усилиям и воле, приносит Минхо странное, упрямое удовлетворение. Он знает, что никто, кроме него, не обратил бы внимания на такие детали, и всё же для него порядок всегда означает нечто большее - это способ держать в руках не только пространство, но и собственные мысли.     К вечеру воздух становится чуть легче, солнце склоняется к горизонту и окрашивает море в медные и пурпурные тона. Минхо, весь в поту и усталости, наконец выходит на пляж, сбрасывает с себя одежду и погружается в прохладную солёную воду, чувствуя, как волны смывают не только липкую жару, но и остатки тяжести из тела. Он плывёт размеренно, позволяя себе раствориться в ритме моря, затем выходит на берег, стряхивает с себя воду и возвращается в дом, где принимает душ и снова ощущает кожу свободной и свежей. После ужина он проверяет крепления, поливает пару кустов, которые кажутся слишком сухими, возвращается, наконец, в комнату, ложится на кровать и включает шоу про садоводов, позволяя голосу ведущего и мягким кадрам с зеленью и цветами убаюкивать себя, но чем больше проходит времени, тем сильнее он чувствует странное напряжение внутри, будто тело не согласно так быстро сдаться ночи. Возможно, это последствия долгой работы в теплице, духоты и жара, но сон не приходит, и вместо привычного покоя остаётся лёгкая, но упорная бессонница, которая тянется с упорством и настойчивостью.     Не выдержав, Минхо поднимается, накидывает толстовку и, бесшумно выйдя в тёмный коридор, оказывается во дворе. Дом к этому часу затих, и лишь редкие скрипы досок, приглушённый гул ветра и пара огоньков в окнах на втором этаже напоминают, что он ещё живёт своим скрытым дыханием. На улице воздух свежий и прохладный, солёный бриз мягко касается лица, в темноте слышно, как море перекатывает свои тяжёлые волны через песчаную косу, и это тихое, монотонное дыхание сразу же действует успокаивающе. Минхо идёт вдоль пляжа, ступая по холодному песку, чувствуя, как пальцы ног слегка утопают в его влажной поверхности, и вся его усталость растворяется в этой ночной пустоте. Над головой раскинулось звёздное небо, полное глубокого сияния, луна стоит высоко и бросает серебряные блики на воду, и всё вокруг кажется удивительно цельным и правильным, словно мир наконец нашёл свой ритм.     Вдалеке чернеет силуэт Корабельного Утёса, его чернильные нагромождения возвышаются над берегом, как застывшие тени давно ушедшего времени, и именно в эту сторону Минхо направляется, ведомый желанием прогуляться на свежем воздухе ещё немного. Чем ближе он подходит к зоне со сваленными в груды валунами, образующими свой собственный закуток, тем сильнее шум волн, разбивающихся о камни, заглушает все остальные звуки. Вдруг среди этого хаоса он улавливает иной оттенок - что-то лёгкое, звонкое, чуждое для этого места, которое он знает наизусть с самого детства. Минхо недоумённо останавливается, прислушивается внимательнее и его сердце невольно ускоряется, потому что он понимает, что среди ночного гула и шипения воды доносится не просто звук, а голос. Он звучит чисто, звонко, будто сам воздух становится его инструментом, и в этой хрупкой мелодии есть нечто почти нереальное, магическое. Брови недоумённо выгибаются, непонятно откуда здесь мог взяться этот звук. Вспоминаются мамины сказки про сирен, но они тут же отбрасываются в стороны. У всего есть логическое объяснение и нужно выяснить, что происходит на его пляже и кто тут шастает по ночам.     Песок оплетает ступни, расходясь под решительными шагами. Осторожно пробираясь между валунами, Минхо старается не поскользнуться на налетевших ветром водорослях и, когда наконец выходит на песчаную прогалину, останавливается, озадаченный увиденным. На овальном камне, обращённом к морю, сидит Джисон. Его фигура освещена луной, серебристый свет ложится на плечи и летящие волосы, очерчивает профиль и делает его лицо почти неземным, гладким, плавно оттенённым чернилами и серебром. Он поёт, глядя в морскую даль, сливающуюся с горизонтом, а его звенящий голос разливается над волнами, становясь частью ночного моря, сливаясь с его бесконечным дыханием, разносясь по пляжу солёным йодированным ветром. Минхо стоит, почему-то затаив дыхание, чувствуя, как что-то внутри него сжимается от неожиданного, чужого и вместе с тем по-своему очаровывающего зрелища, которое он, возможно, никогда не должен был увидеть. Выглядит слишком странно. Слишком нереально. Слишком… красиво. But I see your true colors Shining through I see your true colors And that's why I love you So don't be afraid to let them show Your true colors True colors Are beautiful     Джисон чуть приподнимает брови, растягивая ноты, пропитываясь словами, срывающимися с его языка. Он выглядит, как немного другая версия себя. Более чувственная, вдохновлённая, теряющаяся в моменте, впитывающая серебро луны и соль вторящего ему моря. Полы толстовки чуть раздвигаются ветром, ерошащим угольную копну. Картина кажется слишком нереальной, неожиданной, изумляющей. Минхо непроизвольно шагает вперёд, подбираясь ближе и почти загипнотизировано рассматривая человека перед собой. Сделав вдох, Джисон начинает тянуть следующий куплет. Глаза открываются, глядя на накатывающие на берег волны, как резко дёргаются влево, заметив движение. - А, блять!     Руки вскидываются в воздух, лицо испуганно вытягивается, воздух застревает в глотке. Неестественно выгнувшись от подскочивших в теле пружин, Джисон валится вправо, раскидывая песок по сторонам и взмахивая босыми ступнями. Он сплёвывает попавший на язык песок, проверяет загипсованный мизинец, который, к счастью, не попал под раздачу, и вновь оборачивается к Минхо, рвано выдыхая от неожиданности. - Нормально? - Да… блять, я чуть не обосрался, - Джисон садится, поглаживая грудь. - Извини, я не специально.     Минхо, который тоже дёрнулся от внезапной реакции, сначала топчется на месте, по-прежнему пребывая в какой-то прострации и не совсем осознавая происходящее. Это что-то слишком нестандартное, поэтому каких-то привычных реакций не появляется, как, например, если бы перед ним разбилась кружка или кто-то упал с велосипеда. В таких ситуациях тело само дёргается вперёд и наружу выходят обычные слова, но тут ситуация получается слишком новой и никакой натренированной реакции на неё нет. Пальцы перебираются, после чего он шагает вперёд и садится на песок рядом с Джисоном, не придумав ничего лучше. - Чего это ты по ночам шастаешь и песни поёшь? - Да просто, - тот неопределённо вскидывает плечи. – Захотелось проветриться. - И часто ты так? - Бывает.     Морская пена с шелестом накатывает на берег, не доставая буквально пару сантиметров до их ног. Волна разбивается о торчащие валуны, пуская солёные капли по округе. Несколько из них попадают на кожу, оставляя после себя маленькие прохладные точки. - Красиво поёшь. - Спасибо.     Джисон дёргает уголком губ на комплимент. Минхо наблюдает за ним краем глаза и чувствует неловкость. Со своей стороны за то, что так ворвался в чужое пространство. С его стороны за то, что его как будто застали за чем-то неприличным. Внутри появляется странное непонятное ощущение. Какая-то внутренняя интуитивная подсказка, подталкивающая к мыслям о том, что что-то здесь не так. Как минимум, не так просто. Как будто он явно тянул не песни не просто потому что ему ударило в голову. В его скованной реакции есть что-то ещё, что-то как будто даже уязвимое. Особенно учитывая то, что этот человек обычно легко реагирует даже на самые сметающие с ног вещи. - Ты где-то учился так петь? Просто звучало не как обычный вой в караоке после бутылки соджу. - Типа того. - Твоё хобби?     Джисон почему-то не отвечает сразу. После небольшой паузы и неловкого потирания колена ладонью, он поворачивается и внимательно смотрит на Минхо. Тот ловит взгляд, но ничего не говорит, молча ожидая того, что последует дальше. Джисон изучает кошачьи глаза, черты лица, оценивает эмоции, после чего как будто о чём-то задумывается, прикидывая и оценивая. Решая стоит ли открыть дверь туда, куда никому соваться не следует. Шумный выдох уносится ветром. - Я почти стал айдолом. - Почти? - Ушёл перед дебютом. Я… мне всегда нравилось петь. Я люблю музыку. Даже треки писал, прикинь? Научился танцевать. Не то чтобы прямо супер, но шпынять меня перестали. Ходил на все эти занятия, учился себя держать, подавать, всё такое. Петь мне нравилось больше всего, я из-за этого в агентство и подался, потому что хотел выступать на сцене, видеть, как толпа поёт вместе со мной. Но… - Джисон загребает ладонью песок и раздвигает пальцы, позволяя ему вытекать обратно вниз. – Меня так заебали все эти ограничения. Ходить самому куда-то нельзя, постить что-то без проверки нельзя, пользоваться телефоном, кроме отведённого времени, тоже нельзя, жрать нормально нельзя, курить нельзя, уезжать из общаги нельзя, что-то кому-то рассказывать нельзя, шмот свой выбирать нельзя. Только делай всё, что тебе говорят, молчи, слушай говно в свою сторону, жри всё это говно, кивай, говори, что не прав, иди делай то, иди делай это. Заставили удалить все свои аккаунты, доебались до каждого поста, доебались до учителей, вытрясли из них всё, что могли обо мне, доебались до каждого замечания в базе данных. Всё давили на то, что щёки у меня большие, что внешность не по стандартам, что кожа тёмная и надо отбеливать, пока она не отвалится нахер. Я просто… я так заебался это всё слушать. И я понял, что это не закончится. Что после дебюта меня будут так же чморить, только уже люди из интернетов, что мне тоже нельзя будет ничего сказать, не подумав сто раз, не проверив не задевает ли это чьи-нибудь, блять, политические и религиозные чувства. И просто сходить куда-то я тоже не смогу, и петь то, что хочу, не смогу, и ещё будет долг перед компанией. Поэтому я… я ушёл. У меня был шанс и я от него отказался.     Джисон вываливает голую правду одновременно с облегчением и стыдом, с отчаянием и грустью. Словно его ловят с поличным на том, от чего он упорно открещивался. Однако, возможно, он посчитал, что всё же стоит рассказать эту часть своей жизни. Коренную, важную, болезненную. Ту, которую он скрывает ото всех. Но которую решает сообщить человеку, перед которым внезапно хочется быть искренним. Чтобы проверить реакцию, узнать, как это видит он. - Ты жалеешь, что ушёл? - Сейчас уже нет. Мне кажется, я бы сломался и в итоге всё равно ушёл, если бы остался. Из-за всего этого говна. Я ненавижу, когда меня ограничивают. Я просто хотел петь. Наверное, по малолетке я не до конца понимал, что вообще значит быть айдолом. Что это не просто скакать по сцене и петь в микрофон. А когда понял… Я тогда пиздец загнался. Не знал, куда себя приткнуть, ведь я с детства занимался музыкой, это буквально всё, что я делал, тем более когда стал трейни. И предки, конечно же, были не в восторге. Мягко говоря. Они ведь столько денег вбухали в меня, в эту учёбу, в курсы. Поэтому когда я по сути выбросил это всё на помойку, они очень разочаровались во мне, потому что я их подвёл. Я сам захотел этим заниматься, они в это вкладывались, а в итоге я всё просрал. И потом стал просто преподом. Английский мне тоже всегда нравился, он хорошо у меня шёл и я просто решил попытаться от безысходности, чтобы не батрачить каким-нибудь официантом или бариста всю жизнь. Ясен хер, когда ты собираешься стать айдолом и строить карьеру селебы, а потом становишься каким-то там онлайн-преподом, то это пиздец какой скачок. Поэтому я сказал, что свалил заграницу, а сам уехал к херу на рога, чтобы ни с кем из родни не пересечься и не слушать всё это нытьё о том, каким я раньше был и каким стал. Я… ненавижу, когда предки мне звонят. Потому что каждый раз начинается поток одного и того же дерьма. Мама каждый раз вспоминает, что вот раньше у меня были такие планы, что я так выпрашивал эти курсы, так хотел быть певцом, а теперь забил на всё. И ничего не добился. - А она стала тем, кем хотела в детстве? - А? - Она исполнила свою детскую мечту? Свои планы? Типа, блять, в детстве многие хотят быть президентами и космонавтами. И что? – Минхо вскидывает ладони. – То, что они платили за тебя деньги, это их выбор, никто их под дулом пистолета не заставлял. Ты не спился, не сторчался, не убил человека, ты просто поменял работу. Тем более, раз ты понял, что это не твоё. По малолетке реально не знаешь вообще, как этот мир работает и во что ты вписываешься. Думаешь, что просто пойдёшь туда-то и сделаешь то-то, но по факту это нихера не просто. Я не шарю за айдолов и эту их звёздную индустрию, но это явно вообще ни разу не для всех, иначе все бы так шли что-то там тявкать в микрофон и грести бабки лопатой. Ты попробовал, понял, что это не твоё, и свалил. И в этом нет ничего такого. Лучше уж так, чем в процессе понять, что всё это говно полное, когда ты уже начал во всём крутиться, когда начал финансово от этого зависеть. Сейчас же тебя всё устраивает? - Ну… да. Просто иногда я думаю о том, что могло бы быть. Думаю, что слишком рано сдался, что, возможно, я бы как-то втянулся, привык. Особенно, когда предки на уши наседают. Я реально горел этим, хотел выступать, сутками торчал в зале для практики. И в итоге всё в никуда. Всё зря. - Почему зря? Ты понял, что ты хочешь петь, но не хочешь быть айдолом. Это тоже результат. Ты попробовал вариант, понял, что он не катит, и пошёл строить жизнь по другой линии. Что в этом такого-то? Да, ты не собираешь себе стадионы, но зато никто тебя не контролирует, никто не следит, не надо каждый свой чих контролировать. У тебя свободная жизнь. - Бестолковая, как сказали бы родители. - Да пошли они на хер. Если им важны какие-то там медали и достижения, а не ты сам, не твоё счастье, то они херовые люди. Я не знаю их лично и не хочу оскорблять твою семью, но это реально идиотизм. Если с тобой всё хорошо, если ты сам себя обеспечиваешь, ни от кого не зависишь, чувствуешь себя нормально, то какая разница? Да, была какая-то там мечта, но мечты могут меняться и это нормально. Их может не быть вообще. У меня нет мечты. И что? Со мной что-то не так? - Нет, конечно. Ты просто… живёшь, как тебе надо. - Вот именно. Если тебя устраивает твоя работа, жильё, условия, то что тут плохого? Что было, то было. Раз тебе нравится петь, то можешь записывать какие-нибудь каверы, я не знаю, тут податься в какие-нибудь бары и рестораны с живой музыкой. Необязательно для этого становиться айдолом. Главное заниматься тем, что тебе нравится. А всё остальное и тем более какие-то ебучие ожидания, которые себе построили твои предки, это их проблемы.     Очередная волна омывает песок, оставляя после себя тёмные разводы. Пена пузырится, прилипая к камням и откатываясь обратно. Джисон молчит, чуть прикусив губу и переваривая всё, что только что услышал, а его взгляд остаётся прикованным к движущейся линии прибоя, где каждая новая волна жадно впивается в песок и оставляет за собой шлейф из шипящей пены, растворяющейся в темноте. Лунный свет скользит по его лицу, высвечивая в чертах усталость и что-то похожее на облегчение, смешанное с недоверием, будто он не привык слышать слова поддержки в адрес собственных решений, привык ждать осуждения, упрёков, привычных уколов, от которых никуда не деться. В горле поднимается тяжёлый ком, но он глотает его, не позволяя поддаться привычному порыву пожалеть себя и побарахтаться в привычном болоте уныния. Он смотрит на покачивающееся море, но краем глаза всё равно продолжает ловить силуэт Минхо - прямой, уверенный, спокойный, словно укоренённый в этой ночи так же прочно, как чёрные скалы Корабельного Утёса. В какой-то момент даже становится завидно, что тот умеет так просто и жёстко ставить всё на свои места, без лишних сантиментов, но при этом именно в этой прямоте слышится самое настоящее участие, в котором нет ни грамма фальши. - Ты первый, кто так сказал, - наконец выдыхает Джисон, его голос ломается на последнем слове, и он усмехается в полголоса, пытаясь скрыть неловкость. - Обычно все бубнят про то, как я всё проебал. Что я слабак, что не дожал, что не хватило характера, что это бы окупилось. Что я, сука, сдулся, когда было труднее всего, а надо было терпеть, как все терпят говно на своих работах. - Да и пошли бы они все в жопу со своими советами. Никто не обязан тащить на себе то, что ломает изнутри. Типа, что надо терпеть всё говно, которое на тебя падает, что это норма, что так поступают сильные люди. Это не сила, это тупость. Ты вылез, пока мог, пока тебя не сломало, значит, у тебя как раз и хватило мозгов понять, что лично для тебя оно того не стоит.     Слова звучат так, будто они упираются прямо в сердце, и Джисон на мгновение закрывает глаза, позволяя ветру унести часть тяжести, с которой он слишком долго ходил один. Морской воздух холодит кожу, солёные капли липнут к губам, и он внезапно понимает, что впервые за долгое время кто-то не пытается тащить его назад в прошлое, а наоборот, помогает оставить его там, где оно должно быть. Волны бьются о скалы Корабельного Утёса и в их тяжёлом неумолимом шуме слышится странный отклик тому, что только что произошло между ними, как будто вода размыла именно те границы, которые давно нужно было снести, дать себе больше простора для искренности и принятия того, что определённые вещи просто случаются. Джисон скребёт ногтями по своим коленям и снова смотрит на Минхо, впрочем, в этом взгляде уже нет прежнего смущения - только осторожная благодарность и что-то новое, едва уловимое, но гораздо более значимое. - Спасибо. - За что? - За то, что помогаешь мне принять себя таким, какой я есть. - В этом мире только менты всегда примут тебя таким, какой ты есть.     Неожиданная шутка вдруг пробивает Джисона на откровенный хохот. Он смеётся, закидывая голову и дёргая плечами, рука прикрывает рот, но его смех всё равно разносится над прогалиной среди валунов чистым чуть гулким звоном. Он не может успокоиться ещё четверть минуты, после чего шумно выдыхает и утирает глаза. Сидящий рядом Минхо кривит губами, с неожиданной жадностью ловя эту реакцию. Радуясь тому, что получилось его развеселить. Чувства других людей всегда было сложно понимать, однако почему-то открытая боль Джисона, ещё оставшаяся где-то внутри, кольнула и его тоже. Минхо чувствовал, что тот несёт в себе в разы больше, чем просто глупые шутки и рандомные факты обо всём на свете, но не подозревал, что это что-то настолько масштабное.     Отсмеявшись, Джисон делает глубокий вдох и зачёсывает волосы назад. Тонкое угольное кольцо сползает обратно на лоб и чуть покачивается на морском ветру. Внутри непривычно пусто. Как будто даже чисто. Словно солёные капли омыли все поверхности и вымыли лишнее. Понятное дело, что так просто от годами гнетущих его мыслей он не избавиться. Тем не менее, тот факт, что его выслушали и отреагировали спокойно, лишний раз напомнили, что он не натворил чего-то смертельного, помогает дышать легче. Настолько, что через пару секунд голова поддаётся порыву и опускается на чужое плечо. Минхо чуть поворачивает голову на внезапное вторжение в личное пространство. Впрочем, тепло и вес Джисона не нарушают баланса внутри. Они заставляют что-то над диафрагмой сжаться. Подтянув колени к груди, Минхо обхватывает их руками, но голову с плеча не скидывает и просто позволяет ей быть. - Не замёрз ещё? Тут ночи холодные. - Нет. А ты? - Нет. - Посидим ещё? - Окей.     Морской воздух густо висит между ними, смешиваясь с тёплым запахом сырого камня и йода, и ночь постепенно становится не просто фоном, а чем-то живым, втягивающим в себя все лишние слова и оставляющим только ту тишину, в которой можно быть честным без страха. Волны у Корабельного Утёса гремят как древние барабаны, отбивая медленный ритм, под который каждый вдох и каждый взгляд ощущаются яснее, чем прежде, а сверчки в траве вторят этому звуку, поселяя в груди покой. Джисон сидит тихо, не думая ни о том, что будет завтра, ни о том, что мучило его вчера, и впервые ощущает, что «сейчас» - это не провал между днями, а полноценное место, где можно задержаться, момент, который можно и нужно прожить. Минхо же смотрит в темноту, где очертания утёса сливаются с небом, и хотя он не привык позволять себе слишком многое чувствовать, именно в этот момент он принимает тот факт, что эти чувства у него всё же есть. Их можно всколыхнуть. Их можно пропустить через себя. И это не всегда несёт с собой что-то пугающее и опасное. Всё зависит от того, перед кем они раскрываются. И если этот человек готов раскрыть свои в ответ, то всё становится честно. В этом странном, солёном, прохладном спокойствии они оба находят то, чего давно не хватало: возможность быть собой рядом с кем-то, кто сам захочет остаться.