Вилла у Корабельного Утёса

День над виллой стоит тёплый и влажный, солнце расползается по стенам мягким золотом, в окнах колышется морской сквозняк, несущий с собой запах соли, водорослей и прелой древесины, впитавшей за годы дыхание моря. Воздух внутри дома живёт своим ритмом: где-то на кухне позвякивает оставленная ложка, откуда-то из сада доносится щёлканье цикад, а из-за приоткрытых створок дверей с террасы тянет терпким ароматом цитрусов - лимоны и мандарины зреют прямо на ветках, их кожура блестит в свете, будто покрытая тонким слоем масла.     В гостиной, где тень от балок лежит узкими полосами на полу, Минхо методично двигается со шваброй, ритмично, размеренно, каждый взмах является частью давно отработанного ритуала. Вода в ведре мутнеет от древесной пыли и налетающего с пляжа песка, но он продолжает драить половицы с тем особым упрямством, с каким делает всё, что требует порядка и конкретного результата. Он отступает шаг за шагом, скользя взглядом по чистой, влажной поверхности, следит, чтобы ни одно пятно не осталось пропущенным, а потом переносит ведро, полощет швабру и снова погружается в повторяющееся движение, будто в тихую медитацию. Когда он доходит до лестницы, солнце уже смещается к окнам, и свет, пробиваясь сквозь стекло, дрожит в волнах отражений на мокром полу. Уборка переходит в коридор, движения становятся медленнее, почти ленивыми, воздух густеет от запаха воды и мыла, всё это сливается в мягкую, тягучую атмосферу домашнего дня. Закончив, он поднимает ведро, и выходит на улицу, где солнце слепит глаза, трава у дома блестит от поливки, а по другую сторону слышно, как волны лениво перекатываются у берега.     Минхо выливает воду в густую зелень за садом, наблюдая, как она быстро впитывается в землю, потом вешает пустое ведро на крючок у ворот, берёт шланг, открывает кран, и под шипением воды тщательно полощет тряпку, выжимая её с ярым упорством, выбивающим капли из волокон до белых костяшек. Когда вода стекает с ткани тонкой струйкой, он поднимает взгляд на огород, прикидывая план последующей работы, потягивается и разминает мышцы. Минхо возвращается в дом, где пахнет влажной древесиной, солнечным теплом и чуть слышным, еле уловимым ароматом чистоты. В прачечной тихо, только чуть бурлит вода в бойлере, и в этой тишине он вешает тряпку на сушилку, чувствуя, как воздух внутри помещения густеет от тепла и влаги. Подняв голову, он вспоминает, что на верхней полке теперь пусто - бутылка с моющим средством закончилась. Минхо проводит рукой по затылку, задумчиво прищуривается и решает не откладывать, потому как лучше сейчас принести новый бутыль и поставить на место, чтобы потом не забыть и не мотаться туда-сюда по сто раз. Он выходит из прачечной, заступает на лестницу, и дерево под ногами едва слышно скрипит, привычно реагируя на каждый шаг. В доме тихо, только с улицы доносится шелест листвы и далёкий зов чайки. Он поднимается всё выше и когда достигает площадки второго этажа, уже собираясь пройти к кладовке на другом конце коридора, вдруг останавливается - неосознанно, поддаваясь рефлекторному замиранию мышц. В тишине различается голос. Негромкий, но с надломом, с усталостью, в которой ещё пульсирует гнев. - Меня просто заебало, что меня, блять, никто ни во что не ставит, - голос Сынмина звучит глухо, с хрипотцой, будто выжатый из горла. - Раз всем кажется, что я тут ни хера не делаю, просто сижу и хуйнёй страдаю, а сам бабки на этом рублю, то пусть, сука, попробуют сами. Серьёзно. Пусть идут и пробуют, делают на этом обосраться какие огромные деньги, раз это, блять, как нехер делать, само собой всё работает, а ты можешь лежать коктейли потягивать и жопу чесать. Пусть сутками снимают, монтируют, выкладывают, читают это дерьмо под каждым постом, слушают, как все их ненавидят за то, что у них складка на одеяле идёт не под тем углом. - Да никто не говорит, что ты ни хера не делаешь, - другой голос мягче, но всё равно серьёзный, в нём есть осторожность и настойчивость одновременно. - Просто... для многих людей это непривычно. Не все понимают, что это за работа. Раньше люди зарабатывали по-другому, вариантов особо и не было, все делали плюс-минус одно и то же. Это сейчас есть работа онлайн, блоггерство, инфлюенсеры, всё из этой серии. Не все ещё к этому привыкли, почти никто не знает, да не то что не знает, даже не задумывается о том, что вообще происходит за кадром, с чем приходится сталкиваться, что такое выставлять себя в интернет, где есть куча всяких долбоёбов.     Минхо напрягается, прислушиваясь, чувствуя, как внутри что-то отзывается. Он узнаёт этот голос, он никогда бы не спутал его с другим. Это Джисон. - Мы просто устали, - продолжает тот, и в его тоне слышится что-то похожее на сожаление. - Вчера весь день, с утра до ночи, камера перед лицом, потом ярмарка, шум, фейерверки, все на своей волне, хотят просто расслабиться и ни в чём себя не ограничивать. А ты когда снимаешь, то все как будто должны выполнять твои команды, никуда не лезть, стоять, ждать, либо делать что-то по сценарию. Для тех, кто не привык перед камерой маячить, это некомфортно и выводит из себя. Это не повод тебя принижать как-то, я знаю, но… иногда мы просто устаём, и всё выходит грубее, чем должно было. Никто не хотел тебя обидеть, мы если что-то говорим, то обычно это просто приколы.     Внутри комнаты повисает короткая пауза, наполненная дыханием, почти ощутимым в воздухе. Минхо стоит у стены, глядя на приоткрытую дверь, за которой солнечные лучи вычерчивают на полу полосы света. В этой паузе он впервые за долгое время чувствует нечто странное, будто мир вокруг них, этих нескольких людей, связанных общей жизнью под одной крышей, вдруг хрупко балансирует между молчаливым пониманием и тем, что может снова сорваться в миксер. Сквозняк колышет занавеску в коридоре, принося с собой запах моря и слабое эхо голосов, которое растворяется где-то в тёплом воздухе, но слова Джисона отдаются у него в голове, оставляя там какой-то тихий, звенящий след. Прошлой ночью все так растерялись после внезапного срыва Сынмина, что просто обменялись парой обрывистых недоумённых фраз и разошлись по комнатам. На завтрак тот не спустился и сам потом ходил гремел посудой, когда остальные уже разошлись. Минхо не может точно сформулировать своё отношение к этой ситуации. Его действительно раздражает наигранность, он не любит фальшь, не любит, когда кто-то начинает направлять других и как-то выгибать под себя. Поэтому он и огрызался при любой возможности, его настолько выводит весь этот театр, что он не может сдержаться. Ему прямо хочется задеть Сынмина, чтобы тот понял и признал, что с моральной точки зрения ведёт себя максимально двулично по-ублюдски, раз обманывает людей. - Да, блять, я… у меня есть своя картинка в голове, я знаю, что хорошо заходит, какие кадры мне нужны. Я не заставляю никого сниматься, но если уж вы всё равно попадаете, то мне надо, чтобы это было правильно, чтобы это поднимало просмотры. - Просто это твой канал, понимаешь? Твоя работа. Для нас это не работа. Один раз снялись, ладно, два раза, ладно, помогли там с чем-то, что-то там устроили тебе, как тебе надо. Но это реально начинает заёбывать, когда хочется просто побыть в моменте, а тебя дёргают. Снимай, сколько влезет, никто ведь не против, просто учитывай, что для нас это что-то левое. - Никто не против, ага, - Сынмин фыркает и чем-то шуршит. – Как будто я без этого всяких доёбов в свой адрес не слышу. Особенно от Минхо, этому только дай повод поговнить и высраться.      Челюсти сжимаются. Минхо грузно выдыхает через нос, щурясь в дверную прорезь. Даже интересно, что он там сейчас про него наплетёт за спиной, ведь за спиной все смелые. - Он не со зла это делает. - Ну да, из лучших побуждений. - Дело не в побуждениях и это не для того, чтобы тебя как-то унизить, - голос Джисона становится чуть выше, речь быстрее. – Понимаешь, вы просто очень разные в этом плане. Я могу тебя понять в рамках контента, в рамках того, что ты нашёл нишу, по которой можно делать хороший контент, который сожрут. И да, этот контент приходится рисовать и что-то там подстраивать, ну потому что по факту в соцсетях очень много пиздежа, очень много картинок, которые рисуются специально под конкретную аудиторию. Мне это понятно, для меня это нормально, я тоже в соцсетях кручусь, хоть и не так мощно, как ты. Но Минхо другой. У него совсем другой бэкграунд, здесь сельская местность, здесь ничего не делается на показ и всё такое, какое оно есть. Для него это норма, это основа жизни. Поэтому то, что у тебя какая-то фейковая персона в Тик-токе, для него кажется дикостью, чем-то неправильным, он видит, что ты постоянно играешь на камеру, и его это бесит, потому что он не переносит враньё. Поэтому он и язвит, когда это видит, для него это неправильно. - И что теперь мне молча хавать это всё? Его вообще ебать не должно, что я делаю. - А тебя ебать не должно, что он о тебе думает и говорит. Я не говорю, что он правильно поступает. Ну и ты тоже не можешь отрицать, что обман – это не есть хорошо. - Никому этот обман не вредит, это моё дело. - Твоё-то дело твоё, но мы всё равно тут взаимодействуем в одном кругу. Просто постарайся не воспринимать это на личный счёт. - А как мне всё это говно воспринимать? - Он говнится не на тебя, как на человека, а на то, что ты делаешь. На враньё и постанову. Вы в этом плане из разных миров абсолютно, у вас разные взгляды на жизнь и ценности. Но при этом вы оба одинаковые в том, что не можете смолчать, вот и цапаетесь вечно. В этом плане вы очень похожи, у вас нет этой гибкости и фильтра. Спизданули на эмоциях и забыли. Либо жалеете, а уже ничего не сделаешь и обратно не отменишь.     Кошачьи глаза расширяются. Минхо, припавший спиной к стене, поначалу даже не понимает, как на это реагировать и как воспринимать. Он впервые слышит что-то такое о себе. Что-то не сугубо положительное, но и не сугубо отрицательное. Взгляд со стороны, о котором сам он даже не задумывался. Минхо для себя просто существует таким, какой есть, он никогда не пытался раскладывать себя на какие-то составляющие и понимать природу своих реакций, да и кто вообще так делает? Однако Джисон… он как будто наблюдает за ним и пытается понять, не принимает лишь поверхностный образ и старается распутать тот клубок, из которого состоит внутренний мир человека. Он не делит его на чёрное и белое, а словно воспринимает как что-то цельное. - Ни хера мы не похожи. Я до других вообще-то не докапываюсь со своими комментариями, - после паузы Сынмин цыкает, впрочем, более глухо. - Ага, а вчера что это было? - Это другое, это по работе. - Да нифига подобного, те же яйца только в профиль, - слышно, как половица чуть прогибается от переступания на другую ногу. – Вы похожи в том, что не умеете смолчать, вот и собачитесь вечно. - И что, мне молча жрать это всё или что? - Нет, я это к тому, что ты должен понять, что так же, как и ты нам что-то вбрасываешь, он так же вбрасывает это и в твою сторону. В любом случае, если бы ты его реально бесил, тебе бы аренду не продляли. А если бы он реально тебя бесил, то ты бы просто свалил на другой остров. У нас всех тут просто разные взгляды на жизнь, свои дела, мысли и прочее говно. Теперь мы знаем, как ты себя чувствуешь, что тебе херово, что ты тоже устаёшь от этой своей работы. Но и ты тоже отделяй рабочее от личного, камера для тебя, а не для нас. Мы люди, а не твой контент. А для нас ты друг, а не блоггер.     Над виллой с криком проносится чайка, улетающая в сторону Корабельного Утёса, омываемого пенящимся морем. Листья сливового дерева за домом шелестят, потираясь о стену. Какое-то время на втором этаже тихо, после чего раздаётся шумный выдох. - Ладно, может я увлёкся и немного обнаглел. Я понимаю, что вы люди со своими жизнями и мой контент вас не касается. Просто… на этой неделе все как будто повылезали, чтобы меня обосрать. Доёбывались до всего, под каждым видео. Накипело. - Пошли они в жопу. Эти диванные критики сами ни хрена не добились и тешат своё эго, пытаясь высираться и отыгрываться за свою же жалкость на людях в интернете. Были бы у них свои дела и своё счастье, они бы не стали тратить время на то, чтобы кого-то обосрать. Они просто ебанутые обделённые утырки. - Это-то понятно, просто легче от этого не становится, когда ты открываешь комментарии и видишь, что тебе желают пойти повеситься из-за того, что у тебя грядки не по инь-яну посажены, блять, а это даже не мои грядки. - Ясен хер, что это обидно, но надо уметь отвлекаться от этого всё равно. Кидай их в блок и всё. - Кидаю. - Ну вот. Если что, то приходи, поболтаем, можешь выговариваться. - Я не нытик. - Выговариваться – это не ныть. - Всё равно. Ладно, я… спасибо. Просто… психанул вчера. - Да забей, всё нормально. Все поняли, что ты заебался, ещё накатили вчера. Всё окей. - Окей. - Давай, я пошёл работать.     Шаги становятся ближе. Опомнившись, Минхо выпрямляется и бросается обратно на лестничную площадку, стараясь не шуметь одеждой. Однако стоит ему преодолеть буквально две ступеньки, как включается та самая автоматическая подсветка, из-за которой в своё время возникло столько проблем. Охровый свет расползается по пролёту, также проливаясь на коридор второго этажа и мгновенно выдавая его присутствие. Минхо застывает, понимая, что уже нет смысла куда-то дёргаться. Подняв голову, он встречается с любопытным взглядом Джисона, который вместо комнаты решил проверить источник света. - Привет. - Привет.     Пальцы скользят по гладкой древесине перил. Минхо ощущает себя крайне неловко и странно, отводя взгляд и осознавая тот факт, что его по сути поймали за подслушиванием в собственном доме. Казалось бы, любой мог пройти и услышать, но он прекрасно знает, что сам остался под дверью и намеренно слушал чужой разговор, который также затронул и его персону. - Давно ты тут? - Минуты три. В кладовку шёл. - Понятно, - Джисон почёсывает локоть. – Ты всё слышал? - Ну да. - И что ты думаешь? - О чём? - Обо всём. - Ничего. То, что я хуйло прямолинейное, я и так знал. - Я ведь не это имел в виду, - Джисон с тихим смешком спускается на ступень ближе. – Я просто сказал ему, как я это вижу. Я не говорил, что у тебя какой-то не такой характер. Ты просто любишь прямоту. Как я понимаю. И мне это в тебе нравится. - Ты опять делаешь эту свою штуку, чтобы срулить, - Минхо качает головой и кривит уголок губ. - Да нет, я типа не скрываю свои мысли. Мне реально это в тебе нравится, - Джисон как ни в чём не бывало пожимает плечами. - Ясно. - Прости, если обидел. - Не обидел. Я не такой чувствительный. - Ну а что ты сам думаешь про всю эту ситуацию? Про то, что я сказал. - Чего там думать? Да, он бесит меня этой своей камерой и постановой, это факт. А то, что ему там написывают… он сам выбрал эту карьеру. Ясен хер, что это выводит из себя. И как бы… мне насрать, что он делает, пусть делает, что хочет, если он не будет тыкать мне камерой в рожу и указывать, как мне встать и куда мне смотреть. - Мне кажется, он сделает свои выводы. Иногда бывает, что, ну, заносит немного, это ведь тоже а-ля такой шоубиз в своей области, я понимаю. Накопилось, ему надо было это вылить. Мы его единственные друзья.     Минхо на это неопределённо ведёт плечом и похлопывает ладонью по лакированной древесине. Он не знает, что ещё добавить на эту тему, ему непривычно и некомфортно говорить о чьих-то там чувствах, о своём отношении к этому всему. Он всё равно уже не злится и в какой-то степени может принять то, что иногда внутри происходит взрыв, а сдерживать и фильтровать себя действительно очень сложно. - Пахнет древесиной, - Джисон не настаивает на ответе и, похоже, легко переключается на другую тему, втягивая в себя воздух так, что крылья носа забавно двигаются, как у какого-то грызуна. - Я помыл полы на первом этаже. - А, вот почему такой прикольный запах. - Так что не топчи там своими босыми ногами, пока не высохнет, а то тряпкой получишь. - Мам, это ты?     Минхо грозно цыкает, показательно потряхивая кулаком. Джисон на это лишь довольно смеётся. - Ладно-ладно. Чего дальше по планам? - В саду буду ковыряться, как обычно. - Кверху сракой? - Сраку кверхой. - Понял, - Джисон издаёт смешок. – Что ж, удачи тебе с твоей сракой кверхой. - У тебя уроки? - Ага. Один, потом перерыв, потом ещё один. Дурацкие неудобные переносы. - Так отмени второй. - Денег-то хочется, куда я денусь? Пойду раздавать люлей всяким мазафакерам, - вздохнув, Джисон отдаёт честь пальцами и вновь заступает на уровень второго этажа, поднимаясь по ступени. – Бывай.     Минхо угукает, кивая, и, проводив его взглядом, спускается на первый этаж. Схватившись за колонну перил, он сворачивает, перескакивает в коридор, ведущий к заднему двору, и шагает к двери, стараясь держаться стены, чтобы самому не наследить и хоть на какое-то время оставить дом в близком к идеальному состоянии. Губа покусывается изнутри. Несмотря на свои слова о том, что ему плевать, Минхо ещё какое-то время обдумывает ситуацию. Срыв Сынмина, то, с чем ему приходится сталкиваться, слова Джисона о своём характере, разговор в коридоре. Жизнь внезапно стала какой-то пухлой, многогранной, появилось столько новых слоёв, связанных с живущими под одной крышей людьми. А также слоёв, связанных с собственными чувствами. Те внезапно зашевелились, причём так, как никогда раньше не было. Да и постояльцев таких раньше не было. Они приезжали и уезжали, сливаясь друг с другом, быстро теряясь в памяти, не оставляя после себя особых следов. Нынешняя же компания мало того, что задержалась здесь надолго, так ещё и каким-то образом проникла гораздо глубже в его рутину, создала свои собственные связи. Особенно один человек.     Минхо решает переключиться на работу в саду, чтобы лишний раз не копаться в этих раздумьях. Они продолжают вызывать настороженность из-за своей новизны, поэтому он предпочитает плыть по течению, а не ковыряться в самом себе. Минхо выходит на задний двор, и жар послеобеденного солнца обрушивается на плечи сразу, с тяжестью, от которой воздух дрожит над травой. Всё вокруг залито светом - густым, плотным, вязким, как мёд, он стекает по стенам дома, ложится на листья, искрится в каждой пылинке, сонно плывущей в пространстве. Воздух напоён запахами земли, пряной зелени и морской соли, принесённой ветром от залива, где волны мягко перекатываются через песчаную косу. На заднем дворе всё дышит теплом и жизнью, пчёлы неутомимо кружат над цветами, откуда-то из-за забора доносится стрёкот кузнечиков, а под навесом сушится бельё, покачиваясь на ветру. Минхо прищуривается, морщится от солнца, поправляет чуть сползшие шорты и, закатав рукава, направляется к грядке с горохом. Стручки давно поспели и грузно свисают над почвой, зелёные стенки чуть потрескались от зноя. Он собирает горох шустро, сосредоточенно, движения выверенные, привычные, пальцы ловко срывают стручки, складывая их в пластиковое ведёрко, и этот размеренный процесс, как всегда, даёт ощущение покоя, того самого ритма, в котором всё просто и логично.     Когда горох собран, он перемещается к другой грядке, где растут мята и мелисса. От них исходит густой аромат, сладкий, с горьковатой прохладой, который мгновенно освежает, будто глоток воды после долгой жары. Минхо аккуратно срывает пучки, чтобы не выдернуть корневую систему, встряхивает их, чувствуя, как листья холодят кожу, и на мгновение задерживает пальцы на свежем зелёном стебле, вдыхая запах. Ветер шевелит края рубашки, солнце обжигает затылок, и он, поморщившись, смахивает пот со лба, бросая взгляд на сад. Розмарин цветёт крошечными сиреневыми звёздочками, лаванда рассыпает в воздухе пыльцу, лимонное дерево у стены дома мерно шелестит листвой, а у дальнего забора тянется вверх куст роз с алыми лепестками.     Закончив со сбором и перенеся всё в тень на веранде, Минхо высыпает удобрение в лейку, добавляет воды, тщательно перемешивает содержимое и обходит ряды растений, щедро поливая землю там, где она уже треснула от жары. Он двигается методично, без спешки, чувствуя, как спадает напряжение, оставшееся после вчерашнего вечера. Руки пачкаются в земле, на лодыжки летят капли грязи, но это его не смущает - напротив, есть в этом что-то успокаивающее, когда каждый шаг, каждое движение имеет смысл, и результат виден сразу: листья поднимаются, цветы выпрямляются, земля темнеет от влаги. Когда солнце переваливает за зенит и становится чуть мягче, он решает заняться тем, что давно откладывал, - альпийской горкой у края сада, где когда-то рос дикий шиповник. Несколько месяцев он собирал по всему острову камни: на обрывах, у дороги, на старых тропах, возле ручья, где они лежали в тени, отполированные водой и временем, с гладкими краями и прожилками, похожими на тонкие жилы мрамора. Сегодня утром, заезжая в лавку, чтобы выложить новые брелоки на полку, он наконец нашёл последние - два небольших камня с интересной формой, будто выточенные морем, и теперь, сложив их в тележку, везёт к участку. Колёса глухо стучат по кирпичной дорожке, воздух искрится теплом, цикады, облепившие стволы деревьев, заливаются громче. Минхо разгружает камни, ставит их по кругу, примеряет, переставляет, пока каждый не ляжет на своё место под нужным углом, чтобы композиция выглядела естественно, как будто сама выросла здесь. Между камнями он оставляет пространство для растений - там уже покачиваются крошечные синие незабудки, белые колокольчики, пышные кустики чабреца с розоватым оттенком, а в центре раскинулась низкая горная гвоздика, чьи лепестки чуть подрагивают от ветра. В воздухе стоит запах земли и камня, тяжёлый, но чистый, словно сама природа отзывается на его труд.     Он утрамбовывает землю вокруг последнего камня, ладонью прижимая рыхлый грунт, когда замечает на краю веранды тень. Подняв голову, он видит Джисона - тот стоит, прислонившись к деревянной стойке, в свободной белой футболке, с взъерошенными от ветра волосами, и в его позе есть что-то лёгкое, расслабленное, будто весь день он просто бродил без дела, а потом случайно оказался здесь, хотя сам как обычно усердно работал, сражаясь с людской тупостью. - Чем занимаешься? – Джисон соскакивает с крыльца и шагает к нему, взгляд цепляется за горку, за выложенные камни, за зелень между ними. - Красиво получается. - Альпийской горкой. Землю утрамбовываю. - Ого, ты типа и ландшафтный дизайнер до кучи? - И швец, и жнец, и на хуе игрец. - Такое мы понимаем и уважаем.     Джисон со смешком рассматривает растения и, наклонившись, сам смахивает налипшую землю с одного из крупных овальных камней. Минхо докапывает последние сантиметры земли, плотно прижимает ладонью поверхность, после чего распрямляется, смахивает пыль с рук и хрустит затёкшей шеей. Воздух дрожит от жары, но уже чувствуется лёгкое дуновение, то самое, которое приносит прохладу перед вечерним спуском солнца.     В этот момент где-то совсем рядом слышится мяуканье - протяжное, звенящее, чуть обиженное, будто кто-то требует внимания, но не слишком настойчиво, чтобы не потупиться своей великой гордостью. Джисон поднимает голову, осматривается и через пару секунд всё-таки замечает Вафлю, растянувшегося на толстой ветке раскидистой яблони у дома. Тот щурится от солнца, специально устроившись так, чтобы тело было в тени, а морда грелась под лучами в прорезях листвы, пушистый хвост с налипшим репейником лениво подёргивается, а уши настороженно поворачиваются в их сторону. - Вот ты где, пушистая жопа, - Джисон улыбается, делая пару шагов к дереву. – Кис-кис, идём к нам. - Только попробуй зайти домой и грязными лапами по чистому полу пройти, старый блядун, я тебя на варежки пущу, - грозит Минхо так, как будто его слова могут понять.     Кот даже не дёргается, только переводит взгляд на хозяина, сонно моргает и ещё шире растягивается на ветке, положив морду на лапы и демонстративно игнорируя всяческие обращения к своей важной персоне. Джисон пытается подманить его мягким голосом, вытягивая руку, но Вафля лишь дергает хвостом - медленно, с таким достоинством, будто каждое движение рассчитано заранее, как у существа, уверенного в своём превосходстве. Минхо невольно усмехается, наблюдая за этим немым противостоянием: солнечный свет дробится на листьях и падает пятнами на землю, где от пыли поднимается рассыпчатый тёплый аромат спелых яблок. День движется к вечеру, и всё вокруг кажется странно спокойным, как будто сам воздух стал мягче, а шум моря доносится издалека. Ровный, мерный, наполняющий всё пространство. - Хорошо ты устроился. Я тоже так хочу.     Услышав голос, Минхо ещё пару секунд разравнивает участок земли, прикрывая его растущей рядом травой. Затем он поднимает голову и его глаза расширяются. - Эй, Тарзан, блять, куда ты полез? - Я тоже хочу наверху посидеть, - Джисон уже стоит ногой на выпирающем корне яблони и, схватившись за нижнюю ветку, подтягивает себя вверх, цепляясь второй рукой за следующую. - Тебе нравится себя калечить или что? Только гипс сняли. - Да нормально всё… будет, ох. Дерево крепкое, веток куча. - Я тебя не повезу опять на машине в больницу. - Я и не прошу. Сейчас как… опа, и ещё раз… опа.     Устроив ногу в расщелине между веткой и стволом, Джисон выпрямляется и хватается за ближайшую ветвь. Он сжимает губы в полоску от усилий, когда подтягивается выше и забирается на выступ широкой части ствола. Труха сыплется с верхушки, потревоженная обильным потряхиванием кроны. Минхо ощущает неприятные движения где-то в кишках, наблюдая за тем, как этот ненормальный Хан Джисон лезет наверх, видимо, решив, что ему слишком спокойно живётся на земле. Конечно, если он упадёт, то это будет совершенно не проблема Минхо, сам виноват. Тем не менее, как-то расслабиться и отвернуться не получается. Плюнув в траву, Минхо топает к шлангу, быстро споласкивает измазанные в почве руки и подходит к яблоне, мысленно прикидывая, как его ловить, чтобы уменьшить ущерб для них обоих. - Ай, блять… - Джисон матерится и со свистом выдыхает, когда очередная ветка, за которую он схватился, начинает трещать, так что приходится перестроить маршрут. - Тебе детство в жопу ударило? Слезай оттуда нахер. - Нормально. Да, Вафля? Не только ты можешь в ниндзя играть.     Джисон дружелюбно улыбается и машет рыжему коту, который последнюю минуту наблюдал за ним с крайней подозрительностью. Заметив, что человек вдруг какого-то хрена поднялся с земли и стремительно подбирается по дереву до его уровня, Вафля встаёт и нервно дёргает хвостом, оценивая обстановку, после чего всё же недовольно мяукает, шамкает языком и в один широкий прыжок забирается на ствол, впиваясь в него когтями. Ошмётки коры летят вниз, путаясь в волосах чихающего Джисона. Кот же шкрябает когтями выше и затем исчезает в одной из густых крон, теряясь в клубах сочной листвы. - Ну вот, съебался. - Скажи спасибо, что не на башку тебе.     Минхо грузно выдыхает через нос и упирается запястьями в бока. Он не сомневается в способности Джисона создать себе приключения на ровном месте, поэтому предчувствует опасность в каждом движении. Хотя стоит признать, что с этого ракурса обтянутые ореховой тканью шорт ягодицы выглядят вполне привлекательно, перетягивая на себя внимание и заставляя наблюдать за плавными линиями. Однако же приходится встряхнуться и снова сосредоточиться на том, чтобы проконтролировать чужую безопасность. - Та-дам, - Джисон, наконец, забирается на толстую ветку и выпрямляется, держась за ту, что протягивается над головой. – Вау, как тут круто. Даже не так жарко и море видно, офигеть. - Не свались, а. - Ты так переживаешь за меня, - Джисон широко улыбается с явным лукавством, чуть выгибаясь вперёд и нависая над ним. - Не обольщайся. Не хочу просто потом с ментами разбираться и объяснять, откуда у меня во дворе переломанный труп, - фыркает Минхо, отводя взгляд. - Ага, ну окей. Идём ко мне. - Чего? - Ветка прочная, двоих выдержит. Посидим. - Мне заняться, думаешь, больше нечем? - Да ладно, чего такого? Ты когда-нибудь лазил сюда? - По малолетке. - Ну вот, сейчас уже всё поменялось. Идём. - Мне не пять лет, чтобы лазить по деревьям. - Ну ладно. Если не можешь залезть, то не страшно. - Я могу залезть, мне просто это нахер не надо. - Если бы мог, то залез бы. Но я не осуждаю, возраст всё-таки. Значит один потусую, у меня минут пятнадцать до созвона есть как раз.     Джисон чуть вскидывает плечи с беспечным видом, полным понимания. Он чуть щурится, смотря на полосу бирюзового моря, виднеющуюся сквозь прорезь в листве. Затем он хватается за ствол и аккуратно приседает, перемещая вес так, чтобы вытянуть ноги по одной, а затем полностью сесть на ветку. Кроссовки покачиваются в воздухе. Минхо поджимает губы. Он прекрасно понимает, что всё сказанное было провокацией. Тем не менее, тот факт, что его обвиняют в том, что он не может залезть на какую-то там яблоню, когда он и не таким занимался и вообще прыгал в море со скалы, скребёт его изнутри.     Это скребущее ощущение настолько сильное, что Минхо запрыгивает на торчащий корень, с силой отталкивается от него и, схватившись за ветку, поднимается вверх почти на целый метр, упираясь подошвой о шершавую прогалину в стволе для лучшего сцепления. Он цепляется за ветвь выше, подтягивается, как на турнике, помогая себе ногами, и в считанные секунды подбирается к выемке в стволе. Тело, натренированное ежедневной работой и прошлым опытом, не испытывает особых трудностей. - Вау.     Джисон кривит губы и впечатлённо выгибает брови, наблюдая за его лёгким подъёмом и проступающими на руках мышцами, когда накинутая на майку рубашка сползает до локтей. Он осторожно двигается вправо по ветке, держась за торчащие вокруг сучья и освобождая место. Минхо ловко приземляется рядом, используя ствол в качестве опоры. Плечи гордо расправляются. - Учись, салага, никаких лишних телодвижений. - Снимаю, шляпу, мастер ниндзя.     Совершенно не обижаясь на подобный выпад в свою сторону, Джисон со смешком делает вид, что стаскивает с макушки головной убор, и кивает. От него веет тропическими цитрусами. Запах смешивается с терпкими дуновениями, окутывающими яблоню. Минхо поправляет рубашку и переводит взгляд на полосу моря впереди. Вид и правда неплохой. Переплетения листьев создают интересные формы, искрящиеся золотом, льющимся из плывущего по небу солнца, медленно заступающего на тропу в направлении вечера. Ветер приятно ерошит волосы и забирается под майку, воздух здесь чуть прохладнее, чем внизу, несмотря на жар вечная тень растений поддерживает свой личный микроклимат. - Полетать захотелось? - Не бубни.     Нога Джисона качается в сторону, задевая его ногу. Кожу то окутывает тепло, то обдаёт слабый ветер. Глухие удары трущейся друг о друга обуви переплетаются с шелестом листьев и криками цикад. - Ты как пятиклассник, который пытается привлечь к себе внимание. - Может потому что я хочу привлечь твоё внимание?     Джисон ни капли не тушуется на полученный выпад, а признаёт его. Круглые глаза, полные смелого озорства, смотрят открыто, не смущаясь. Как всегда. Лицо хитрое, как будто даже самодовольное. Словно он прекрасно понимает свою вседозволенность. Понимает, как его прямые слова влияют на не привыкшего к подобному Минхо. Встретившись с ним взглядом, Минхо фыркает и отворачивается, показывая, как сильно он не впечатлён этим откровением. Нога толкает Джисона в ответ и тот ойкает, чуть посмеиваясь. Рука елозит по ветке, восстанавливая опору, и задевает мизинец Минхо. Кожу обдаёт мгновенным покалыванием. В голове проносятся воспоминания о том, как они вчера стояли в толпе и смотрели на фейерверки. А Джисон держал его за палец, как будто это было в порядке вещей. И сердце Минхо предательски колотилось, как будто он снова впечатлительный подросток без особого опыта, который волнуется даже от таких безобидных прикосновений.     Воздух вокруг густеет, насыщаясь мягким кукурузным сиянием, которое струится сквозь листву. Лёгкие просветы между листьями дрожат от ветра, и солнечные лучи в этих колебаниях превращаются в живые линии света, играющие на их руках, на щеках, на ткани одежды. Всё вокруг кажется нереально спокойным, словно где-то за пределами этой яблони мир по-прежнему шумит, дышит, живёт своей привычной суетой, но сюда эти звуки не добираются. Слышно только ровное дыхание, шелест листьев, перекаты цикад и редкие удары ветра, которые чуть треплют ветку, заставляя тела немного покачиваться.     С высоты всё видится иначе. Двор внизу теряет привычные очертания, грядки становятся фоном, а полоска моря впереди будто принадлежит только им двоим. Даже небо кажется ближе, словно стоит только протянуть руку, и ладонь заденет мягкие облака, плывущие медленно, вальяжно, без лишней спешки. Воздух пахнет яблоками, нагретой корой и солью, принесённой с моря. Этот запах обволакивает, лишает ощущения времени, и кажется, что весь мир сжался до этого куска ветви, до них двоих, до этих мгновений, когда можно просто сидеть и ничего не говорить.     Покачивая ногами в воздухе, Минхо внезапно ощущает странное спокойствие, почти чуждое себе. Всё внутри замедляется вместе с ветром и мерцанием света. Джисон рядом настолько близко, что можно услышать, как тихо он выдыхает, как грудь поднимается и опускается, и это дыхание становится частью окружающего ритма. Минхо не двигается, но знает, что если повернуть голову, то он столкнётся взглядом с теми самыми круглыми глазами, в которых слишком много света. И от этого ощущения становится трудно понять, где проходит граница между компанейским теплом и чем-то, что пугает, что цепляется под кожей и заставляет сердце отбивать странный, сбивчивый ритм. Мир вокруг будто растворяется - не слышно машин, не слышно голосов, только ветер, цикады и редкие перекаты волн вдалеке. Всё остальное кажется нереальным, лишённым смысла. Здесь нет никого, кроме них. - Что ты ещё такого творил в детстве? Кроме прыжков со скалы и лазания по деревьям. - Ммм… В жёлтом доме около почты живёт дед, который на всех ворчит постоянно. Он как-то спалил предкам, что я прогулял шарагу, мне всыпали дома пизды. Ночью я полез к нему на участок, выпустил ему кур на грядки, чтобы они там всё пожрали, и спиздил у него ведро апельсинов. - Нихера себе.     Джисон поражённо хохочет, прикрывая рот рукой. Круглые глаза расширяются и поблескивают в кукурузном свете. Его потряхивает от смеха так, что приходится крепче схватиться за ветку, чтобы не свалиться. - Жесть, а с виду такой спокойный пай-мальчик. - Я могу быть и плохим мальчиком, если меня вывести. - Мне нравятся плохие мальчики. - Дурак.     Минхо пытается подавить порыв улыбнуться, однако уголки губ предательски подскакивают. Подобные фразы уже стали чем-то относительно привычным, но всё равно подлавливают каждый раз. И каждый раз заставляют чувствовать себя идиотом. - Ну а что? Получается ты достаточно мстительный и не спустишь с рук, если тебе подкинут какое-то говно. Ощущается надёжно. - Надёжно? - Ага. У тебя есть это чувство справедливости. И смелость. И, короче, с тобой безопасно как будто. Ты всегда подстрахуешь. Вот.     Джисон потирает загривок, улыбаясь и, похоже, осознавая, что уже заходит куда-то слишком далеко, слишком честно и близко. Минхо на мгновение пересекается с ним взглядом, после чего тихо выдыхает через зубы и смотрит на то, как лучи солнца танцуют по поверхности воды в металлической бочке у теплицы. Фактически это он и сделал. Страховал. Это было неосознанно, просто Минхо не мог допустить очередную травму на своей территории. Он был готов ловить его, что несёт с собой собственные травмы из-за удара, но, тем не менее, это интересовало его в последнюю очередь. Почему-то мысль о том, что Джисону будет больно и он в опасности, напрягает его гораздо сильнее, чем собственные царапины.     Минуту спустя тишину нарушает короткий сигнал, пронзающий плотную тёплую атмосферу их небольшого убежища. Джисон морщится, смотрит на экран телефона и с неохотой гасит таймер, будто жалея, что тот вообще существует. Его пальцы всё ещё держатся за ветку, словно за что-то живое, за что-то, что не хотелось бы отпускать. Но через мгновение он всё же слезает, легко, почти не касаясь коры, и, переместившись на ствол и спрыгнув на землю, отряхивает ладони. На лице мелькает короткая, едва заметная улыбка - та, в которой нет привычного озорства, а есть нечто мягкое, как след света перед тем, как солнце уходит за горизонт. Минхо остаётся наверху чуть дольше, следя, как тот уходит к дому, будто хочет продлить мгновение, растянуть его во времени, не давая распасться. Когда ветка под ним чуть дрожит от его движения, он нехотя соскальзывает вниз, чувствуя лёгкий укол сожаления, похожий на то, что бывает, когда заканчивается любимая песня, и тишина после неё кажется слишком оглушающей.     Земля под ногами теплее, чем он ожидал. Воздух плотный, пахнет солнцем, травой и яблоками, которые уже начали падать с нижних ветвей. Минхо проходит мимо грядок, пригибается, выдёргивает из земли мелкие сорняки, выросшие за пару дней, не давая рукам бездействовать. Он работает молча, сосредоточенно, наблюдая, как комки земли прилипают к пальцам, как под ногами хрустит подсохшая трава. Затем обходит картошку, собирает с листьев жуков, кидает их в старую банку, крышка которой звенит при каждом падении. Солнце постепенно клонится к горизонту, свет становится мягче, в нём появляется медь и янтарь. Минхо достаёт косу, движется вдоль сарая, и каждое движение отдаётся в теле тихим, знакомым усилием. Трава ложится ровными линиями, воздух становится прозрачнее от свежего запаха зелени, от сухих стеблей, режущихся под лезвием. Когда всё готово, он поднимает взгляд - небо уже переливается персиковыми полосами, а вдалеке за домом начинает блестеть море.     В коридоре его встречает полумрак и ровный запах охлаждения после дневного зноя. Он достаёт миску, высыпает туда стручки гороха и медленно перебирает их, щёлкая пальцами зелёные створки. Кухня наполняется тихим, ритмичным звуком лопающихся стручков. Половину гороха он убирает в контейнер и ставит в морозилку, вторую часть оставляет на ужин, представляя, как обжарит её с рисом и чесноком. Потом моет графин, наливает туда воду, добавляет сахар, лимон и несколько веточек мяты с мелиссой, следя, как пузырьки воздуха поднимаются вверх и лопаются на поверхности. Холодный напиток пахнет свежестью, и когда он перемешивает, кухня наполняется влажным лимонным ароматом.     Закончив со всеми бытовыми делами на день, Минхо уходит к себе и вытягивается на кровати, чувствуя, как тело постепенно расслабляется. За окном цикады уже тянут дуэты со сверчками, и от их звука веет чем-то успокаивающим, почти убаюкивающим. Он закрывает глаза и на некоторое время проваливается в дрему - лёгкую, поверхностную, но тёплую, где нет мыслей и времени. Когда он просыпается спустя минут сорок, солнце уже низко, воздух розовый и золотой, а на стенах дрожат длинные тени. Он некоторое время лежит, листает телефон, скользя по ленте соцсетей, почти без интереса, и, почувствовав, как кожа подрагивает от скуки и жары, решает, что пора идти купаться.     Минхо надевает плавки, накидывает на плечо полотенце и выходит. Воздух тёплый, влажный, пахнет морской солью и выгоревшей травой. Дорога тянется за спиной, а впереди тёмно-охровая тропа из песка ведёт к воде. Ветер подбрасывает волосы, обдаёт солью, слышно, как волны перекатываются через камни и мягко бьются о берег. Минхо ступает босыми ногами по песку, оставляя за собой следы, которые ветер сразу же начинает заметать. Тыквенное солнце висит низко, почти касается горизонта, и вода перед ним сверкает, словно покрытая расплавленным стеклом. Он бросает полотенце, делает несколько шагов вперёд и ныряет без лишних раздумий. Тело мгновенно обволакивает прохлада, вода мягкая, ласковая, с солёным вкусом на губах.     Минхо плывёт медленно, ощущая, как мускулы расслабляются после долгого жаркого дня, как тело становится лёгким, почти невесомым. В ушах звенит тишина воды, а над ним солнце дробится на тысячи бликов, вспыхивающих и гаснущих при каждом движении. Когда он останавливается, выныривая и отбрасывая с лица пряди, кто-то с берега окликает его - голос лёгкий, знакомый, с оттенком веселья. - Как водичка?     Минхо оборачивается, и на какое-то мгновение просто застывает. На фоне низкого солнца, в золотом мареве, стоящий у воды Джисон выглядит почти нереально. На нём только плавки, кожа под вечерним светом кажется медовой, подсвеченной изнутри, словно солнечные лучи нашли в нём своё отражение. Тонкая талия, сухие линии мышц, округлые плечи, над которыми переливается огненное свечение, - всё в нём кажется выточенным светом и ветром. Волосы спутанные, застывшие от соли, местами прилипшие к шее, а круглые глаза блестят, отражая море и закат одновременно, делая взгляд невозможным, живым, почти обжигающим.     Минхо не отвечает сразу. Просто смотрит, как солнечные отблески пробегают по чужой коже, как вдоль ключиц играют тени, как вода, добегая до его ступней, отражает этот свет, создавая ощущение, будто сам воздух дрожит. Сердце бьётся чаще, чем нужно, и где-то глубоко внутри возникает странное чувство, будто всё вокруг, даже шум прибоя, стихает, чтобы оставить место только этому виду, этому мгновению, этому золотому сиянию, которое кажется слишком живым, чтобы быть просто светом. Живот слегка тянет от мыслей о том, какая его кожа наощупь. - Прохладно, - стянув мысли обратно в единое целое, Минхо шмыгает носом и смахивает ладонью капли с лица. – Купаться потянуло? - Да я давно хочу на закате искупнуться, как в фильмах, а я вечно работаю в это время. Сегодня наконец-то отменили. Ух, холодненькая.     Джисон шипит, делая шаг вперёд и оказываясь в воде по лодыжки. Он чуть передёргивает плечами от смены температуры, скидывает полотенце к полотенцу Минхо, проходит вперёд до колен и рывком бросается вперёд, решая, что лучше уж сразу ощутить на себе все морские иголки холода. Капли сверкают в воздухе, разлетаясь по сторонам. Волна чуть подталкивает наблюдающего за этим Минхо в спину, обдавая затылок. Через пару секунд Джисон выныривает, шумно вдыхая и мотая головой. - Ох, блять, холодина какая. - Привыкнешь.     Минхо усмехается подобной реакции. Он уже достаточно закалённый, чтобы перестраиваться под морскую температуру в считанные мгновения. Джисон же постукивает зубами, снова окунается и, вынырнув, зачёсывает липнущие к лицу волосы назад. Капли стекают с подбородка, спускаются по шее, теряются в линии груди, провожаемые чуть темнеющим взглядом Минхо. Тот сам удивляется своей реакции, потому как обычно вполне спокойно относится к чужим телам рядом с собой. Но видеть Джисона в новом амплуа, в тыквенном свете солнца оказывается чем-то слишком необычным и очаровывающим. Возможно, потому что тот уже какое-то время вызывает в нём крайне неоднозначные реакции, заставляя смотреть на себя дольше.     Минхо ныряет под воду и несколько секунд остаётся под толщей воды, продвигаясь сквозь потоки в сторону Утёса. До него плыть очень далеко, поэтому обычно он просто плывёт в его направлении вдоль пляжа, чтобы оставаться на одной глубине, где течения не буду тащить за собой дальше в море. Приятная безмолвная тьма окутывает череп лёгким давлением, даря спокойствие. Вынырнув, Минхо взмахивает головой, откидывая прядь с глаз и протяжно вдыхает. Сознание хотя бы немного стынет. Пальцы зачёсывают волосы, нос снова шмыгает, ветер холодит кожу. Обернувшись, Минхо видит, что Джисон наблюдает за ним. Его взгляд, кажется, скользивший по его лопаткам, поднимается. На губах появляется улыбка. - Чего? Только попробуй опять что-то странное сказануть – я тебя утоплю. - Ладно, не буду, - тот глухо посмеивается. – Ты и сам знаешь. - Что? - Что ты очень красивый. - Блять.     Минхо закатывает глаза и черпает ладонью воду, плескаясь в Джисона. Ойкнув, тот зажмуривается и отворачивает голову. Над морем проносится запоздалая чайка, которая вопросительно кричит, присматриваясь к плавающим под собой объектам. Немного покружив, она решает, что это не стоит её внимания, и парит в сторону чернеющего на фоне пылающего заката Корабельного Утёса. Волны чуть пенятся, набирая скорость и мчась к песчаному берегу. Минхо гребёт руками, продолжая двигаться вдоль пляжа. Судя по плеску, Джисон плывёт за ним, тоже вливаясь в ежедневный ритуал покорения морских просторов. Какое-то время слышно только плеск разлетающихся вокруг капель.     Вскоре ноги начинают гудеть, устав от движения. Остановившись и утерев лицо, Минхо переворачивается на спину, чтобы немного отдохнуть. По коже текут тёплые лучи горящего солнца, заступающего за линию горизонта и ласкающего участки тела, проглядывающие над поверхностью. Пару секунд спустя рядом проносится неравномерная волна. Джисон тоже перемещается на спину и покачивается рядом с ним, на какое-то время вверяя себя силе моря. В висках чувствуется гудение из-за напирающей воды, забившей уши. Несколько раз их костяшки случайно сталкиваются. Минхо привык плавать один, но не то чтобы он против. Он вполне готов поделиться этим моментом безмятежности и тишины.     По лицу ударяют капли. Вздрогнув и поморщившись, Минхо недоумённо поворачивает голову, приспуская ноги. Покачивающийся на волнах Джисон лежит смирно. Правда вокруг его правой руки видно несколько пузырей воздуха, как от недавнего прорыва водной поверхности, а по лицу пробегают подрагивания от сдерживаемой улыбки. - Думаешь я не понимаю, что это был ты? - Что я? - Плескаешься - Ничего я не плескаюсь. Чиллю, плаваю.     Джисон чуть ведёт плечом, на секунду приоткрывая глаза и затем снова откидываясь на воду. Солнце подсвечивает гладкую линию слегка удлинённого носа, выемку губного желобка и острую дугу верхней губы. Минхо какое-то время наблюдает за ним, после чего всё же возвращается в комфортное положение, продолжая скользить по воде. Ветер обдувает лицо, слабая волна прокатывается под поясницей. Сердечный ритм выравнивается, как по щекам снова разливаются холодные капли, сопровождаемые вполне звонким плеском от удара по воде. - Ну всё, блять, ты нарвался. - Да чего я сделал-то? - Вот и подумаешь над своим поведением, когда будешь жрать песок.     Резко перевернувшись, Минхо с силой проводит ребром ладони по воде, запуская поток в Джисона. Тот весело вскрикивает, брыкается в сторону и отплывает на небольшое расстояние, чтобы развернуться и тоже окатить его водой. Та взлетает между ними каскадами серебристых брызг, переливающихся в лучах заходящего солнца. Джисон смеётся - громко, звонко, с той самой лёгкой хрипотцой, от которой что-то в груди Минхо сжимается сильнее, чем от любого холода. Он уходит под воду, оставляя за собой только след из пузырьков и рябь на поверхности, и исчезает в прозрачной глубине, где всё мерцает янтарным светом, словно растаявшим под солнцем. Минхо моргает, ослеплённый отблесками, потом ныряет следом, чувствуя, как тело мгновенно охлаждается и звук мира превращается в глухое, ровное биение. Вокруг только зеленоватый свет, волнующийся песок под ногами и струящиеся в стороны нити воздуха.     Он различает силуэт Джисона - тот двигается легко, как рыба, плавно изгибаясь в воде, вытянув руки вперёд. Солнечные лучи падают сверху, дробясь на лоскуты света, и на мгновение кажется, будто всё море состоит из них двоих и тысяч искр, рождающихся при каждом движении. Минхо делает несколько мощных гребков, сокращая расстояние, и, когда почти догоняет, Джисон вдруг дёргается в сторону, ускользая из поля зрения в сотнях пузырей. Минхо на миг теряет его из виду, а затем замечает под собой всплеск, когда тот выныривает прямо позади, шумно выдыхая и смеясь после того, как они оба пробиваются обратно на воздух. - Поймал, - выкрикивает он, откидывая мокрые волосы со лба.     Минхо фыркает, поднимает ладони, создавая волну, и выпускает её прямо в грудь смеющемуся Джисону. Тот отлетает назад, но только ещё сильнее хохочет, пытаясь отплатить тем же. Вода взрывается вокруг, брызги летят вверх, прилипая бровям и ресницам маленькими горошинами. Солнце тем временем уже низко, почти касается линии моря, и весь мир окрашен в глубокие оттенки золота и меди. В этих лучах их движения кажутся замедленными, как в густом, вязком воздухе, где время растягивается между вдохами.     Джисон снова ныряет, проплывая мимо его ног и щекоча кожу движением воды. Минхо разворачивается, ныряет следом, ощущая, как мускулы подчиняются привычному ритму, как тело движется в плотной прохладе с точностью и лёгкостью. Он догоняет его ближе к середине залива, где вода чуть глубже, и хватает за лодыжку, прежде чем тот снова успевает уйти, брыкаясь и выскальзывая из захвата. Когда они выныривают почти одновременно, волна мягко раскачивает их, пенясь от хаотичных движений. Джисон выплёвывает солёную воду и пальцами убирает волосы назад, а Минхо молча отводит взгляд, будто стыдясь того, что вдруг почувствовал слишком много от этой простой игры, от того, как его глаза постоянно порываются рассмотреть то, как по медовой коже стекают капли, как рисуются линии ключиц и груди. Внутри пульсирует тёплое эхо смеха, и море, золотое и безбрежное, кажется в этот миг частью чего-то большего - того, чего он не готов назвать, но не может не чувствовать. - Так, таймаут, у меня сейчас судорога будет, - Джисон шумно выдыхает и машет руками, сдаваясь. - И чьи это проблемы, турист? - Сжалься надо мной, о, великий морской принц. А то я нахер откинусь, я не умею так много в воде барахтаться, я слизняк.     Минхо насмешливо хмыкает в его сторону, но всё же решает не нападать. Ладонь проходится по лицу, глаза смаргивают солёные капли. Он не помнит, когда последний раз так бесился в море, как последний идиот. Наверное, очень давно в детстве, когда особых проблем и переживаний ещё не существовало. Забытое чувство, оставляющее после себя какую-то приятную усталость в мышцах. На втором этаже виллы зажигается свет, бегущие вдоль дороги фонари тоже загораются, отодвигая от себя напирающие бархатные сумерки цвета черноплодного винограда. - Ого, тут какой-то риф, что ли? - А? – Минхо оборачивается к Джисону, который пытается что-то рассмотреть в воде. - Да тут камень как будто какой-то. Такой… рифлёный. Как кораллы. - Откуда тут кораллы? - Идём посмотри. - Ага, знаю я эти приколы. Как окунёшь меня в воду башкой. - Не буду я тебя окунать. - Ну-ну. - Я клянусь, - Джисон трясёт в воздухе мизинцем. – Тут реально какой-то камень. Вот, смотри.     Подавшись вперёд, Джисон вдруг выпрямляется, действительно находя опору под водой и вставая на неё. Поверхность моря колышется где-то на уровне груди, обнажая медовую кожу. Минхо в очередной раз не может удержаться и смотрит на линии, затем поднимая взгляд и отмечая то, как стекающие капли блестят в тыквенных лучах. Приходится проморгаться, словно в глаза попала вода, и подплыть ближе. Оказавшись рядом, Минхо опускает ноги и на самом деле ступнями нащупывает неровную твёрдую поверхность. - Чувствуешь? - Да. - Не похоже же на камень. - Обточенный просто. Может раскололся недавно и затёрся песком. - Ну, может. Блин, так прикольно, интересно, а он большой или…     Джисон с любопытством делает шаг в сторону, проверяя площадь камня, как взмахивает руками. Потому что камень заканчивается неожиданно быстро и круто, а за ним простирается далёкое песочное дно. Не то чтобы это проблема, они всё равно в воде, где тело держится на поверхности фактически само и падать в общем и целом некуда. Однако Минхо реагирует на автомате и обхватывает его талию рукой, вытягивая из течения и дёргая на себя. Кожа прижимается к коже, грудь и бока соприкасаются, а головы едва не ударяются друг о друга. - Ой. Спасибо. - Ты как всегда. - А ты опять меня подстраховал. Я же говорил, - Джисон улыбается, как-то даже слишком довольно и лукаво. – Надёжно. - Сейчас будешь жрать песок. - Ладно.     Над мерными волнами проносится тихий смешок. Джисон продолжает хитро улыбаться, правда, Минхо к своей угрозе так и не переходит. Почему-то. Медовая кожа слишком близко. По округлым щекам стекают солёные капли. Янтарный свет отражается в круглых глазах, очерчивает линию губ, сползает к ключицам. Рука по-прежнему лежит на чужой талии, удерживая на месте и не давая соскользнуть назад. Вода прохладная, но от кожи идёт тепло, затекающее куда-то в вены, в кости, под рёбра. Влажные пряди липнут к их лбам и ушам, капли искрятся пылающим апельсинами закатом.     Время растворяется, перетекая в густое золото неба, где каждый миг растягивается до предела и становится чем-то до пряности осязаемым. Воздух между ними дрожит, пропитанный солью и теплом, и Минхо чувствует, как дыхание Джисона чуть касается его кожи, как лёгкая дрожь проходит по спине, едва тот выдыхает. Море колышется, мягко раскачивая их тела, надёжно удерживая этот хрупкий баланс. Волны лениво накатываются, касаются их боков, чуть поднимаются, чтобы снова опасть, оставляя на коже тонкую пелену прохлады, которая тут же смешивается с внутренним жаром. Минхо не двигается, не дышит, просто смотрит в круглые глаза, где отражается огонь солнца, где прячется что-то не до конца осознанное, но слишком сильное, чтобы отрицать.     Джисон всё ещё улыбается, правда постепенно улыбка тает, становится мягче, растворяется в блестящем свете, оставляя только дыхание и взгляд. Кадык дёргается, как будто сглатывание - единственное, что он ещё способен сделать, чтобы не сорваться с места. Между ними не остаётся ни воды, ни воздуха, всё стягивается, сжимается в одну точку, в одно напряжённое ожидание. Минхо чувствует, как бьётся его сердце, и не уверен, своё ли это сердце или чужое, потому что ритм один, удары сливаются, заполняют всё пространство между рёбрами. Рука на талии ощущает каждый вдох, каждое лёгкое движение кожи под пальцами, и от этого становится ещё труднее дышать.     Взгляд сползает вниз - от глаз к губам, чуть приоткрытым, тёплым, влажным от морской воды, и снова поднимается вверх. Воздух вязнет в горле, грудь сжимается, а в животе рождается покалывающее напряжение, которое невозможно сбросить. Солнце садится всё ниже, небо переливается мандариновым и алым, отражается на воде, где плавают золотые полосы. Всё вокруг становится мягким, как будто мир сам затаил дыхание.     И тогда Джисон медленно поднимает руку. Движение осторожное, будто он и сам не до конца верит, что имеет на это право. Его пальцы касаются щеки Минхо, сначала несмело, потом увереннее, и кожа под ладонью нагревается сильнее. Минхо не отстраняется, только прикрывает глаза на мгновение, позволив этому прикосновению полностью захватить сознание. Внутри разливается тёплая волна, расползающаяся от груди к плечам и вниз, к пальцам, будто вся соль моря, весь свет неба теперь внутри него.     Они молчат. Вода разливается пеной по берегу, ветер касается мокрых волос, и даже цикады, кажется, умолкли. Мгновение длится, словно вечность, а потом всё рушится в одно движение - тихое, решительное, словно само море подтолкнуло их друг к другу. Джисон двигается вперёд и, наконец, всё-таки целует его.     Делает он это не резко, не слишком уверенно, а как-то зыбко, пробно, как будто оба проверяют, не исчезнет ли всё это, стоит лишь пошевелиться. Вкус соли на губах, йодированный воздух, тёплое дыхание, смешанное с запахом моря - всё сплетается в одно пульсирующее марево. Минхо отвечает почти сразу, не раздумывая, позволяя этому ощущению захлестнуть его с головой, растворяясь в волнах, нахлынувших на его внутренний остров привычной жизни. Рука, лежащая на талии, сжимается сильнее, другая скользит по спине, чувствуя под пальцами движение мышц, тепло кожи. Море колышется вокруг, отражая закат, и кажется, что они тонут не в воде, а в свете. Волны мягко ударяются об их тела, обнимают, качают, и каждое касание будто продолжает поцелуй. Минхо не знает, где заканчивается он и начинается Джисон, только ощущает биение, дыхание, лёгкий вкус соли на губах. Солнце уже почти скрывается за горизонтом, превращая всё вокруг в переливчатую смесь вишни и меди. Вода блестит, как расплавленный янтарь, на их коже играют блики и тени, размывающие границы.     Границы времени стираются, остановиться не получается, накатывает какой-то внезапный жадный голод. Поцелуй становится активнее, напористее, а затем вновь медленнее, с желанием прочувствовать каждое касание и каждый выдох. Губы чуть отдаляются друг от друга, после чего вновь встречаются, язык опаляет кожу жаром, пальцы чуть сжимаются. Минхо чувствует, как по позвоночнику проходит дрожь, как пламя разгорается где-то в груди и расползается дальше, под кожу, в живот, в бёдра. Он отстраняется только затем, чтобы вдохнуть, когда лёгкие горят, и их лбы остаются почти соприкасающимися. Джисон выдыхает тихо, как будто не хочет разрушить воздух между ними, и солнце в этот момент почти падает за горизонт, превращая море в жидкий огонь. Мир вокруг снова оживает: прохладный ветер, пахнущий влажным песком, мерный плеск воды, отдалённый крик чайки, но всё кажется уже иным, будто невидимая грань, разделяющая их острова, стёрлась. Минхо всё ещё чувствует соль на губах, и не понимает, чья она - моря или Джисона. Взгляды пересекаются, какое-то время они продолжают молча стоять, не отстраняясь. - Скажешь что-нибудь? – хрипло интересуется Джисон, проводя большим пальцем по его щеке. - Что? - Не знаю. Что-нибудь. - Я не умею про такое говорить. - Я тоже. Ну… я никогда раньше не целовался в море. - Поздравляю с первым разом. - Подожди, а ты? У тебя такое было? - Ага. Было. - С кем?     Расслабленное лицо Джисона вдруг напрягается. Брови сводятся на переносице, в круглых глазах появляется озабоченность. Это выбивает из Минхо раскатистый смешок. - У нас ещё ничего не было, а ты уже ревнуешь? - В смысле «не было»? У нас… у нас ничего нет? - Не в этом плане. Хан Джисон, думаешь я так со всеми, кто у меня на вилле живёт? - Надеюсь, что нет, - Джисон многозначительно округляет глаза, после чего выдыхает и взволнованно проходит языком по губам. – Я… просто я хочу узнать, что ты про всё это думаешь. - Я не могу так сказать, мне… не умею. Задай конкретный вопрос. - Конкретный вопрос? - Да. - Ладно. Я тебе нравлюсь? - Не такой конкретный вопрос, придурок, кто такие вопросы задаёт? – Минхо цыкает и ощущает, как у него сжимаются рёбра от непривычности ситуации. - Тебе не угодишь, - Джисон глухо посмеивается на подобную реакцию. – Ладно, тогда переформулирую. Ты… ты хочешь попробовать построить со мной отношения? Серьёзные. Не просто курортный роман.     Прохладный поток течения холодит колени и ступни. Минхо чувствует странную потерянность от таких разговоров. Он запросто может выгнать буйных постояльцев в любом состоянии и даже бровью не повести. Он научился обсуждать деловые сделки, выяснять бытовые дела, вести договорённости с госслужбами по вопросам собственности и административных прав. Тем не менее, что-то личное делает его слишком уязвимым. Ведь оно значит слишком много и затрагивает то, что никто в нём никогда не видел. - Можно. - Так бесишь ты меня иногда своими ответами, - Джисон качает головой, повержено посмеиваясь. - Тебя никто силком не держит, - хмыкает Минхо. - Меня и не надо держать. Я сам остаюсь.     Джисон ловит его взгляд, улыбается и после небольшой паузы вновь прижимается губами, ощущая радостную волну облегчения в барабанящем в груди сердце. Над морем медленно опускается ночь, сгущая цвета и растворяя золотой свет в холодноватой синеве. Закат окончательно тонет за линией Корабельного Утёса, и его каменная громада, словно выточенная из меди, отбрасывает на воду длинную тень. Издалека Утёс кажется неподвижным, но стоит вглядеться и можно увидеть, как под ним рябит поверхность моря, отражая последние проблески уходящего солнца, пена скользит по отвесам, путаясь в налипшей растительности. Ветер приносит запах соли, йода и нагретого песка, напоминая, что день завершился, оставив за собой не только усталость, но и что-то большее, едва уловимое, как послевкусие света на коже. Ловя прикосновения к своей коже, Минхо вдруг осознаёт, что мир, к которому он привык, стал немного другим. Море больше не кажется бескрайним и холодным, сад за домом - не просто местом, где можно укрыться от своих проблем и недопониманий, а этот остров - не тем, где живут только ветры и уходящие постояльцы. Всё будто соединилось в одно целое: свет, вода, дыхание, прикосновение, смех, - и в этом соцветии Корабельный Утёс, вечный и молчаливый, становится не границей, а проводником, охраняющим их новый хрупкий мост, соединяющий два случайно нашедших друг друга острова.