Вилла у Корабельного Утёса

Воздух в кухне напоён влажной прохладой, просачивающейся сквозь приоткрытые окна, где полосатые занавески вздрагивают на каждом порыве ветра, хлопая о подоконник и впуская в комнату запах нагретого песка, соли и переспелой малины, которой тянет из густого сада за домом. Сквозь мягкую пелену облаков пробивается приглушённый свет, делая оттенки выцветшими, будто всё вокруг покрыто тонкой вуалью сероватого сияния. Издалека доносится мерное пение моря, невидимого, но ощутимо присутствующего в каждом движении воздуха, его плеск словно перекатывается прямо под окнами, растворяясь в низком рокоте прибоя. Внутри тепло и душновато: вентилятор с трудом вертится по сторонам, деревянный стол блестит на свету, на балках благоухают подносы с разложенным для сушки чабрецом, с отдраенной сковороды медленно стекают капли, а над всем этим витает запах лимона и влажной древесины. В углу тикают старые настенные часы, их стрелки скользят с ленивой точностью, создавая ощущение, будто время немного замедлилось, подстраиваясь под мягкий ритм жизни на вилле.     Минхо стоит у раковины, закатав рукава рубашки, и с привычной сосредоточенностью моет посуду, слушая, как ровно журчит вода, стекая в раковину и наполняя кухню тихим, почти медитативным звуком. Мыльные пузыри скользят по поверхности металла, лопаясь с еле слышным шипением, и на миг отражают свет из окна, словно крошечные радужные сферы. Запах цитрусового средства, яркий и освежающий, перемешивается с ароматом кофе, доносящегося от стола, где сидит Чонин, рассеянно потягивая из кружки и лениво пролистывая ленту на телефоне. Тишина спокойного полудня нарушается только звоном посуды и ровным дыханием ветра, пока вдруг позади не хлопает входная дверь, разрезая воздух резким эхом. Через мгновение на кухне появляется Джисон - взволнованный, чуть запыхавшийся, с яркими глазами и ладонями, сжатыми в кулаки. - Там… там опять кто-то на Утёсе! - выпаливает он, глядя на Минхо так, словно ждёт немедленной реакции.     Тот моргает, не сразу понимая о чём речь и продолжая на автомате водить губкой по тарелке. Мысли собираются в кучу, выстраиваясь в логические цепочки и обрабатывая услышанное. - Да это из-за тумана кажется. Никто туда не лезет. - Не кажется, я точно видел фигуру. Опять ту, в одеждах каких-то старых.     Джисон качает головой слишком решительно, чтобы это можно было счесть обычной фантазией. Его дыхание прерывистое, плечи чуть дрожат, а глаза бегают от Минхо к окну, за которым цементное небо висит низко над линией моря. Чонин отрывается от телефона и непонимающе хмурится, глядя то на одного, то на другого. - Подождите, - говорит он, нахмурив лоб. - Какая ещё фигура? Вы вообще о чём? - Фигура как мужик в той легенде, - Джисон настойчиво указывает на дверь. - На Корабельном Утёсе. Я же говорил в прошлый раз, что видел там кого-то, просто показать не успел, потому что она куда-то нахер исчезла. Но она там опять, посмотрите сами, я же не совсем конченный.     Минхо откладывает тарелку в раковину и, встретившись с ним взглядом, чувствует, как сомнение медленно уступает место любопытству. В Джисоне есть что-то неоспоримо убедительное, когда он говорит - слишком живая уверенность, чтобы её просто проигнорировать. Поэтому, тяжело вздохнув, Минхо всё-таки сдаётся, утирая руки полотенцем и кивком указывая в сторону двери. - Ладно, пошли, покажешь.     Чонин, всё ещё не до конца понимающий, о чём идёт речь, отставляет кружку и нехотя поднимается, следуя за ними. Дверь скрипит, когда они выходят на улицу, и влажный ветер мгновенно окутывает кожу солью. Сад за домом колышется, листья шуршат, а впереди гудит море, сливаясь с низким гулом прибоя. Джисон выскакивает на песчаную дорожку, разворачивается к ним и возбуждённо трясёт пальцем в сторону горизонта, где среди серой дымки проступает могучий силуэт Корабельного Утёса.     Тот возвышается над бухтой, словно огромный страж, наполовину скрытый туманом, его очертания расплываются, вырезанные из густого облака. Минхо щурится, следуя направлению, куда указывает Джисон, и сначала видит только влажное марево, колышущееся над камнями. Как и ожидалось. Но потом что-то меняется: в клубах тумана действительно проступает тёмная фигура - силуэт, колеблющийся и неясный, будто сотканный из самого воздуха. На миг кажется, что его одежды развеваются, что он движется, делая плавные, осмысленные жесты, словно сражаясь с невидимым противником, размахивая мечом, которого не существует. От этой картины по коже пробегает холодок, как будто на секунду весь окружающий мир затаил дыхание. Минхо замирает, чувствуя, как внутри поднимается странное, не до конца понятное волнение, смесь недоверия, удивления и невольного ступора. Ведь ещё минуту назад он был уверен, что Джисону снова просто показалось. - Видите? - Да, - Чонин озадаченно скребёт затылок. - Я же говорил, что там кто-то есть. Ты видишь? – Джисон обращается к Минхо, который насуплено всматривается в очертания. - Да. - Вот. Это… это же как в легенде. Как призрак Сынчоля или как его там.     Ветер шелестит песком, омывающим их лодыжки. Минхо промаргивается и встряхивает головой. Наружу вырывается смешок. - Призраков не существует. Легенда – это легенда. - Ну похоже же. - Да залез просто кто-то. - А одежда? - Любит чувак лохмотья. - Скажи же, что он похож на призрака, - Джисон выгибается назад, чтобы поймать взгляд стоящего сбоку Чонина. - Ну… похож. - Так а я о чём? - Он просто похож. Ты же не хочешь сказать, что реально думаешь, что это призрак? - Ну… очень маловероятно. - И чего ты тогда так завёлся? – Минхо вскидывает брови. - Так вы мне в прошлый раз не поверили. Это же крипово, ты глянь, как какой-нибудь призрак или полуденница из Ведьмака. Ещё и двигается так воздушно, прям… ой, он исчез, как схлопнулся, я, блять, буду.     Джисон вновь трясёт пальцем в сторону Утёса. Накатившие клубы тумана, окутавшие фигуру на несколько секунд, спадают ниже, редея и словно рассыпаясь на дальний пляж крошечными каплями воды. На выточенном морским ветром камне больше никого не видно. - Тебе бы на пару с Крисом истории писать, - хмыкает Чонин. - Слышь, мелкий. - А что? Хороший сказочник. - Хочешь про тебя сказку напишу? С рейтингом. Отдам Сынмину, он продаст у себя с ногами. - Пошлите, бизнесмены хреновы, напридумывали тут.     Закатив глаза, Минхо разворачивается и бредёт обратно в дом. Впрочем, он как и в прошлый раз осознаёт, что не чувствует раздражения на такое, казалось бы, дурацкое заявление. Призрак на Утёсе, ну да, очень правдоподобно. Хотя взгляд всё равно напоследок скользит по вершине. Из-за плывущего тумана фигура и вправду выглядела необычно, заставила что-то детское внутри всколыхнуться. Но естественно такого не бывает. А то, как взволнованно Джисон тараторил про своего призрака, даже забавно. Всё же есть в нём этот юношеский огонь, который словно позволяет ему видеть мир через свою призму, более удивительную, позволяющую проживать эмоции сочнее.     Ступни отряхиваются от песка. Минхо отмечает, что надо будет опять подмести веранду, а заодно помыть миски Вафли, который как обычно насвинячил и всё размазал, как будто специально, чтобы подчеркнуть, кто тут кому служит. Дверь толкается, нагретую кожу обдаёт дуновение вентилятора, несущее с собой аромат чабреца и средства для мытья посуды. Было бы неплохо, если бы какой-нибудь призрак заявился сюда и был одержим уборкой. Но это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Поэтому приходится взять губку и вернуться к надраиванию тарелок. - А жопу мне за тобой не подтереть? – цыкает Минхо, когда слева появляется кофейная кружка. - Ты же всё равно моешь, - Чонин кивает на булькающую пену. - То, что осталось от тех, кто платит за завтрак. - Одной кружкой больше, одной меньше. - Сам встань и помой тогда. - Ой, всё, оставь, потом помою.     Качая головой и вздыхая так, как будто на него вылился нагоняй от матери, Чонин вскидывает руки и покидает кухню, шлёпая босыми ногами по половицам. Обернувшись, Минхо провожает его недовольным взглядом, после чего смотрит на стол. Конечно же там остались тонкие кофейные круги, которые никто не потрудился за собой вытереть. Всё за ними надо убирать, хотя тряпка буквально висит на двери духовки в метре от стола. Как будто он не владелец дома, а домохозяйка. Пусть скажут спасибо, что он не включает им уборку в арендную плату, хотя надо бы, слишком разленились и зазнались. Только уберёшь, как тут же опять появляется срач. - А ты ещё мне не верил, - Джисон прислоняется плечом к холодильнику. – Я же говорил, что видел кого-то на Утёсе. - Я тебе ещё в прошлый раз сказал, что это мог какой-нибудь дохера энтузиаст туда залезть. - Ты сказал, что мне показалось. - Потому что это логично. - Но мне не показалось. Признай. - Признаю. Что это меняет? Это всё равно не призрак. - Но ты признаёшь, что я не шизофреник. - Я и не говорил, что ты шизофреник. - Но ты не верил, что я реально что-то видел, ты сказал, что мне показалось. Значит, ты думал, что я либо шизофреник, либо пиздабол.     Минхо закатывает глаза, протяжно выдыхая в голос и выпуская наружу нечто, напоминающее низкий вой. Джисон на это довольно смеётся, явно получая реакцию, которую хотел. Ему нужно было покапать на мозги просто из принципа, чтобы посмотреть, что из этого выйдет и в какой момент Минхо не выдержит. Губка чавкает, выпуская из себя ослабевшие облака пены, когда её сжимают пальцы. Носик средства для мытья опускается вниз, выдавливая ядерно-жёлтую массу, которая тут же размазывается пальцем и начинает активно пениться. Тарелка цокает, опускаясь на небольшую горку посуды, кофейная чашка подставляет под струю воды, после чего начинает протираться изнутри. Так уж и быть, один раз помоет. Минхо оттирает развод с ободка, как вокруг его талии вдруг обвиваются руки. Спину окутывает тепло, когда Джисон кладёт подбородок на его плечо. - Чего ты? - Ничего. Хочу внимания. Нельзя?     Минхо лишь дёргает уголком губ, беззвучно хмыкая. Сердцебиение по-идиотски ускоряется. Дыхание Джисона щекочет шею, голос, заливающийся в ухо, пускает лёгкое покалывание по коже. Ощущение тела, прижатого к себе, тут же перехватывает фокус, пробуждает реакции, даёт непривычное чувство отгороженности от остального пространства. Зато защитные механизмы не просыпаются. Отстраняться не хочется. Понятно, что вчера они были ещё ближе, буквально дышали вместе и касались оголённой кожи друг друга, касались языками. Тем не менее, новый день - это уже другое, дымка момента спадает и приходится снова привыкать друг к другу в новом амплуа, привыкать к новому виду открытой близости. Это ещё что-то очень свежее и непонятное, не до конца оформившееся и не принявшее чёткие очертания.     Минхо не двигается, не пытается вывернуться, чтобы снова вернуть контроль над ситуацией, как он привык, когда всё вокруг идёт не по его плану. Но почему-то пальцы, мокрые от мыльной воды, на пару секунд замирают над раковиной, он позволяет этому моменту длиться и вести себя. Сквозь открытое окно в кухню пробивается свежий воздух, пышущий запахом морской соли, сырой древесины и тёплого металла. Где-то наверху хлопают ставни, снаружи гулко шлёпает по отмели волна, и этот ритм сливается с дыханием, касающимся его шеи. Он чувствует, как Джисон сильнее сжимает его, обвивая руками плотнее и чуть потираясь о него щекой. И этот порыв, спонтанный, живой, вызывает у Минхо странное ощущение - смесь комфорта и того, от чего внутри вдруг становится опасно тепло. Воздух густеет, становится вязким, и даже привычный запах лимонного средства вдруг кажется навязчиво сладким. Минхо выдыхает, делает вид, что продолжает мыть чашку, хотя движения теперь механические, выхолощенные. Джисон не отстраняется, и это заставляет его сердце отбивать неестественно быстрый ритм, от которого невозможно отвлечься. - Ты вкусно пахнешь. - Звучишь как извращенец. - Да в смысле? - ухо опаляет смешок. – Я разве не могу теперь говорить всё, что хочу, потому что у меня особые привилегии? - Если бы у тебя их не было, ты бы уже искупался мордой в раковине.     Джисон гулко смеётся ему в плечо. Идущие из его груди вибрации приятно проходятся по лопаткам. Потянувшись влево, Минхо подтаскивает к себе сковороду, которую поставил отмокать ранее. Скребок начинает отдирать прилипшие ошурки от жареного мяса. - Эй.     Минхо вздрагивает и дёргается, когда в ухо врывается порыв воздуха. Джисон довольно гудит. Подбородок опускается обратно на плечо. Правда через пару секунд резкий выдох снова заставляет слегка подскочить. - Получишь сейчас. - Да ладно. Я просто тебе немного вдул.     Рука Минхо поднимается вверх, пальцы распрямляются. Капли летят на лицо Джисона, отчего тот дёргается и выпрямляется, начиная морщиться и мотая головой. - Ай, больно, жжёт, там же химия. Убиваешь меня! - Не актёрствуй, это просто вода. - Мои глаза, мне больно, я умираю.     Джисон театрально хнычет, качаясь из стороны в сторону. Минхо непроизвольно качается вместе с ним из-за не отпускающих талию рук. Дно сковороды тщательно оттирается, в раковину падают тёмные размягчённые ошурки. Неприятный запах застывшего жира постепенно сменяется цитрусовым соцветием средства для мытья посуды тропическими цитрусами Джисона. Тот, закончив свою постановку, принимает своё прежнее положение, только при этом трётся лицом о чужую рубашку, чтобы вытереть попавшие на кожу капли. - Всё-таки получишь. - Ты сам меня намочил. - Не нравится, когда я делаю тебя мокрым? - Дурак.     Джисон шлёпает его ладонью по животу, но при этом довольно гогочет, определённо радуясь подобной грязноватой шутке. Она не ощущается неуместно или вульгарно. Наоборот, словно крепче отстраивает основу для чего-то более личного и близкого, к чему ещё нужно привыкнуть, дойти. Промыв губку, Минхо споласкивает сковороду, чтобы избавиться от тонкого слоя, налипшего на поверхность. Лопатки, кажется, ощущают отголоски чужого сердцебиения. Необычно. Точнее, физический опыт у него есть, сам факт касания его не смущает. Однако он никогда не переносил свои отношения в свой родной дом, в свою надёжную защищённую обитель. Поэтому взаимодействовать подобным образом на своей территории ощущается совершенно по-другому, более лично. У него не было такого, чтобы он занимался своим бытом вместе с другим человеком. А сейчас он моет посуду, находясь в руках Джисона. Его тепло почти убаюкивает, заполняет определённую пустоту внутри и словно заземляет, делая жизнь и мир более чёткими, осознанными. Сам факт этого как будто подчёркивает, что теперь его быт и ядро повседневности связаны с другим человеком. Его внутренний остров уже не существует сам по себе, всё, что происходит с ним, будет оказывать влияние на остров соседний, и наоборот. Интересное осознание. - Какие планы на сегодня? - Угадай. - Копаться на грядках кверху жопой и убирать всё, что мы тебе насрали. - Браво. - Тебе не надоело? - Да нет, - Минхо чуть приподнимает плечи. – Я по-другому не умею. - Ну, какие-то мелкие дела всё равно отличаются. Что вот ты будешь делать сегодня из того, что не делал вчера? - Надо сделать учёт кладовки и посчитать, что надо докупить к осени. Особенно затариться туалетной бумагой, потому что все срут, как не в себя, видимо, пачки просто улетают. - Понабрал засранцев, - Джисон посмеивается. - Вот именно. - Так, окей, что ещё? - Опять надо отмывать веранду. Машину помыть тоже надо, вся в пыли и соли. Собрать малину, помидоры, горох опять созрел, лук. Репчатый на вечер можно замариновать. - Оп-оп, а чего у нас на вечер? - А ты что, купил себе опцию ужина до кучи к завтраку, чтобы есть мой ужин? - Куплю. - За сколько. - За столько.     Привстав на носках и потянувшись вперёд, Джисон впечатывается губами в его щёку, застывая на пару секунд. Затем он опускает подбородок обратно на плечо и наклоняется в сторону, пытаясь прочитать реакцию на лице сбоку. Минхо хмыкает, при этом издавая непроизвольный смешок на подобное действие. - Хватит? - Я подумаю. - Fuck yeah. Так и что у нас на ужин? - Овощные лепёшки. Вроде в морозилке ещё оставались креветки, так что их тоже добавлю. - Кайф, боже, быстрее бы вечер. Мне ещё работать надо, так лень. - Сколько уроков? - Ещё пять осталось. - Здоровья погибшим. - Ага. Мне нужна какая-нибудь подзарядка. - В плане? - Такая, например.     Джисон снова приподнимается, вытягиваясь вперёд. Он подставляет свою щёку, красноречиво постукивая по ней пальцем и прося поцелуй. Похоже, он решил не терять время зря и сразу навёрстывать всё то, чего ему хотелось. Черту они и так переступили, а значит можно начинать ощупывать границы и изучать новые горизонты. Минхо поворачивается, смотря на подставленную щёку. - Мне плюнуть? - Честно говоря, в эту сторону у меня не стоит. - А в какую стоит? - Что, прямо сейчас будем это проверять?     Джисон лукаво кривит губы, особо не тушуясь и подхватывая двусмысленное направление. Ему нравится откровенность, он хочет знать больше. Минхо же усмехается на подобное рвение. Ему непривычно такое активное проявление чувств, обычно он более сдержанный. Впрочем, с Джисоном всё идёт по-другому. Тот с самого начала устраивает какие-то свои правила и ведёт свою игру, которой сложно не поддаться. Поэтому Минхо встаёт полубоком, хватает его за подбородок и разворачивает лицо к себе, чтобы вместо щеки на несколько секунд прижаться к его губам. - Хватит тебе. Иди работай. - Не, ну с такой подзарядкой я вообще всех разъебу.     Поначалу удивлённый Джисон расплывается в широкой улыбке. Он совершенно не против. Если это Минхо, то он согласен на любые взаимодействия, он не чувствует от него угрозы или осуждения и это подстёгивает двигаться дальше, ближе. Поэтому перед тем, как ускользнуть за поворот кухонной арки, одна из сползших с талии рук несильно хлопает по ягодице. Минхо цыкает языком. Не потому что ему неприятно. Уголки губ дёргаются вверх. А чтобы не зазнавался.     Сковорода ополаскивается последний раз. Капли стекают в раковину, пуская по кухне неравномерную дробь. Кран закрывается, пальцы встряхиваются. Сорвав с крючка кухонное полотенце, Минхо протирает поверхность, собирая лишнюю влагу. Улыбка всё ещё не сходит с лица. Он чувствует себя идиотом из-за того, что радуется таким глупым мелочам. Тем не менее, они делают его рутину ярче, не ломают её, а разбавляют чем-то тёплым. Он никогда не считал себя одиноким человеком и не искал себе компанию намеренно, не пытался влезть в какие-либо отношения, чтобы они просто были. Его всё устраивало. Однако когда они сами незаметно появились в его жизни, он понимает, что возможно где-то внутри ему этого хотелось. Чтобы не он всегда был тем, кто кого-то ждёт и встречает дома, а чтобы здесь тоже был кто-то, к кому можно было возвращаться. Не тот, кто остаётся по контракту.     Вымытая посуда переставляется на сушилку. Из-за потоков воды кухня приятно остыла, разогнав летнюю духоту, затекающую на виллу с улицы. Протерев стол и убедившись, что нигде не осталось каких-либо пятен и крошек, Минхо перемещается на веранду. Размякшая от морского бриза еда Вафли, размазанная сбоку от миски, неприятно воняет. К одному из комков прилип клочок рыжей шерсти. Вздохнув, Минхо наклоняется, собирает миски, промывает их дома под краном, наливает в поилку воды и выносит их обратно. Правда сначала он помещает их на перила и отправляется за шваброй, чтобы протереть всю веранду, которую опять занесло песком, а в некоторых местах и помётом от чаек.     Вода пенится в ведре, роняя несколько капель на темнеющую древесину. Чуть отжав тряпку, Минхо неторопливо продвигается по площадке, начиная с дальнего угла. Привычные действия, помогающие выровнять настрой и обдумать всё более чётко. Вчера ночью, придя домой после купаний, он мог вспоминать лишь то, как кожа Джисона ощущалась под его пальцами и как его губы отдавали солью. На него это не похоже. Минхо всегда может собраться, но тогда он лежал на своей кровати и видел перед собой только то, как лицо Джисона светилось мёдом в лучах заката и как он улыбался, обнажая дёсны. Ему не хотелось, чтобы это прекращалось. Ему хотелось схватить его и очень крепко сжать, чтобы никто другой не смог до него добраться. Какие-то животные позывы, желание огородить и защитить, пусть никакой опасности и не было. В прошлых отношениях этого не случалось. Был интерес, но такая привязанность в нём проснулась впервые.     На самом деле, из-за этого Минхо ещё не совсем понимает, что собой представляют их отношения, что они значат, что поменялось. Встречи где-то – это одно, но они же фактически уже живут вместе, под одной крышей. К тому же, Джисон не с Хэбёля. Вдруг он захочет вернуться на материк? Ему может надоесть сельская жизнь. Ему может надоесть съёмный дом, он может захотеть уединения. А если он останется, то правильно ли будет брать с него деньги при обновлении контракта? Фактически, это ведь сожительство, это будет и его дом тоже, а сам Минхо не платит аренду, так как это дом его семьи. И на семью обычно готовят, Минхо не против готовить для него, как для себя, но как это будет выглядеть со стороны других? И какое должно быть тогда разделение обязанностей? Джисон захочет помогать ему в огороде на постоянной основе? Ведь это будет общее хозяйство.     Понятное дело, что он уже заглядывает слишком далеко. Однако Минхо не может об этом не думать, так как он домовладелец со своим огородом и своими обязанностями, у него есть определённые стандарты и требования. Джисон говорил про серьёзные отношения, но как он сам их видит? Конечно, это то, что придёт с опытом. Надо притереться друг к другу на новом уровне, привыкнуть, где-то подстроиться, выработать общий ритм. Они оба должны понять подходит ли им это, смотрят ли они в одну сторону. Если так подумать, то начать отношения – это капля в огромном море. Физические аспекты этого понятны, физическая близость понятна, но это тоже лишь маленький пруд, который может засохнуть без должного ухода и приверженности. Превратить этот пруд в море – вот это уже долгая, кропотливая и весьма сложная работа. И без опыта оценить её размах пока что сложно.     Минхо споласкивает швабру, выжимает тряпку и оставляет ведро у стены веранды. Солнечный свет, пробивающийся сквозь облака, ложится мягкими пятнами на пол, отражаясь от влажной поверхности и делая доски чуть темнее и насыщеннее, словно дерево впитывает в себя лето. Воздух становится плотным, наполненным морской солью, влажным песком и лёгким запахом чистоты после мытья. Минхо медленно выпрямляется, разгибая спину, и выдыхает. Всё вокруг наконец-то выглядит опрятно и спокойно, как ему нравится - ни следа хаоса, ни намёка на беспорядок, лишь равновесие, в котором можно собраться с мыслями.     Он направляется к гаражу, чувствуя под босыми ступнями шероховатые холмы песка, проходит в сарай и, толкнув тяжёлую дверь, открывает пространство, наполненное слабым ароматом резины, металла и старой древесины. Влажный воздух мгновенно налипает на кожу. Минхо обходит машину, привычным движением касаясь крыла, как будто проверяет, всё ли на месте, и затем распахивает поскрипывающие ворота. Вскоре ненадолго заводится двигатель. Минхо выезжает на бетонную площадку снаружи и вновь глушит мотор. Вода с шипением бьёт по кузову, рассыпаясь мельчайшими брызгами, а солнце, выходящее из-за облаков, ловит их в воздухе, превращая в крошечные вспышки, когда он обходит автомобиль со шлангом в руках, чтобы смыть верхний слой грязи. Сначала пыль и песок стекают мутными полосами, затем поверхность очищается, отражая его силуэт и переливы неба. Потом в ведре пенится ароматное средство и приходится перейти на специальную ворсистую тряпку. Он моет машину медленно, размеренно, с тем вниманием, с каким обычно относится ко всему, что принадлежит ему, потому как в его картине мира каждая мелочь имеет значение. Коврики тоже вытаскиваются и тщательно промываются, панели протираются от пыли, окна тщательно надраиваются.     Когда спустя час блестящие боковины наконец сверкают в свете, Минхо оставляет машину сушиться на ветру, а сам возвращается в дом, где воздух теперь ощущается прохладнее. Он открывает холодильник, достаёт кувшин с лимонадом, на стенках которого поблёскивает конденсат, и наливает себе стакан. Лимонная кислинка приятно обжигает язык, возвращая силы. Минхо садится на стул, чувствуя, как усталость постепенно растекается по телу, делая движения ленивыми, но спокойными. Сквозь приоткрытые окна слышно, как пенится море, как на ветру хлопают занавески, а где-то над домом кричат бестолковые чайки.     Через несколько минут он поднимается на второй этаж. Ступени тихо поскрипывают, когда он идёт по ним, чувствуя, как с каждым шагом дом словно замирает, становясь чуть тише, будто подстраивается под его ритм. Коридор встречает лёгким запахом древесины и пыли, осевшей на полке у стены. Минхо доходит до конца, открывает дверь в кладовку и задерживает дыхание на секунду - воздух здесь плотный, чуть затхлый, с ароматом старых коробок, сухого мыла и металлических банок. Он достаёт телефон, открывает заметки, где у него аккуратно записаны все позиции запасов, и начинает сверять. Перебирает мешки с рисом, проверяет, сколько осталось соевого соуса, соли, муки, оглядывает полки с домашними консервами. Его движения точны, сосредоточены, как будто в этом тоже есть свой порядок, своё спокойствие, в котором можно спрятаться от шумной жизни с постояльцами.     Он делает пометки в телефоне: «картофель - 5 кг, соль - закончилась, мыло – купить другое, тряпки для кухни - заменить». Всё просто, буднично, но именно такие дела дают ему ощущение контроля. Минхо уже собирается закрыть заметку, когда сквозь приоткрытое окно, ведущее на сторону сада, доносятся обрывки голосов. Сначала он не придаёт значения, но голоса становятся различимее, и тогда он подходит ближе. Ветки яблони покачиваются под ветром, листья шелестят, а под деревом, в тени, он видит две знакомые фигуры. Хёнджин сидит, привалившись к стволу и теребя кольцо на длинной цепи, которое всегда носит на груди, а рядом, закинув руки на согнутые колени, сидит Чанбин. Оба выглядят так, будто им абсолютно нечего делать, но именно этим они и довольны, проводя вечер после короткого рабочего дня вместе. Хёнджин смеётся, запрокидывая голову, солнечные блики цепляются за длинные волосы, а Чанбин, не удержавшись, что-то резко бросает в ответ, заставляя первого хлопнуть его по плечу. Через пару секунд они успокаиваются и замолкают, утопая в криках заполонивших сад цикад. Что-то в атмосфере чуть меняется, как будто специально откладывалось и оттягивалось, чтобы не бросаться сразу с места в карьер. - Так и что? Звонил маме?     Вопрос Хёнджина заставляет Минхо недоумённо нахмуриться. Он думал, что Чанбин полностью обрубил связи с не принявшими его родителями. Пальцы максимально медленно и аккуратно надавливают на створку окна, расширяя тонкую щель, пускающую в кладовку звуки в более чёткой форме. Не то чтобы он подслушивает. Нужно просто слегка проветрить помещение. - Ага, - Чанбин вздыхает и сцепляет пальцы в замок. - И что она? - Бате сделали операцию, отходит. Вроде всё нормально. Жить будет. - Ты сказал, что можешь приехать? - Да. - И? - Что «и»? Как обычно. - В смысле? Даже когда он чуть ли не при смерти валяется? - Видимо даже это не такой повод, чтобы в глаза мне посмотреть, такому убогому. Мама…     Чанбин собирается продолжить, но вдруг сам себя обрывает и грузно выдыхает через нос. Лицо с грубоватыми чертами мрачнеет, что ему не то чтобы свойственно. Он поджимает губы и смотрит куда-то вниз, где по траве скачут кузнечики. Волевой рыбак, которого не пугают суровые ветра, штормы и острые крюки, словно сжимается, отпуская из рук штурвал, позволяя лодке сбросить лихой темп. Минхо ощущает себя почти некомфортно, тайком наблюдая за этим сверху и ловя моменты слабости обычно сильного человека, привыкшего не показывать свою уязвимую сторону, которая у него есть, как и у любого живого человека. - Что она сказала, Бин? – Хёнджин, чьё извечно озорное лицо заостряется, внимательно смотрит на него и кладёт ладонь ему на предплечье. - Что я и так опозорил свою семью своей сраной содомией и что если я приду к ним на порог, не раскаявшись и не умоляя о прощении, то батя даже на последнем издыхании вскочит и прикончит меня за все грехи. - Пиздец. А не пойти бы им всем на хуй тогда?     Чанбин на это лишь криво усмехается. Солнце подсвечивает тонкую полосу шрама на левой руке. Несмотря на внушительную фигуру грустный взгляд выдаёт полыхнувшую внутри боль, которую обычно никому видеть не положено. Он особо не распространяется о своей семье, не выносит свои проблемы на всеобщее обозрение. Но, видимо, одному человеку всё же позволено это видеть. Тому самому, перед которым не страшно быть настоящим, кто точно не воспользуется этой очевидной слабостью. Которому, возможно, хочется показать свою израненность, чтобы почувствовать поддержку. - Бин, я знаю, что нельзя просто взять и забить на всё это хер, потому что гены ногтем не прижмёшь. Это твоя семья, да. Но только по крови. Они уёбки. Они буквально отказались от тебя и из-за чего? Из-за того, что тебе нравятся не девушки? Это же долбоебизм в чистом виде. - Ну, для них это важно. - А мне важно, чтобы ты был здоров и счастлив. И пацанам с виллы тоже. Тем, кому на тебя реально не насрать. Похуй, что эта твоя родня там говорит. У тебя теперь своя семья. Да? Она важнее.     Ладонь Хёнджина опускается на чужую щеку. Чанбин позволяет повернуть своё лицо к нему, после чего обхватывает его ладонь своей и кивает. - Да, Искорка. Ты мне важнее всех. Без тебя я бы уже нахрен кинулся в море.     В следующую секунду Чанбин ойкает и болезненно морщится. Потому что по его лбу прилетает яростный шлепок. - Чтоб я этой хуйни больше не слышал, понял меня? Живи, сука. В море он кидаться собрался, я тебя с того света нахер достану. - Какой ты у меня добрый, - Чанбин глухо посмеивается на подобные «нежности». - А то как же. Надо будет, я этим твоим хероверам пойду пропишу за то, что говном тебя поливают. Пусть потом хоть на коленях приходят ползать – на порог не пущу, мразей. У нас будет свой дом, своя семья, а они пусть ужрутся там своими заветами. - Честно, я иногда тебя боюсь. - И правильно, меня лучше не злить, я не только танцульки танцевать умею. Пошли все на хер, у тебя есть я, слышишь? Всегда буду. Каждый день молись там своему Посейдону за меня. - Молюсь постоянно.     Чанбин кивает и издаёт глухой смешок, улыбаясь. Он берёт Хёнджина за пальцы и затем поочерёдно целует каждую ладонь с тыльной стороны. Глубокие угольные глаза смотрят признательно, не скрывая своего обожания и полного доверия. Удивительно, как такой крепкий и с виду суровый мужчина едва ли не в ногах валяется у приехавшего с материка танцора с тонкими запястьями и шпильками в волосах. Хёнджин какое-то время смотрит на него, после чего вытягивает руки и тянет на себя, обнимая. Чанбин утыкается лицом в его шею, глубоко вдыхая и обхватывая его за талию, теряясь в пахнущих персиками волосах, отпуская себя и позволяя себе просто забыться. И хотя ранее Хёнджин сделал намеренно надменное лицо, переведя всё в шутку про мольбу, когда он обнимает Чанбина, то скидывает контроль со своих мышц. Лицо становится озабоченным, глаза чуть печальные. Видимо, ему обидно и больно за дорогого сердцу человека. А он ничего не может сделать с этой ситуацией. Разве что быть рядом. Глаза закрываются и Хёнджин прижимается к нему плотнее, поглаживая рукой по крепкой спине.     Спина Минхо откидывается к стене у окна, полностью скрывая его в тени. Губы поджимаются, пальцы беззвучно постукивают по шву между досками. Он явно не должен был этого слышать. Разговор слишком личный, предназначенный только для них двоих. Тем не менее, из памяти его уже не сотрёшь. Минхо не особо чувствительный и чужие отношения его не интересуют. Однако что-то в увиденной сцене заставляет задуматься крепче и на пару минут просто замереть в тишине кладовки, плотно закрыв окно, чтобы случайно не выцепить что-либо ещё.     Поначалу он не воспринимал их отношения серьёзно, эти мужчины были буквально из разных миров. Казалось, что дальше курортного романа это не зайдёт. Время шло, они притёрлись и как будто состыковались теми своими выбоинами, которые идеально друг друга дополняли. Словно все эти года специально затачивались острыми ветрами для соответствующей формы. Стало понятно, что у их отношений скорее всего будет продолжение. Но со стороны всё это в любом случае выглядело как что-то лёгкое, воздушное, игривое. А сейчас Минхо раздумывает о том, кем именно они друг для друга стали, какую роль играют в жизнях друг друга. У каждого из них свои проблемы, свои мысли, чувства. И им явно пришлось научиться совмещать их во что-то общее. Они знают о личных делах друг друга, о болезненных моментах, о тревогах, о переживаниях. И являются друг для друга поддержкой. Человеком, к которому можно прийти в разбитом состоянии, выложить всё как есть и не почувствовать угрозы, либо стыда. Окружение не знает, через что они вместе проходят, знают только они двое. И это требует высшего уровня доверия. Гораздо более высшего, что просто снять перед другим человеком свою одежду. Ведь это не так уж и сложно. А вот буквально содрать перед ним свою кожу и предстать с голой душой – вот это уже требует в разы больше смелости и привязанности.     Минхо не то чтобы открывает для себя новую истину, это вроде как очевидный и понятный факт. Но раньше он никогда не перекладывал его на себя и не обдумывал так близко. Теперь же, когда ему нужно найти себя в новой роли и понять, что есть серьёзные отношения, он обдумывает всё это более точечно и вдумчиво. Хотел бы он, чтобы Джисон мог прийти к нему и рассказать абсолютно всё? Свои страхи, секреты, свою боль. Да. Наверное, всё-таки да. Минхо не знает, что бы он мог ответить. Но он бы постарался сделать всё так, чтобы Джисону было комфортно. Чтобы он его не боялся. Потому что он не хочет делать ему больно.     В воздухе повисает густая тишина, в которой слышно только, как за стенами дома ветер проходит по траве, шелестит ветвями, цепляется за черепицу. На небе расплываются тяжёлые облака, крадётся торопящееся к горизонту солнце, и тени медленно растекаются по двору, превращая белую гальку у крыльца в пепельно-серую. В кладовке становится душно, и Минхо отстраняется от стены, чувствуя, как сдвигается где-то внутри привычная ось. Словно что-то невидимое щёлкнуло, заставляя его яснее осознать простую вещь - уязвимость, от которой раньше хотелось отворачиваться, оказывается, не слабость. Она делает всё ближе, теплее, реальнее. Он выдыхает, проводит рукой по лицу и потом выходит в коридор, где по полу стелется мягкий свет из приоткрытой двери.     Минхо спускается по лестнице, где скрип каждой ступени тонет в ровном дыхании дома. Воздух становится плотнее, тянет влажной прохладой, будто стены впитали в себя всю морскую сырость последних дней. Внизу тихо, пахнет порошком, чистящими средствами и чем-то металлическим - прачечная встречает его звуком едва слышного капания воды из крана. Он привычным жестом подкатывает рукава, подходит к стеллажам и проверяет аккуратно сложенные стопки белья, полотенец, постельных комплектов. Отмечает в заметках, что пора заменить пару старых простыней, потом берёт тряпку, ведро, и принимается за уборку. Мягкий гул воды перемешивается с запахом лимона и хлора, отражаясь эхом от кафельных стен. Он тщательно проходится по швам между плитками и наносит густое средство от плесени, чувствуя, как воздух становится чуть резче, будто даже дышать приходится медленнее, чтобы не вдохнуть слишком много.     Закончив с муторной, но обязательной в их климате работой, Минхо выпрямляется, вытирает лоб тыльной стороной ладони и выходит на улицу. Его сразу встречает лёгкий морской ветер, пахнущий нагретым песком и пряной травой. Во дворе пусто, Хёнджина с Чанбином нигде не видно, похоже, те уже разошлись по своим комнатам. Он проходит между грядками, подбирает металлическую миску и начинает собирать малину, осторожно отгибая ветки, чтобы не зацепиться за шипы. Ягоды мягкие, чуть переспелые, сладкий сок пачкает пальцы. Затем он тянется за помидорами, ещё тёплыми от дневного солнца, рвёт зелёные стручки гороха, потом вытаскивает несколько луковиц - запах земли и свежести смешивается в едва терпком аромате.     Постепенно сад начинает темнеть, свет тускнеет, и облака, густые и тяжёлые, будто сползают ниже. Минхо возвращается в дом, ставит миску на стол и принимается за привычную рутину. Нарезает репчатый лук тонкими кольцами, добавляет уксус, щепотку соли, немного сахара, перемешивает, чтобы всё пропиталось. Остальные овощи раскладываются по контейнерам и убираются в холодильник. Движения становятся размеренными, почти автоматическими - в этом есть своя тишина и порядок, то, что помогает голове отдохнуть.     Минхо снова выходит в сад, где уже начинает сгущаться вечер. Воздух свежеет, с моря доносится мерный рокот, пахнет солью и тёплой травой. Минхо берёт лейку, набирает воду из дождевой бочки и струя воды с лёгким шипением ударяет в клумбу. Поливка тянется долго: он проходит вдоль всех рядов, смотрит, как по листьям скатываются капли, блестящие в сером свете, рыхлит лунки, дёргает короткие сорняки, где видит. Закончив, Минхо выключает воду и садится на ступеньки крыльца, чтобы перевести дыхание. Под ним тёплое дерево, под ладонью гладкая поверхность, на небе первые огрызки звёзд прячутся между облаков, подсвеченных тыквенными лучами заката. Минхо откидывается назад, закрывает глаза и просто дышит. Морской воздух прохладен, свеж, и кажется, что с каждым вдохом он вымывает изнутри усталость очередного рабочего дня. - Всё батрачишь?     За спиной раздаётся голос Джисона. Минхо оборачивается и видит, как тот, закрыв за собой дверь, едва ли не со скулежом потягивается, привставая на носках. Футболка оголяет линию живота. - Огород сам себя не польёт. - А автоматическая поливка? - Говно это всё. Везде разное количество воды нужно, машина за такое не шарит. - Куда этим железкам до нас? - Именно. Бесполезные микросхемы. - Как землёй вкусно пахнет. - В тарелку тебе наложить? - Обойдусь.      Джисон смеётся на подобное предложение. Он шлёпает босыми ступнями по веранде и тоже садится на крыльцо, вытягивая ноги. Запах тропических цитрусов пробегается по лицу. - Как уроки? - Сказочно. - Сказочно уебански? – фыркает Минхо. - Не то слово. Повторяешь одно и то же, блять, как дебил, толку никакого. Уже и так объясняешь, и так. Говорю: «Посмотрите в тетради, мы в прошлый раз записывали это правило». Он говорит, что там ничего такого нет, мы этого не проходили. Я скидываю ему, блять, сообщение из нашего же чата. «Ой, наверное, не записал». Сука, а что ты делал тогда? В жопе пальцем ковырялся? Я не могу с них, - Джисон с шумом закатывает глаза, мотая головой. – Нахера разбираем, нахера учим? Нахер записывать, да? Само как-то запомнится. Идиоты, боже, бестолковые, безответственные, ленивые. - Ты как моя училка из шараги, - Минхо гулко посмеивается, слыша знакомые высказывания. - Ну а что? Я, блять, реально понимаю своих преподов. Ладно в школе, тебя заставляют там учиться, хорошо. Но когда ты за свои бабки к репетитору ходишь, смысл ебланить? Ты платишь, чтобы тебя учили, а ведёшь себя, как тупорылый пятиклассник, который пытается контру списать. Короче, в пизду их всех.     Джисон отмахивается рукой. Спина устало горбится, пальцы скребут горячую голову, ероша волосы. Видно, что рабочий день выжал из него значительное количество энергии. Честно говоря, Минхо не может представить, как он вообще так каждый день работает. Каждый день общаться с людьми, разбирать их ошибки, отвечать на тупые вопросы, объяснять всё по сто раз. Работа в огороде кажется проще. Там всё понятно. Возможно, на тяжелее физически, но зато ни от кого не надо зависеть, можно двигаться в своём темпе, делать всё так, как захочется, думать о своём. Минхо другой жизни и не знает. Он умеет только следить за домом, контролировать постояльцев и ухаживать за садом. Странно представлять, как может быть по-другому.     Плечу вдруг становится тяжелее. Подвинувшись ближе, Джисон опускает на него свою голову, чуть щекоча шею волосами. Тонкий луч засыпающего заката золотит медовую кожу. - Внимания хочешь? - Ага. Отсыпь порцию.     Это вызывает тихий смешок. Немного подумав, Минхо выгибает руку и приобнимает его, давая устроиться на своём плече плотнее. Действие как будто автоматическое. Не отстранить, а подпустить ближе. Он подустал после физической работы по дому и в огороде, но вес Джисона ощущается приятно, не отягощает. Наоборот, словно в очередной раз заполняет какой-то пустой промежуток внутри. Делает краски на острове ярче. - Может мы поговорим? - О чём? - О нас.     Минхо замирает на секунду. Во-первых, странно осознавать это «нас» в отношении себя. Во-вторых, тема непонятная, сложная, почти даже пугающая. - Говори. - А ты сам хочешь это обсудить? - Ну… не знаю. Я не знаю, что обсуждать. Не умею я словами. - Это понятно. Я тоже. Ну, точнее, я понимаю, что это тяжело. Но мне, допустим, не то чтобы как-то некомфортно про это говорить, я не скрываю какие-то там свои чувства. Мы же типа это выяснили.     Руки Джисона, устроенные на коленях, время от времени приподнимаются и жестикулируют в такт словам. Минхо кивает и молча угукает, показывая, что слушает, но не находясь со словесной реакцией. - В общем, я хотел узнать, как ты видишь отношения в принципе. Что ты от них ждёшь. Знаю, это такая щекотливая тема и как будто это что-то очевидное, но просто я хочу с порога всё прояснить. А то у меня было такое, что ты видишь всё так-то, а у человека вообще в голове другое. Может это возраст, не знаю. Но как-то не хочется уже наугад тыкаться и проверять сработает или нет.     Так он тоже об этом думал. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Разве что Минхо казалось, что Джисон относится к этому проще, не так сильно копается в своей голове, как он. Но, видимо, прошлый опыт и какие-то личные устои подталкивают его к тому, чтобы лишний раз всё обдумать и прийти к чему-то более чёткому. - А ты сам как это видишь? Мне… будет проще, если ты начнёшь. - Я? Хм… - тянет Джисон. – Скажу банальную вещь, но я хочу, чтобы не было каких-то… назовём это стоп-факторов. В том плане, что я бы хотел, чтобы ты просто, ну, вёл себя так, как идёт. Не подбирал слова там, не просчитывал какие-то действия. Типа, чтобы просто делал так, как хочется. Был собой. Мог стопорнуть меня, если что-то не нравится. Или, ну… наоборот, мог сказать, что что-то нравится. Если мы уже так далеко заглядываем. Короче. Мы просто живём свои жизни, но как бы вместе. Обсуждаем свои дела, проблемы. И я не против, чтобы ты меня как-то трогал. Знаю, звучит, конечно, с таким не очень подтекстом, как будто, но я к тому, что меня такое не смущает, у меня нет каких-то там рамок, сроков и так далее. Просто чтобы ты знал. Я тебе доверяю. Я не против. - Хорошо, буду знать, - Минхо выдыхает со смешком. – Мне особо нечего добавить. Аналогично. Я… мне не насрать. Я знаю, что херово это всё выражаю. Но я правда… мне комфортно, когда ты крутишься где-то рядом. - Да уж, формулировки у тебя шикарные, - Джисон беззлобно усмехается. – Я понял. Мне тоже. Мне спокойно с тобой. И я не прошу, чтобы ты как-то там менялся, что-то выдавливал из себя. Я понимаю, что ты по-другому функционируешь. Просто не закрывайся от меня. Я хочу, чтобы я был для тебя человеком, к которому ты можешь всегда прийти с чем угодно. Придёшь в первую очередь. И наоборот. Чтобы я мог прийти к тебе. Это для меня главное. - Ты можешь. Я не против. Я могу выслушать. И помочь так, как смогу. Придумать что-то. В общем, я считаю, что для нас обоих это должно ощущаться, как что-то, что помогает, отчего становится легче, а не как какая-то работа или сраные шахматы, где всё надо заранее продумывать. - Да, я тоже так думаю. Так что, есть что-то, с чем я могу тебе сейчас помочь? Хочешь облегчить душу? - Вообще есть. - Да? Что? Давай выкладывай. - Надо лук зелёный на лепёшки настругать. - Чего? Лук? – Джисон приподнимает голову. – Блин, тут такой момент, я думал ты мне какой-то секрет откроешь, а ты про лепёшки. - Так лепёшки надо готовить, время уже. Или что, это уже не считается? Задушевные разговоры – это ты с радостью, а помочь мне на нас же пожрать приготовить – это уже тебе не катит? – с вызовом фыркает Минхо, вскидывая брови. - Да нет, я же… я просто думал, что у нас тут как раз задушевные разговоры, все дела. Ладно, лепёшки, так лепёшки, пошли, без проблем.     Вскидывая руки в сдающемся жесте, Джисон встаёт, демонстрируя всю свою готовность влиться в бытовые дела. Минхо на это усмехается, тоже выпрямляется и, скинув калоши, шагает к двери. Ему тяжело даются слова и обсуждения, это что-то чуждое, непонятное, заставляющее открываться слишком сильно. Однако он старается. По крайней мере, определённые вещи уже стали чуть более понятными. Остальное наберётся с опытом. Сад не вырастет за окном за одну ночь, за ним тоже нужно уметь ухаживать, учась на своих ошибках. Вопрос лишь в том готов ли человек в это вкладываться.     Поравнявшись с Джисоном, Минхо молча цепляет его пальцы своими и первым проходит в дом, ведя его за собой. Позади расцветает довольная улыбка, пальцы сжимаются в ответ. Последний тыквенный луч скользит по закрывшейся двери виллы и скрывается за очертаниями сотканного из чернил Корабельного Утёса.